Текст книги "История Кузькиной матери (СИ)"

Автор книги: Марьяна Брай

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Глава 23

Дома я велела прислуге, приехавшей с гостьей, быстро собрать вещи и отчаливать. Когда вечером мы с Кузей остались вдвоем, наконец выдохнула, словно скинула тяжёлую ношу.

Пожалела ли я о скандале, учинённом мной в гостях? Нет. Скандала я не планировала. Хотелось лишь высказать всё, что я думаю об этих людях. Останься Алла живой, вряд ли они с мальчиком справились бы в дальнейшем. Но всё же она была его настоящей матерью. Может, со временем горе отпустило бы, и с должной поддержкой она вернулась бы в жизненное русло. Но заступников не нашлось.

Я читала Кузе перед сном, гладила его по голове, шептала, какой он молодец. А он засыпал с улыбкой, словно радовался своему возвращению в безоблачное детство. Наверное, ему снились мать и отец. А мне безумно хотелось продлить его счастливую пору.

Утром, еще до завтрака, меня нашел Тимофей и сообщил, что все остатки, кроме рассчитанных на лето для усадьбы, почти перевезли в деревню.

– Люди довольны? – спросила я, ожидая от управляющего смены настроения, после того как поймёт, что мы практически спасли деревню от голода. Иначе им пришлось бы есть лебеду и крапиву, которые только-только начали появляться вдоль заборов.

– Довольны. Только… напуганы очень. Не знают, за что им эта помощь.

– А раньше разве они сами справлялись? Мы не отвечали за них? – я удивилась искренне.

– Раньше до такого не доходило, а в ненастные годы все имели запасы. Харитонов же нынче вывез из деревень и продал почти всё подчистую, – по выражению лица Тимофея было понятно, что это не все плохие новости.

– Что ещё? Говори, что хотел и что замалчиваешь! – приказала я проклюнувшимся накануне серьёзным голосом.

– Страшусь я, барыня. Как бы нам боком не вышло вот это… без запасов.

– Раньше времени поминки не надо устраивать. Пока все живы-здоровы, слава Богу, – меня не радовал этот разговор, а кроме этого, заставлял ещё и самой задуматься: не натворила ли я чего-то такого, о чём пожалею в скором времени.

После завтрака вместо запланированного чтения с Кузей позвала Марию и Алёну и объявила «инвентаризацию». То ли переживания управляющего мне передались, и хотелось побыстрее пересчитать дома то, что можно продать, то ли любопытство моё женское, наконец, взяло верх.

Всё, что было нажито «непосильным трудом», на мой взгляд, казалось весомым! Но, вспомнив, что сейчас не двадцать первый век, приуныла. Сколько все эти украшения и столовое серебро стоит, предстояло только узнать.

Серебряные столовые приборы и хрусталь в серебре я точно собиралась продать. В первую очередь! Потом серьги, в которых я узнала изумруды. Не могли же они быть со стекляшками, если учесть, что это подарок мужа, приуроченный к рождению сына. Третий лот – набор из колье и серёг с красными камнями. Никто из прислуги даже примерно не мог предположить, что в них за камни. Это тоже был подарок мужа, но уже на свадьбу.

Остатки платьев, которые Харитоновы почему-то не продали, и в которых она раньше, скорее всего, выходила в свет по разу, кожаные туфли с небольшим каблучком и две шубы, одна из которых мужская, можно продать достаточно быстро, как заявила мне Мария, тоже добавили оптимизма.

– Неужто вы все это продадите? А на приёмы в чём? А на стол что поставите, коли гости? – Мария переживала за этот сложенный кучками в одной из спален скарб так, будто без него и жить невозможно вовсе.

– Не сейчас. Пока у нас есть продукты. А ближе к осени понятно станет, – ответила я, решив, что зиму мы на этом добре точно переживем.

– Ой, барыня, а как же осенью балы? У вас и так ничего нового, а тут ещё и оставшееся продадите, – прижимала руки к груди Алена и смотрела на гору шмотья с болью в глазах.

– Что я там забыла? – хмыкнув, спросила я и оставила их с Марией все эти вещи проверить: что-то починить или постирать, просушить, а после убрать в шкаф. Теперь эта спальня, бывшая когда-то комнатой умершей свекрови, стала нашим хранилищем.

В столовой теперь не было серебряных ложек, ножей и вилок. Алена достала из запасов стальные, тяжелые, кажущиеся неказистыми после изящного серебра. Можно было, конечно, продолжать пользоваться прежними до момента продажи, но я решила, что если мы с ними расстаемся, то расстаемся прямо сейчас.

Кузьма ежедневно бегал на рыбалку. И благодаря ему у нас на столе всегда были пироги с рыбой. Я лично научила Алёну выпекать их с тонюсенькой, почти прозрачной корочкой. До этого её пироги были пышные, словно хлеба.

– Рыбы у нас навалом, а вот муки не так много. Да и вкуснее, когда корка тоньше, – учила я повариху, а та изумлённо смотрела на меня. И я ее понимала: барышня, до этого склонная только к вышивке и книгам, вдруг надевает фартук и принимается месить тесто.

За лето я поднаторела в хозяйстве: знала теперь и каковы расходы на усадьбу в месяц, и сколько требуется на содержание деревни, чтобы люди не голодали.

Но кроме этого, я теперь знала, что если нас и не ждёт голод, то затянуть пояса нам придётся и зимой, и следующим летом. Урожай обещал быть средним. По словам Тимофея, похудевшего от переживаний и подсчётов, участвовавшего во всех делах на земле лично, даже сахар и чай нам теперь дорого.

Его «даже» меня сначала напугало и заставило задуматься: ведь сахар и чай мне казались не самыми дорогими продуктами.

Но переломный момент, включивший меня в жизнь этого места и этого времени, наступил в конце сентября, когда убранный урожай подтвердил опасения Тимофея. Нам предстояло экономить, чтобы дожить до весны. А весной надеяться, что следующий год будет куда урожайнее. И если мы не сможем надеяться что-то продать, выручить денег, то хотя бы не считать зерно и муку на кухне.

Одна тысяча восемьсот сороковой год, в котором теперь протекала моя жизнь, не навевал на меня тоски, ведь дел было невпроворот. Да ещё и нужно было найти учителя для Кузи. А самое важное – выкроить на него бюджет. Просить мне было не у кого. Продать есть что. Я, кстати, и рассчитывала, что приготовленный на продажу скарб обеспечит в первую очередь обучение ребёнка. А на оставшееся мы будем жить. Не мы вдвоём, а еще и усадьба, и деревня.

В Огибаевку я прибыла лично в середине сентября, когда урожай обрабатывали. Женщины тоже участвуют в этом деле, и в деревне на этот момент было несколько старух и малышня. Но и те не сидели без дела. Они собирали красные, небольшие, но в этом году принесшие немалый урожай яблоки.

– Хороший урожай нынче. Бог в помощь, – обозначила я свое появление.

– Ой, барыня, милая, небось, давно нас ищешь? А мы с ребятишками тут с утра. Айда, порти платье, выходи на дорогу, – заполошная старушка чуть ли не тычками в спину вывела меня из дикого, окружающего деревню сада и указала на свою избу. – А вы собирайте. Ишшо корзин десять наберёте, тады свободные, – погрозила напоследок кулаком малышне и, опираясь на палку, довольно ходко пошла к дому, на который указала.

– Яблоки собираете? – это было логично, но что-то спросить следовало. Дел у меня здесь на самом деле не было. Приехала я к Матрёне, оказавшейся на поле. Вот с ней надо было решить вопрос запасов в деревне.

– Конечно. Урожай небывалый. Мы и для вас насушим. Печи сейчас день и ночь топим. Потом зимой сушёные ягоды, яблоки – всё идёт в ход. И на пироги, и на чай. Когда мёда бортники много качают, то и паштилууу. Да нонеча весь мёд придется продавать. Оставят только по чуть на зиму, для детишек да для пчёлок.

– Пастилу? – я не поверила своим ушам.

– Её, её.

– А ещё что вы из них делаете? – я и знать не знала, что пастила существует так издавна.

– Ваша покойная свекровь, коли сахар водился и повидлу делала. Мы все ей помогали. Я-то помоложе была, ещё всё могла, на ногах без палки стояла. Но какая же вкусная эта повидла-ааа, – старушка покачала головой и поцокала языком.

– А много яблок вы здесь собираете? – уточнила я, вспомнив, что бабка признала, мол, год урожайный. Да мне и доказывать это было не нужно: весь двор в усадьбе был засажен этими ранетками.

– Нонеча можно и три телеги набрать. Это ежели вот тут, – она указала на тот самый сад, из которого мы только вышли. – А ежели и там, у поля, то все десять, барыня. Год нонеча благостный яблоками. Не помрём с голоду. От светла до светла станем собирать, барыня, заступница наша. Коли не ты, сколько бы малят поумирало, – старуха крестилась, кланялась, снова крестилась, а глаза ее застилали слёзы.

А до меня доходило, наконец, что в этой деревне было так важно для Алексея, мужа Аллы. Не изумруды или какие-то иные ископаемые. Здесь было столько яблонь, что они одни могли кормить и усадьбу, и деревню. Важно было только одно – успеть их сохранить, переработать.

Глава 24

Яблок было и правда очень много. Сушить и варить варенье из них – единственный метод, которым пользовались в России этого времени. Но варенье было доступно лишь единицам: сахар сейчас очень дорог и доступен немногим.

Повидло я ненавидела с детства, поскольку оно из сладостей было самым доступным, а уж эти пирожки, жаренные в масле, которыми пахло на всех улицах от булочных и кондитерских…

Узнать о желатине мне было неоткуда. И что-то подсказывало, что производство этого продукта еще не начато. А я не химик и правильно изготовить его из костей, а уж тем более из водорослей, не смогу. Зато сахар можно купить из богатств, куча которых лежит у меня дома на “чёрный день”.

Сладости я любила. Чего уж там, я жизни не видела без десерта. Если не хватало денег на пирожные, домашнее безе, шарлотку или бисквитный торт, я могла испечь не хуже кондитера. Пропиток тоже знала массу, особенно любила с кофе.

На момент, когда я ехала из деревни, в голове роились новые и новые идеи.  И потом, дома, несколько дней я думала об одном: «как сберечь яблоки?».

Украшения Аллы намекали, что на сахар нам хватит. Да, часть люди могут высушить, но даже если запалят все печи вместе с печами в усадьбе, урожай не спасти. Бабуля упомянула, что лежат они не больше месяца, а потом дружно чернеют и отдают Богу душу. Варенье кусочками подразумевает добавление воды, и вопрос с хранением тоже встанет остро. А вот повидло, которое максимум может засахариться и которое можно реанимировать новой варкой, представлялось мне как выход. Значит, надо варить повидло.

Через неделю, когда Кузьма забеспокоился о моем состоянии, я вынырнула из раздумий и объявила:

– Мы будем варить повидло. Много повидла, но не просто, а станем протирать его через сито, избавляться после варки от кожуры! – сказала я это вроде сама себе, как вывод из всего, о чем долго соображала.

 Но услышали меня все: Кузя, Мария и Алёна, раскладывающая по тарелкам рыбу.

– Повидло? А сахар? – задала разумный вопрос повариха.

– Купим сахар. Завтра мы с Тимофеем едем в город. Ты, Алёна, тоже поедешь…

– А как же вы… обратно? Сахар куда грузить? – задала женщина вполне обоснованный вопрос.

– Телегу ещё надо отправить. Можно даже до нашего отъезда. Пока мы продадим всё барахло…

– Матушка, барыня, не торопись. Неужто и правда все свои украшения продадите? И приборы? Как их прежняя барыня любила! Они же еще до Наполеона были! – захныкала Алёна.

– Значит, подороже встанут. Не хнычь. У нас скоро от рыбы жабры вырастут, а ты всё по серебру страдаешь! И как это Харитоновы их не продали? Не успели или сами хотели из музейного экспоната есть?

– Сами они ели ими, матушка. А Ульяна все мечтала гостей назвать, чтобы ей завидовали, – прошептала повариха, словно Ульяна стояла за дверью.

– Ну, сейчас им баланду хлебать и руками сойдёт, – ответила я и, подумав, добавила: – Решено, утром едем. Пусть Тимофей готовит коляску и телегу. В деревню кого-нибудь отправьте, прикажите яблоки все собирать и на телеге везти к нам. Только сильно навалом не надо, чтобы не помялись. Иначе они через неделю пропадут. А посуда медная есть? Большие тазы нужны!

– Есть пара, в которых старая барыня повидлу варила, – подумав, ответила Алена.

– Значит, еще купим. Сколько на печи и плитах можно одновременно варить? – уточнила я.

– В усадьбе? – уточнила Мария.

– Да, в усадьбе.

– Четыре таза можно, точно! – уверила меня Алёна и покачала головой так, словно я задумала что-то крамольное.

Всю ночь я продумала, осуждала себя за торопливость, а потом оправдывала: ведь яблоки не вечные. И только в момент, когда засыпала под утро, пришла мысль, что на худой конец часть повидла можно и продать.

Выехали затемно. Я проспала половину пути, уткнувшись в подмышку Алёны, и проснулась, укрытая с носом меховой полостью.

– Ужо скоро город, Алла Кузьминишна, – услышав моё барахтанье, сообщил Тимофей.

– Телега где остановится? – сонно спросила я, понимая, что обратно нам придётся ехать в ночь.

– На постоялом дворе. Мы сейчас тоже туда прибудем, – сообщил Тимофей.

– Сначала на рынок. Надо продать шубы и платья. А потом договориться про сахар там же. Нас отвезёшь в лавку, где серебро и украшения принимают.

– Барыня, может, не надо украшения-то? – горевала, как о своих, моя спутница.

– Вопрос закрыт, Алёна. Мне по балам не ходить. Нам бы год продержатся. А на оставшиеся деньги, может, земель сколько выкупим, что проданы были. Дмитрий Михайлович говорил, что признать продажу недействительной он не сможет, а вот предоставить право выкупа обратно, коли сами захотим, обещает.

– Земли хорошие купила Ленская. И удобны они для нас, и возделаны хорошо, и высыхают по весне рано.

– Обозлится на меня, поди, – предположила я.

– Дак уже! – хмыкнул Тимофей.

– Не поняла! Чем я её оскорбила? Разговора про выкуп еще не было. Жду от Дмитрия Михайловича бумаги. Он написал уже и обещал почтой прислать.

– Дык шибко вы обидели, говорят, Марию Петровну!

– Марию? Так это та самая… к которой меня в гости возили? – я вспыхнула, как хворост от огня.

– Она самая. Слуги болтают ейные, – подтвердил Тимофей.

– Так она ещё и земли наши выкупала за бесценок?! Не чувствовала я себя виноватой в том скандале. А сейчас и вовсе обидно, что мало сказала. Если бы я тогда про земли знала! – внутри клокотало и жгло от обиды. Конечно, она оттого и глаза закрывала на происходящее: выгодно было.

Алёна поила меня чаем на постоялом дворе, куда я запретила изначально ехать. Эти двое решили, что с дороги голодной я свалюсь от переживаний, и привезли меня прямо к дверям харчевни . Тимофей костерил сам себя на чём свет стоит, мол, зря рассказал про соседку.

Рынок мы застали перед закрытием. Пока Тимофея отправили в продуктовые ряды искать сахар и договариваться о цене, сами пошли к скупщикам.

Самым страшным для меня было то, что я не знала цен. Для того мне спутница и была нужна. Тимофей говорил, что закупаться продуктами всегда брал именно её – хорошо торговалась, знала, что почём.

Пуд сахара стоил один рубль восемьдесят копеек. Зная о пудовой гире, помнила, что это где-то шестнадцать килограмм. Но здесь за эти деньги можно было купить воз соломы, небольшой бочонок хорошей соленой рыбы или фунт табака среднего качества.

В небольшом «англицком», как выразился Тимофей, магазине столовое серебро продавали по сто сорок рублей за фунт. И пока я не взяла в руки эту самую гирю весом в фунт, не узнала, что это меньше полкило!

Серебро наше было начищено так, что зайчики скакали по витрине, когда седоусый джентльмен рассматривал на подносах и вилках оттиски пробы.

– О! Мадам, это французское серебро! Вы можете заложить его пока. Не продавать! Еще сотня лет, и цена этих изделий взлетит выше небес. Да и у меня, буду честен, сейчас нет столько денег, чтобы выкупить его у вас! – он поднял на меня полные горечи глаза цвета коньяка.

– Вы так думаете? – зачем-то спросила я и посмотрела на Алёну.

– Старая барыня говорила, что этот сервиз прокормит пять лет, – снова затянула свою мантру Алена.

– Это совершенно точно! – услышав нытье кухарки, подтвердил продавец, который был здесь и скупщиком, коли приносили что-то важное.

– Вам выгодно получить его за меньшие деньги именно залогом, уважаемый. Если я за ним не приду, то вы будете в знатном наваре. Поэтому озвучьте, за сколько вы купили бы его безвозвратно, – заявила я.

– Пятьсот рублей, не больше, – долго собирая губы в нужную форму, ответил продавец.

– Значит, он стоит все восемьсот, а то и тысячу, правильно? – я была иногда хамкой, но не нахалкой. А вот сейчас я совершенно точно понимала разницу между этими двумя понятиями и вела себя нахально, поскольку точно не могла знать ничего.

– Не-ет, мадам. Лет через пять, где-то в Петербурге, вы продадите его за тысячу, это совершенно точно. Могу уверить: если объявите о его продаже, покупатели сами поднимут цены. И я с радостью помогу вам в этом. Но не сейчас и не в Николаевске! – теперь он говорил правду.

– Хорошо, тогда я согласна заложить серебро. За триста рублей. И не копейкой меньше! – в тот момент я была уверена, что серебра больше не увижу. Никогда.

Глава 25

Алена слёзно умоляла оставить хотя бы одни серьги, с изумрудами. Те, что подарил Алле муж. Хоть я в отношении их не испытывала никаких эмоций, решила прислушаться. Должно в доме остаться хоть что-то ради этой светлой памяти. Ради Кузьмы, которому будет приятно видеть подарок отца на своей будущей жене. Я сдалась, чем безмерно осчастливила кухарку.

Всю обратную дорогу мы спали с ней, склонив головы, и не услышали, как к нашему обозу из коляски и медленно плетущейся позади телеги присоединился всадник.

Я проснулась от негромкого разговора в сгущающейся темноте.

– Вы давно бы уже были дома, барин, – шептал Тимофей.

– Ничего, прогулка пойдёт мне на пользу. Думаю, так безопаснее, ведь с вами женщины, – голос был знаком, но не принадлежал никому из нашего дома.

Я высвободилась из объятий Алёны, продолжающей сопеть, и попыталась рассмотреть наездника, гарцующего рядом с Тимофеем. После очередной его реплики я узнала Василия. Да, того самого сына соседки, купившей нашу землю и искренне обидевшейся на мои высказывания в её адрес.

– Тимофей, а телега не может ехать скорее? – спросила я негромко, и тот обернулся.

– Нет, барыня. Если бы знал, что вы столько сахара задумали купить, взял бы пару. Тогда ехали бы скорее. Не ровён час, колесо в ямку попадёт: придётся чинить всю ночь. Лучше уж медленно. Надо было всё же ночевать в городе, – спокойно ответил мой помощник.

Осень отдавала свои последние относительно тёплые деньки нам в угоду. Прохладный, напоённый запахами предсонной земли воздух, чуть подмерзшая земля. Я уверена была, что утром на пожелтевшую траву упадет иней и посеребрит всё вокруг.

Чистое небо и луна в ореоле морозного кружева, словно были с нами заодно – дорога была видна прекрасно.

– Алла Кузьминична, простите, что разбудил вас своей болтовней, – поняв, что я не собираюсь здороваться, отозвался, наконец, наш неожиданный спутник.

– Да ничего страшного уже. Думаю, мы скоро будем на месте, – ответила я и подтянула на плечи тяжелую шкуру, похожую и на собачью, и на медвежью одновременно.

– Ещё пара часов, думаю, до развилки, где я покину вас. Но мне хочется проводить вас до усадьбы, чтобы быть спокойным за безопасность, – Василий чуть отстал и теперь ехал рядом со мной так, что поднятая крыша не скрывала его.

Да, в седле он держался идеально: ладная фигура, крепкие плечи, движения с лошадью настолько синхронизированы, что кажется – он вовсе не сходит с седла. Светлолицый, большеглазый, он, думаю, знал, что в этом тусклом свете выглядит сейчас изумительно.

– Вы знаете, Василий, всё самое страшное, что могло с нами приключиться, уже приключилось…

– И моя матушка поспособствовала этому, Алла… я теперь в курсе произошедшего и нисколько не пытаюсь её оправдать. Меня не было в усадьбе на тот момент, и поступок ее – позор. Думаю, будет милостью с вашей стороны позволить мне хоть как-то облегчить вам жизнь. Я не прошу прощения, поскольку сделано очень много…нелицеприятного.

– Вы не виноваты, Василий, – я не стала вспоминать его отчество, поскольку он уже назвал меня просто Аллой. – Но я не вижу, в чём конкретно вы можете мне помочь.

– Зато я прекрасно знаю, в чём! – его лицо, наконец, поменяло маску скорби, с которой он уже не в первый раз обращался ко мне, на новую маску некоего ожидания. Теперь он походил на человека, которому дали шанс.

– Просветите меня, – ответила я, стараясь использовать лексикон Екатерины Ивановны. Не зря она прожила у меня несколько дней. Иначе я разговаривала бы с присущей мне из прошлой жизни простотой, краткостью и сухостью. В самый последний момент чуть не ляпнула: «нашёлся мне тоже: помощничек».

– До следующей осени я полностью свободен. Думаю, вашему сыну не помешает учитель и напарник. Мальчик был очень привязан к отцу и скучает без мужской компании, – тут Василий чуть наклонился ко мне и еле слышно добавил: – И тянется к Тимофею. Но вы же не хотите вырастить из него мужика?

Я на секунду прикусила язык, чтобы с жаром не ответить: как раз «мужиком» он и вырастет, зная жизнь во всём её многообразии. Но прикушенный язык помог быстро вспомнить, что в этом времени понятие «мужик» – совсем не комплимент для мужчины.

В чем-то Василий был прав. Но нам нужен был именно учитель, а не чёрт пойми кто.

– Я не знала, что вы учитель, – ответила я, оставив наш диалог незавершенным.

– Нет, что вы, я не учитель. Я больше ученик и, вероятно, останусь им вечно. Потому что нет вершины образования, всегда есть чему научиться. Даже у вашего Кузьмы. Я наблюдал за ним, когда вы приехали в нашу усадьбу. Он играл на улице перед обедом. Когда я спросил: кем он хочет стать, знаете, какой ответ получил?

«Точно не полицейским.» – пронеслось у меня в голове.

– Частным сыщиком! – не дождавшись моего вопроса, громко и с вырвавшимся смешком ответил Василий.

– Сыщиком? – моё лицо скривилось, видимо, от этого слова так, что мой собеседник засмеялся еще громче.

– Именно! Он рассказал, что читал о сыщиках в газетах, а потом нашёл книгу о них и тайком прочёл её, пока вы жили во флигеле. А ещё он рассказал мне о том, что вы, его мать, очень умны, находчивы. И ему, скорее всего, передалось это.

Я вспомнила наши беседы о сыщиках и ищейках, о том, что у людей очень много тайн, и некоторые их них можно раскрыть, просто поговорив с человеком. Тогда я восприняла эту тему, как одну из тех, что интересуют всех мальчишек. А ещё я тут же вспомнила, как Кузьма донимал всю дорогу Сергея Ивановича, того майора, который ехал с нами, чтобы взять под стражу Харитоновых.

– Н-ну, знаете, мальчики его возраста слишком романтизируют опасные профессии…

– Позвольте, Алла Кузьминична, не согласиться! Я хорошо узнал, как вы организовали арест Харитоновых…

– Это организовал Тимофей! – перебила я спутника.

– Но вы сами догадались забрать улику, и в котелке и правда был яд! Причём в такой дозе, что хватило бы уложить человек десять! – он говорил это всё с таким знанием подробностей происшедшего, что я запереживала.

– Откуда вы это знаете?

– Об этом говорит весь Николаевск. Не секрет, что моя матушка дружит с Екатериной Ивановной долгие годы, а я близко знаком с её сыном, моим хорошим другом Дмитрием. Я был у него в гостях, и он рассказал, что именно настойчивость Тимофея и ваша прозорливость помогли расставить всё по местам: Харитоновы в тюрьме, все сделки, проведенные ими с вашим имуществом, аннулированы…

– А, вы об этом! А вы знаете, что всё это имущество мне полагается выкупать? Вы знаете, что Харитоновы так спрятали всё награбленное, что его до сих пор не нашли?

– Да, конечно! Но я хочу сообщить вам также, что готов преподавать Кузьме все уроки абсолютно бесплатно. А весной матушка вернёт вам земли, купленные ею. Кроме этого, я постараюсь договориться и с остальными владельцами о возврате если не даром, то за ощутимо доступные суммы! – теперь выражение его лица снова было умоляющим, просящим.

– Я подумаю, – ответила я. Дальше мы ехали в полном молчании.

Прервал его лишь единожды Тимофей, сообщив, что свороток уже проезжаем, и если барин надумал сразу отправиться домой – самое время прощаться.

Василий сделал вид, что не услышал его. А я закрыла глаза, притворяясь задремавшей. Учитель до лета обойдётся мне почти в двести рублей. Хороший учитель, который будет заниматься не только азбукой и счетом, но и музыкой, верховой ездой, танцами. Эти мелочи и, на первый взгляд, совершенно ненужные детали в нашем положении, даже слишком важны для мужчины этого времени. И я это прекрасно понимала.