Текст книги "Любимая мартышка дома Тан"

Автор книги: Мастер Чэнь

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Но никакой чистильщик не мог бы видеть эпизод с Удай-Бабой. Более того, моего приземления на голову Удай-Бабе не видел, как мне до сего момента казалось, вообще никто.

Как насчёт самого Удай-Бабы, который всегда вызывал у меня подозрения? Но он не мог иметь понятия о свитке. И он вообще не заходил в ту ночь и наутро после неё на наше подворье, к тому моменту полное очень насторожённых и рассерженных людей.

Только один человек имел возможность увидеть все три описанных полководцем факта один за другим.

И это был очень интересный человечек. Он, как минимум, обладал удивительным талантом бегать вслед за мной по крышам, да ещё и так, что я в какой-то момент погони его уже не замечал. И другими талантами, связанными с физической ловкостью и редкой дерзостью.

И была только одна разумная и понятная причина для того, чтобы этот мой спаситель затем незаметно последовал за мной вплоть до подворья – да что там, обогнал меня на этом пути, срезав несколько углов своими прыжками по черепице. Но от меня при этом таился.

Попросту очевидная причина.

Спасибо, братец мой Рокшан, за интересные сведения.

Оставалось, правда, немало других вопросов. Зачем именно было полководцу тратить силы своей, пусть и не слабой, столичной шпионской сети именно на меня?

Впрочем, мне пока не следовало по этому поводу огорчаться. В конце концов, этот его ночной посланец спас мне жизнь.

В сочетании с нерешённой загадкой войлока и с проблемой странной реакции Рокшана на моё появление ответ на все вопросы был не так уж сложен, надо было только потратить чуть больше времени на его поиски.

Но я тогда слишком спешил донести до дома уже разгаданные загадки и отметал все прочие как второстепенные.

И через несколько месяцев эта поспешность чуть не стоила мне жизни.

ГЛАВА 12
НЕЖНАЯ ОСЕНЬ ЧАНЪАНИ

Толстая дама катила мне навстречу в подпрыгивающей коляске в сопровождении двух скромных, как мышки, служанок на осликах. Округлые щеки превращали глазки дамы в щёлки, а лицо лишено было какого-либо выражения, – но уложенная тремя валиками причёска её сияла узорными серебряными шпильками с проблесками зелёного нефрита, а от розово-сине-жёлтых шёлков широких одеяний рябило в глазах. Так что дама в целом выглядела очень респектабельно; ну а притороченные к сёдлам осликов разнообразные полезные предметы делали моё уважение к ней попросту безграничным: несколько бамбуковых коробок для еды, веер и мухобойка на длинной ручке, скатанный в трубочку коврик… в общем, дама очевидно следовала из столицы в юго-восточный пригородный парк, известный крытым переходом из башни Хуаэлоу в громадный лотосовый сад. В то время как я, покрытый пылью, ехал ей навстречу, приближаясь к укреплённым кирпичом и камнем земляным стенам столицы высотой в два человеческих роста.

С Чанъанью что-то произошло за время моего отсутствия – она как будто проснулась после удушливой летней жары и с радостью обнаружила, что скоро наступит – да что там, уже наступила, – нежная осень с её стоящими гроши золотыми плодами.

Площадь у ворот на востоке столицы гудела от весёлого народа, по внешним признакам не имеющего никаких особых занятий, но не испытывающего от этого ни малейших затруднений. Все колесили куда-то или ехали верхом, в золотом воздухе над ароматными дамскими причёсками кружились одинокие весёлые пчелы, а в квартале гастрономических удовольствий Чанлэ стало, на первый взгляд, вдвое больше уличных кухонь. И вчетверо больше толстых чиновников и просто гуляк, готовых схватить с лотка палочку, унизанную какими-нибудь глазированными райскими яблочками, чтобы слегка размяться перед дневной трапезой.

Я погладил Мышку по тёплой бархатной щеке, и мы с ней, вынырнув из тёмной прохлады ворот под башней, начали неторопливо продвигаться по относительно тихой, обсаженной тополями улочке среди паривших на уровне моего пояса разноцветных зонтиков с бамбуковыми перепонками и чёрных мужских шапок самых причудливых фасонов. Я украдкой заглядывал в прятавшиеся под зонтиками напудренные лица с озорными глазами и не мог сдержать счастливой улыбки. Некоторые улыбались мне в ответ и даже чуть поворачивались в мою сторону.

Весь мир уже много десятилетий смотрел в сторону Чанъани, но сама Чанъань смотрела разве что на новые чудеса Запада – ещё более острые блюда из Фарханы, ещё более звонкие цимбалы или скрипки из Кучи. Империя жила безмятежной жизнью. Лишь лёгкий ветерок шевелил серо-зеленоватые конские хвосты ив, стороживших неторопливые буро-зелёные воды канала вокруг стены чиновничьего Императорского города.

Город, откуда страной управляли уже почти двадцать столетий, был городом двух миллионов добрых людей. Они с искренним восхищением рассказывали друг другу о чудесной «садовой повозке» красавца премьер-министра Ян Гочжуна, представлявшей собой многоэтажную горку, каждый ярус которой был усажен цветами и маленькими деревцами. Повозка ехала по улицам ради увеселения публики и медленно вращалась, а чанъаньцы, завидев её, вытягивали шеи и улыбались.

С такой же улыбкой они рассказывали о новой выходке одной из двух сестёр драгоценной наложницы Ян – не помню, которой; эта экстравагантная дама сверх оговорённой платы плотникам за возведение её нового дворца в столице отдала им чашу, доверху наполненную драгоценной тохаристанской ляпис-лазурью.

И все с живым интересом пересказывали слухи о новых рецептах пилюль бессмертия, которые волшебники – даосы привозили Светлому императору. То, что человек семидесяти с лишним лет до сих пор отлично себя чувствует, развлекается с ветреной и прекрасной гуйфэй Ян и отлично играет на лакированном кучанском барабанчике – туки-туки-тук пальцами среди сладких вздохов десятков лютен и скрипок – это всем казалось нормой. Бессмертие? Почему бы и нет. Кожа лица у пациента, принявшего одну из пилюль, становится как у новорождённого младенца, и после этого у тысяч и тысяч людей появляется надежда тоже жить вечно. В наш прекрасный век возможно все.

Я придержал Мышку, размышляя: не прогуляться ли среди задумчивых ив у берега канала в весёлом квартале Пинкан? Или попросту поехать домой, в тишину и лень, и проваляться в постели весь день и ещё ночь?

Странно, но впервые за многие месяцы я подумал о том, что мой дом – здесь и что я искренне к нему привязался.

Однако стены Восточного рынка уже маячили за кронами деревьев.

Ещё у порога, ещё в седле, когда с меня только пытались стряхивать пыль, мне начали сообщать счастливую весть: вскоре после моего отъезда к нам въехала буквально повозка денег под конной охраной. А потом, вьюк за вьюком, подчиняясь моему заранее отданному приказу, надоевший всем войлок начал покидать склад и отправляться на северо-восточную границу, с её голыми равнинами и угрюмыми воинами.

Торговый дом неожиданно стал ещё богаче.

Встречать меня сбежались все. Сангаковы люди с почтением приняли у меня уздечку Мышки, сообщили, что красавец ферганец уже не первый день ждёт меня для парадного въезда домой. Мышке льстиво пообещали выдать порцию изюма с миндалём, якобы любимого угощения коней персидских правителей прежних эпох. Курьер на ослике немедленно был отправлен к моему дому, чтобы там ждали меня к вечеру.

Ханьцы – письмоводители, руководимые Маленьким Ваном, предприняли неудачную попытку провести меня на почётное место в «Золотом зерне» под руки, как будто я был императором или прародителем семейства. Я кланялся им, прижав руку к сердцу, но локти свои держал от них подальше.

Начиналось время обеда, и каждая лежанка была уже полна народу: под цветными тканями прятались от солнца согдийцы в колпаках, персы в тёмно-зелёных одеждах, столичные чиновники и просто рыночные бездельники в шелках разного качества и цены. Пряные запахи начинали просачиваться из кухонь, кружа собравшимся (в том числе и мне) голову.

Главным встречающим, конечно, был Сангак, повелитель «Золотого зерна» (плюс ещё нескольких ресторанчиков самаркандской и – как выяснилось к моему немалому удивлению, – уже и кашмирской кухни Восточного рынка).

Он встречал меня, торжественно держа на вытянутой – целой, правой-руке невиданную и странную штуку: не миску-касу, а нечто почти плоское, снабжённое снизу двумя керамическими подставочками. По краям этой почти-миски шершавилась неровная серо-зеленоватая кромка обожжённой глины, а чуть выгнутая внутренняя часть странного столового прибора была абсолютно гладкой, матово-чёрной, и по этой черноте разбегался узор из еле заметных трещинок.

Одинокий самаркандский абрикос, лежавший на этом чёрном ложе, казалось, светился изнутри тёплым золотым огнём.

К Сангаку рысью подбежал служитель и пальцами, окутанными тончайшим белоснежным батистом, почтительно разломил абрикос на две половинки, снова уложил его на чёрное донышко и скрылся в глубинах кухни.

Косточка внутри этого чуда была сухой, а на сахарном изломе полупрозрачной медовой половинки на моих глазах вспухла крошечная капелька сока.

Я положил одну половинку на язык и почувствовал медовую прохладу – Сангак держал абрикос на льду.

– Посмотрите на эти плоские мисочки, хозяин,– я заказал их у гончара специально для «Золотого зерна». В общем-то это такие подносики для маленьких кусочков без соуса, на чёрном еда смотрится невероятно! И для каждого из наших ресторанов я придумал свой цвет донышка: есть золотистый, есть нежно-синий. Но внешне все похожи друг на друга. Расходы, кстати, окупились за два дня. Вы не представляете, хозяин, как хорошо идут клиенты сейчас, когда спала жара! Они едят и едят, и остановить их нельзя! – развлекал меня тем временем разговорами счастливый хозяин котлов, жаровен и лежанок.

И это говорит бывший воин и мой начальник охраны, подумалось мне. Многие из моих предков, столетиями выстраивавших торговый дом, отправили бы такого человека домой следующим же караваном без объяснения причин. И это – в лучшем случае. Но я, боровшийся со струйкой сока на подбородке (служитель уже нёс мне кусочек белой ткани), лишь кивал, пытался сдержать блаженную улыбку и думал: «Бог Небесный добр к этому человеку, но обязательно ли было терять руку, чтобы найти новую жизнь и новую, более чем мирную профессию?»

Застенчиво подошла Меванча, склонила в поклоне свой острый носик и сверкнула на меня миндалевидными синими глазами.

– Я бы станцевала для вас прямо сейчас, господин, но у меня выступление в цирке на Западном рынке. Вы как раз отдохнёте, и стоит вам только пожелать – и я станцую для вас перед закатом, – сказала она.

И, повинуясь моему благосклонному кивку, понеслась к ждавшему её у выхода ослику. Свита с гонгами, барабанами и прочими инструментами стояла там же в нетерпении.

Потом настала очередь Маленького Вана. Его письмоводители провели меня к столику, где Ван ждал, кланяясь. На столике были разложены кисти, маслянисто отсвечивала лужица туши в углублении плоского камня, и был уже раскручен и прижат к столу каменными резными фигурками девственно чистый свиток бамбуковой бумаги.

– В честь вашего долгожданного приезда, хозяин, позвольте мне поднести вам эти двадцать иероглифов, – сказал талантливый юноша, не без хорошо скрытого ехидства поглядывая на меня весёлыми глазами.

Я не опозорился – сказав Вану несколько ласковых слов, принял серьёзный вид и замер, сложив руки на груди.

Мёртвое молчание установилось в радиусе нескольких шагов – другое дело, что вокруг этого почтительного круга из разных точек двора раздавалось счастливое «о-о-о» и «а-ах»: служители вынесли снятое с углей нежнейшее баранье мясо на рёбрышках и поливали его на глазах у всех гранатовым соком. Ну, а за пределами Сангакова царства рыночная толпа и вовсе гудела, как в разгар битвы.

Маленький Ван стоял, зажмурившись, с лицом, как у бодисатвы или самого Учителя Фо. Потом он сделал глубокий вдох, выдох – и взял в руку большую кисть, и ещё придержал правую руку левой для прочности.

Стояло заворожённое молчание. Мой письмоводитель окунул кисть в черноту туши, подержал её там, чуть повернул и медленными и уверенными, как ход каравана, движениями начал покрывать свиток простыми чёрными иероглифами квадратного уставного письма.

На лицах грамотных ханьцев, глядевших на свиток, забрезжило понимание, но они сдерживались, ожидая моей реакции. Мне, по сути, была оказана действительно большая честь – красивый жест Вана означал, кроме прочего, что местные работники моего торгового дома знают о моей невиданной, с их точки зрения, способности читать здешнюю письменность, и ненавязчиво показывают мне это, делая таким образом комплимент. Хотя я не сомневался, что надпись будет несложной.

Я мог бы вежливо принять подарок, попросив отнести его ко мне в дом для более серьёзного изучения.

Но в этот прекрасный день я как будто летел на мощных крыльях-мне казалось, что я могу все. И когда Ван со вздохом закончил священнодействие – на его остром носике повисла капелька пота, – я подошёл и стал с ним рядом, набрал в грудь побольше воздуха и попытался погрузиться в мир этих знаков.

– Четыре строчки,– сказал я как бы сам себе, и все замерли и вытянули носы, улавливая мои слова.– Каждый день… плыву… цветы… лотосы. Маленькая лодка – большой остров… Поздно, не хочется возвращаться. А это что?

– Отталкиваюсь шестом, – шёпотом подсказал Ван.

– Ну, конечно, я же в лодке… Не поднимаю брызг, потому что боюсь… Боюсь забрызгать… Красную одежду… нет, цветы… одежду цветов? Какую одежду? Боюсь забрызгать водой цветы?

Ван смотрел на меня с искренним любопытством, думая, что я об этом не догадываюсь. Потом склонился в поклоне:

– Абсолютно правильно, хозяин. Человек боится уронить каплю воды на лепестки лотоса, чтобы не спугнуть их красоту. А теперь, если я осмелюсь – то же самое на языке вашей родины.

И уже другой, маленькой острой кисточкой этот растущий талант написал, без единой ошибки, согдийскими буквами ниже и левее свой перевод:

 
Плыву, что ни день, по лотосы в утлом чёлне,
Остров велик, допоздна замедляю возврат.
Толкаясь шестом, не плещу, скользя по волне:
Боюсь увлажнить цветов червлёный наряд.
 

Юноша угадал. Именно в этот день я был распахнут настежь тихой красоте этой земли и чтил её трепетных поклонников, которые боятся даже уронить каплю на лепесток растущего в воде розового лотоса, поскольку красоту его можно лишь испортить.

– Я подумал, что после трудного пути ваша душа поймёт глубинный смысл этого стиха, совпадающий с нашим общим желанием: отдохните, господин, – возгласил счастливый каллиграф.

– Неужели это ваш стих, уважаемый Ван? – чуть склонился я в его сторону.

– Я бы не осмелился, – очень серьёзно ответствовал он. – Это новый стих нашего великого Ван Вэя, который переписывает вся столица.

– Когда тушь просохнет, отнесите ко мне домой, – вполголоса приказал я, и просветлённая этой сценой толпа людей народа хань с поклонами пошла на рабочие места.

А я повернулся и увидел стоящего под стенкой Юкука.

Он выглядел не очень хорошо – казался маленьким, неожиданно старым, кожа его лица была сероватой, а водянистые глаза слезились.

– Я тоже неплохо поработал, – сказал я ему в виде утешения. – И прямо сейчас нам будет о чём поговорить. А тебе, мой друг, следовало бы отдохнуть не меньше, чем мне. И для начала – куда за эти полтора месяца ушли цены на шёлк, и особенно шёлковую пряжу?

– Растут как сумасшедшие, – хриплым сипом отозвался Юкук.

– Торговый дом прекращает закупки шёлка, – так же еле слышно сообщил я, глядя в его расширившиеся глаза. – Потому что в империи возможны большие неприятности. Впрочем, может быть, нам и удастся без них обойтись. А цены на наших лошадей?

– Они, наоборот, очень плохие, – доложил он. – А вот лошади при худшем повороте событий как раз могут подняться в цене. Потому что… ну, скоро мы поговорим обо всём поподробнее. Сангак, у нас ведь есть ещё полстражи до обеда?

– Я принесу вам обед в любое время, – сказал он, и голос его чуть дрогнул. Он очень хорошо меня знал и уже чувствовал: что-то надвигается именно на него.

– Нет уж, – сказал я, глядя ему в глаза. – Сначала мы кое-что сделаем. И уже потом и я, и ты – да, да, обещаю тебе, – сможем пообедать спокойно.

Я повернулся и пошёл в дом, наверх, на галерею. Мои друзья тронулись за мной.

– Меванча точно уехала? – поинтересовался я на ходу.

Сангак молча кивнул и проглотил слюну.

– Охрану на все входы и выходы, – сквозь зубы скомандовал я ему. И добавил: – Я прошу у тебя разрешения войти в её комнаты.

Пауза длилась буквально мгновение.

– Конечно, господин, – мертво отозвался он. Краем глаза увидев, что охрана уже занимает свои места, а Юкук, чуть задыхаясь, поднимается за нами, я сделал ещё несколько шагов к раздвижной двери.

– Сангак, ты ведь хорошо знаешь эти комнаты, – сказал я. – И знаешь, где она хранит оружие. Да, да, именно оружие. Ну, палки для упражнений, что ли.

Сангак этого, однако, не знал и растерянно молчал.

Под множеством платьев и костюмов я искать не стал. Мои глаза сразу же начали шарить по балкам потолка.

– Подсади, дорогой мой друг, – сочувственно сказал я Сангаку, – и почти взлетел к потолку, отталкиваясь от его сложенных локтей.

Не так уж много в любом доме мест, где можно что-то спрятать. Достаточно найти пару кусков дерева, которые вынимаются. А дальше следует взять кое-что пальцами не дыша и запомнить, как оно было сложено.

У меня в руках были длинный седой парик, а также тёмная маска, изображавшая чёрное старческое лицо. Дальше в темноте углубления были серые тряпки и виднелись очертания небольшого складного арбалета.

– Позвольте вам представить ведьму Чжао, – сказал я, примериваясь, как бы поаккуратнее положить мои находки на место. – Где-то здесь должно быть что-то вроде люка, через который эта дама выползает на крышу…

И вползает обратно, мог бы добавить я.

Потому что именно через крышу женщина-воин, ставшая танцовщицей, вернулась в свою комнату после того, как спасла мне жизнь своим выстрелом. Кроме неё, с её сверхъестественным умением двигаться ловко и бесшумно, просто никто не мог видеть буквально всё, что происходило со мной в ту ночь, шаг за шагом. А в сторону подворья, обогнав меня, она двигалась по крышам по одной простой причине – она жила там. И продолжает жить, наблюдая в том числе и за нашим торговым домом и рассказывая в том числе и о наших делах своему господину в Фэньяне.

Сангак пока не понимал ровным счётом ничего – но какое-то облегчение на его лице читалось. Быть ведьмой Чжао, на его взгляд, вряд ли могло считаться преступлением само по себе. Хотя продолжения он всё же страшился.

– Вы вернулись от Ань Лушаня, – прошептал Юкук. – Значит, ведьма Чжао…

– Костюм лучшего из его шпионов, -закончил я. И Сангак снова опечалился.

– Некроманты? – как бы между прочим спросил мой мудрый друг.

– Нет, нет, – покачал я головой и опёрся на железные плечи Сайгака, спускаясь.

– Может быть, всё вообще было наоборот – наша умная танцовщица первой придумала свой костюм злобного ночного духа, а уже потом некроманты, услышав разговоры о ведьме, использовали их в своих целях и начали показывать своим рекрутам всякие там кости. Вспомни сроки, Юкук, – разговорам о ведьме уже года два-три, а некроманты, как ты помнишь, начали свои забавы гораздо позже.

– Мало нам… у нас тут ещё, оказывается, квартируют шпионы Ань Лушаня, – мрачно пробормотал Юкук.

Я перевёл взгляд на Сангака. Он всё ещё нависал надо мной всей тушей, но успел во время этого разговора стать ниже ростом. Он хорошо знал, что дальше неизбежно последует приказ – уничтожить врага собственноручно, чтобы хотя бы частично искупить свою вину.

– Сангак, – сказал я резко, и он вздрогнул. – Женщина-воин, служащая своему соотечественнику, – это не позор для неё. Слушай моё приказание: ты не дашь ни одной пылинке коснуться Меванчи. Она нам сейчас очень понадобится. А ты не покажешь и виду, что что-то изменилось, хотя это будет трудно. И даже потом, когда она уже будет не так нужна, ты будешь по-прежнему беречь её от всяких бед. Потому что она великая танцовщица нашей родины. И ещё потому, – я двинулся к выходу, – что она спасла мне жизнь. Ты видел, как я только что держал в руке её арбалет? Ты же не думаешь, что в ту ночь я отдыхал перед сном с арбалетом в руке? А потом застрелил гнавшегося за мной карлика – в спину, а не в грудь? Она стреляла через двор, с дальней крыши – отличный был выстрел. А теперь обедать, Сангак. Поедим вместе, и ты расскажешь нам, какие новые блюда ты придумал… И ещё, – тут я обернулся уже к Юкуку, – надо бы посмотреть, как ей больше нравится подслушивать наши разговоры – в комнате-душегубке, или нам лучше вести их под стеночкой, прямо под её окнами, чтобы ей лучше было слышно.

Почти беззубый рот Юкука начал раздвигаться в улыбке.

– То есть Ань Лушань хочет получать от вас какие-то новости, хозяин?

– Ну, конечно, – кивнул я благодарно. – Вообще-то мы будем писать ему письма. А братец Ань не будет верить ни единому слову из них. Но будут такие новости, которые я буду сообщать своим друзьям по секрету, якобы не догадываясь, что некая дама станет передавать их тому же Ань Лушаню. Надо, словом, помочь великому полководцу империи.

Я щёлкнул пальцами и, почти пританцовывая, тронулся вниз.

А у долгожданного дома меня ждал сюрприз. Когда моя торжественная кавалькада – ферганец, в придачу к нему я сам и два головореза верхом – приблизилась к увенчанным высокой серой крышей каменным квартальным воротам, с другой стороны проспекта ровно на такое же расстояние к ним, шаг в шаг, придвинулась другая кавалькада. Это была прекрасная Ян в сопровождении Лю (и ещё трёх придворных девушек), поражавших народ экзотическими, якобы западными костюмами – высокие остроконечные шляпы с полями, с краёв которых свисали полупрозрачные вуали, спускавшиеся до самых сёдел.

– Дочь императора обязана выезжать в сопровождении воинов в броне и со знамёнами, – сказала мне раскрасневшаяся и счастливая, как ребёнок, Ян после первых приветствий. – Мне, к счастью, можно обходиться без этого – да, кстати, и дочери императора на самом деле… молчу, молчу, молчу. А то – представляешь, ты выходишь к воротам – а тут целая армия!

– Да как же вы, уважаемая госпожа, узнали, что я приезжаю именно сегодня? – почтительно спросил я, раздвигая ловившую каждое наше слово толпу и ведя её коня под уздцы по главной улице квартала.

– У меня есть шпионы! – драматичным шёпотом сообщила она, склоняясь ко мне. – Знаешь, что это такое?

Я честно потряс головой.

– Уже неделю как один такой шпион… хорошенькая девушка, между прочим… сидел у тебя там, на рынке… О, небо, почти два месяца без вашего массажа – у меня болит все внутри! – возгласила она погромче, увидев, что уличные зеваки оказались уж совсем близко.

А в доме две счастливые дамы отогнали моих слуг, не дав им поприветствовать меня. Усадили на галерее на почётном месте. Затем вытащили из седельной сумки что-то здоровенное, почти в рост человека, и начали суетиться, загораживая эту штуку от меня спинами.

«И-эр!» – скомандовал, наконец, голос моей возлюбленной, и обе двинулись ко мне по дорожке в ногу, клоунскими шагами, конвоируя нечто зажатое между ними и заливаясь диким хихиканьем.

– Это же ты! Ты! – раздался голос Ян.

Ко мне несли громадных размеров раскрашенную полупрозрачную марионетку из промасленной кожи – для театра теней. Она изображала типичного согдийского купца в высоком, загнутом вперёд колпаке, с громадным горбатым носом, агрессивно торчащей вперёд бородкой, окаймлявшей всю челюсть. А также с красной рожей и вообще, без всяких сомнений, пьяного.

– Подарок! – заливалась смехом Ян. – Я давно хотела подарить тебе что-нибудь, а когда в день прощания ты сделал это… эту ужасную вещь… у-у-у, я подумала, что подарков у тебя должно быть много! Очень много!

В тот день мне достался от неё ещё один подарок, стоивший целое состояние,– несколько источавших очень знакомый аромат фигурок из камфарного дерева. («Камфара – это мой запах, – сообщила мне Ян. – А тот запах, от которого я просила тебя меня избавить,– он ведь действительно почти ушёл! Потому что ты целитель и волшебник».)

Передо мной были фигурки тончайшей резьбы: погонщик верблюдов на своём двугорбом бактрийце, конный охранник, дама в повозке, похожая на ту, что я видел сегодня утром, и прочие путешествующие персонажи.

Дорога, подумал я. Путь от оазиса к оазису. Детский вопль ветра среди камней.

– Ими обычно прижимают свитки на столе, чтобы не сворачивались,– подсказала теревшаяся о моё ухо напудренной щекой Ян. После чего она завопила прямо в это ухо: – Баня! Баня! Тебе надо помыться с дороги! Тебя помоют две прекрасные женщины! А я – я просто умираю без… массажа!

Был и настоящий массаж. И слова, совершенно неожиданно прозвучавшие во время этой лечебной процедуры.

– Мальчишка задумал очень опасное дело, всё пытаюсь его отговорить, – сказала она в ответ на моё замечание о напряжённых мышцах шеи. – Ну, если очень коротко, он задумал собрать всех своих многочисленных врагов в одну… скажем так, кучу… и послать их… – тут она покосилась на меня, – ну, в очень опасное место, где они все должны будут потерпеть неудачу и опозориться, а то и вообще сгинуть. Штука в том, что враги не так глупы, как мальчишке кажется, они будут сопротивляться его идее, и возможны неприятности. Вот спорю с ним, уже надоело. Прости, что отвлекаю тебя глупыми разговорами… Продолжай, продолжай…

Мои пальцы не остановились ни на мгновение, хотя ценнее этих слов я не слышал ничего вот уже которую неделю.

Мальчишкой, как я уже знал, Ян называла своего брата.

Который был премьер-министром империи Ян Гочжуном

И теперь у меня буквально в руках оказалась, наконец, разгадка авантюры с Западным походом.

Может быть, в случае удачи этот поход и отодвинул бы границы империи далеко на запад – и повысил бы её доходы от обложения наших караванов на Великом Пути.

Но, оказывается, главный организатор этой авантюры хотел чего-то совсем иного. Вовсе не военной удачи. А наоборот.

Вытащить своего главного врага из находящихся под его командой трёх военных округов. И отправить его далеко на запад.

Оставить у него в тылу второго великого полководца империи – ненавидящего Ань Лушаня генерала Гэшу Ханя. И дать Гэшу возможность не пропускать караваны с припасами, и этим поставить Ань Лушаня на грань катастрофы.

И, по сути, уничтожить свою же, имперскую армию – и репутацию неустрашимого Аня. И не только его. Потому что Ян упомянула «всех многочисленных врагов».

Как бы посмотреть на списки генералов и военных чиновников будущей армии, составляемых канцелярией самого премьера. Которым предназначались позор или смерть.

Даже в худшем для Ян Гочжуна случае, если поход окажется успешным, он всё равно продлится несколько лет, и ровно столько же лет славного полководца и прочих недругов премьера не будет в столице. И это тоже поможет премьеру решить многие проблемы.

Только этот любитель риска и бешеных скачек на злобных конях мог придумать такое. Новая военная авантюра после кровавого позора войны с Наньчжао, после поражения при Таласе, после поражения самого Ань Лушаня в очередной войне с киданями? Новые десятки тысяч погибших?

Я вздохнул и костяшками согнутых пальцев прошёлся по двум мягким, скользким от мёда ложбинкам вдоль позвоночника Ян.