Текст книги "История Кузькиной матери (СИ)"

Автор книги: Марьяна Брай

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Глава 17

Тимофей вернулся поздно ночью. Мария, хоть я её и просила, будить меня не стала. Да, любовь и забота к своим опекунам здесь куда сильнее послушания.

Ругать девушку я не стала, но посмотрела на неё грозно. Да и сообщила о возвращении управляющего она только за завтраком, когда я спросила.

– Ну, теперь заживём как баре! – выдохнул Кузьма, обмакивая блин в варенье, а потом в сметану.

– А раньше не жили? Вроде, мы и есть «баре», – хмыкнув, ответила я, торопясь поскорее закончить с едой. Аппетита не было. Хотелось быстрее покончить с вопросами, накопившимися в голове.

Я помнила из книг, да и со слов бабушки моей, что в деревне один весенний день кормит зимний месяц. Хозяйственником крепким я никогда не была, но теперь у меня были обязанности. Делать что-то для себя лично никогда не умела, а если появлялись подопечные, вдруг откуда-то появлялись силы и возможности, не говоря о напористости.

Тимофей, несмотря на тяжелый день накануне и бессонную ночь, уже руководил во дворе: отчитывал мужика за плохо вычищенную конюшню.

Там я его и застала. Не торопилась себя обозначить, медленно брела по загону, в котором по разным стойлам обитали лошади. Я насчитала шесть. Подумала, что если здесь есть лошади Харитоновых, то надо постараться оставить их себе. За моральный ущерб, как минимум.

– О! Барыня, вы сегодня даже посвежели, порозовели, – управляющий расплылся в улыбке, заметив меня. Снял шапку и, как всегда, схватив ее обеими руками, мял. Я решила, что это некое выражение уважения ко мне.

– Да. И всё благодаря тебе, Тимофей, – совершенно искренне ответила я. – Любого в этом доме возьми – никто не побежал за помощью,– я отметила, что мужик, на которого орал Тимофей, под шумок скрылся с глаз, и мы остались одни.

– А вы тут чего? Не ходите, плохо убрано, свежую солому не рассыпали. Все в дом принесёте, – засуетился он, указывая на выход.

– А я специально сама пришла, давай присядем, разговор есть.

Осмотревшись, нашла в разных углах грубо сколоченные табуреты. Тимофей отследил мой взгляд и быстро принёс пару.

– Хорошо, конечно, что усадьба вернулась, да только это ведь не всё, правильно? Ты один знаешь, что память у меня теперь дырявая. Что-то вспомнила, а что-то как в тумане ещё. Весна уже. Чего полагается сейчас? Пахать? Сеять? – не зная, как разъяснить мужику мои заботы, я перебирала из головы подходящие действия, старалась не воткнуть неуместное: «косить».

– Погибаевка ужо начали! – засомневавшись, но после моего жеста он присел. – Я вчера заехал попутно. Хоть и поздно уже, но старшего нашёл. Они как раз там собирались в усадьбу идти, узнавать, почему никто приказа не даёт. А как узнали, что Харитоновых забрали, так всю деревню подняли, чтобы хорошие новости сообщить! Пахать сегодня вышли, думаю. Дня три-четыре уйдёт на это.

– А у нас, получается, земля только в Погибаевке? – уточнила я

– Теперь так. Но нам хватит. Продавать, конечно, нечего будет, да и соломы маловато. Покупать придётся…

– Тимофей, ты мне вот что объясни… – я не знала, как донести до него свои мысли, но решила говорить прямо: – Почему супруг именно Погибаевку прописал в наследстве, как непродаваемую деревню? Вот всё остальные, мол, продавайте сколько хотите, а эту деревню не трожьте!

– Хм, – он наконец отпустил одной рукой свою спасительную шапку и почесал густую черную шевелюру. – Земли там хорошие, угодья, сытные для скота, да и люди уже сколько поколений, считай, с Алябьевыми… Не знаю, барыня. Может, любилась ему деревня та? Я никакой тайны в том не вижу.

– Ладно, если чего вспомнишь… может, он там планировал что? – я надеялась этот вопрос решить сегодня, чтобы карты были на руках. Но, по всей видимости, выходило, что это бзик такой был у моего супруга. Чуда не произошло. Никаких там изумрудов Алябьев не нашёл. Или просто не говорил ничего управляющему? Тогда кому? Умер ведь не в один день, не скончался скоропостижно. Кто-то должен знать. Или, правда, просто по душе ему была та деревня…

Мария с Алёной оказались самыми шустрыми в поместье. Если Тимофей управлял мужиками, не влезая в женские домашние дела, то эти две девки споро управлялись с бабьём. В этом я уверилась за пару дней. Достаточно было просто понаблюдать. Еле себя держала, чтобы по привычке не построить всех и новые указания не дать. Только потом остановилась и приказала себе же: «они тут без тебя годы и годы существовали. Без телефонов, прогноза погоды и врачей. А значит, знают поболе тебя. Понаблюдай пока, советов не давай.».

Кузьма как-то в дом пришел с девчушкой из обслуги. Я, сидя после обеда в гостиной в кресле и решая, что делать сегодня, услышала шепотки. Сделала вид, что задремала. Парочка прошмыгнула за спиной в сторону столовой. Там минут пять пробыли, и на обратном их пути я уже стояла в дверях. Алёна в это время пошла рыбу принимать у пацанят, что за неё отвечали и удили ежедневно. Рыба шла с икрой, сытая, крупная.

– Ой, матушка, а мы тихохонько, чтобы не будить. Неужто нашумели так? – пялил на меня глаза Кузьма.

К слову, паренек и дня не продержался, чтобы не переодеться в поношенное. Нашёл где-то свой старый картуз, подаренный, видимо, взрослым, поскольку на затылке был грубо стянут суровой ниткой, чтобы не съезжал на глаза.

– А это кто? – я с любопытством рассматривала «подругу»: выше на пару голов, тощая, как щепка, но щекастая при этом всём, испуганная, как мышь, сидящая в бочке, открытой хозяйкой.

– Это Прасковея, нашей прачки дочка. Она шить знаешь, как умеет? Залюбуисси! Стежок к стежку… – Кузьма пел соловьем, причём использовал крестьянскую речь, будто специально. А при всём этом за спину прятал узелок немалый.

Девка, покрытая платком, пучила на меня глаза и… икала.

– Оставь скарб-то, принеси подружке своей воды, жених! – серьезно сказала я.

– Ой, да она не шибко-то балована, на улице попьёт, – Кузя явно торопился выйти из дома и сейчас свободной рукой подталкивал Прасковью ко мне, надеясь, видимо, что в момент, когда я отойду, они проскочат и все решится.

– Вы в поход пошли? – кивнула я на узел. – Или на пикник?

– Куда? – прошептала, наконец, хоть что-то девчушка и снова икнула, испуганно прикрыв рот руками.

– Неси воду, жених, – приказала я и протянула руку, чтобы получить узел. – Я пока подержу.

Кузя опустил голову и протянул мне то, что меньше всего сейчас хотел доверить мне.

– Это не воровство, барыня, не воровство, – как только мой названый сынишка потерялся в столовой, заревела девка, упав на колени. – Кузьму не просила я. Только рассказала, что дома не осталось ни одного зернышка. Совсем ничего. Тятю мамка ишшо кормит, он чичас пашет на поле, меня малёха кормют, а вот Никитку-у, – завыла она на имени, наверное, брата.

– Никитка маленький? – я отложила узел, в котором, скорее всего, были хлеб, оставшиеся блины и бутылка молока.

– Вот такой от, – она раздвинула ладони, и я поняла, что это где-то сантиметров сорок.

– Младенец?

– Ага, дня три, наверно. Молока у матушки нет совсем, хоть бы сосунец дать: хлеба жеваного в тряпке. А хлеба мы не видели с зимы. Семена новый барин вывез, мол, сам привезёт, когда время придёт, – девочка закрыла ладонями лицо и завыла.

Кузьма, вернувшийся с кружкой воды, бросился к девочке.

– Отпаивай давай свою подругу. И скажи мне, откуда она? – строго приказала я, отдав ему в руки поклажу.

– С Погибаевки, знамо дело. У нас чичас только Погибаевка, – ответил Кузя, подставляя кружку к стучащим зубам Прасковьи.

Глава 18

Расспрашивать детей о положении дел в деревне с упадническим названием было глупо и жестоко. А ещё глупее было взращивать в себе революционное настроение раньше революционеров – победить всех у меня не получится. Значит, надо решать проблему этой самой деревни, а не всего мирового уклада.

– Тимофей, а ты почему не рассказал, что в деревне голод? – гаркнула я, да так, что мужик чуть с ног не свалился.

– А как чичас иначе, барыня? Весна! Да у них ещё и запасы все выгребли. Раньше они хоть из семян могли разжиться, а теперь…

– А теперь? Запас этот в усадьбе? Где? – я не собиралась стоять тут и предаваться любованию природой, хоть и было за что глазу зацепиться: яблони, скорее всего, не сортовые, а что-то типа ранеток, только-только расправляли листья. И пахло этой клейковиной, пробивающейся травкой, навозом, в общем, пахло зарождением нового.

– Тута, – Тимофей опять начал мять в руках шапку и переступать с ноги на ногу. – В амбаре, как всегда. Чичас, правда, с горкой, ведь раньше это в деревне все лежало, а как сеять начнем, повезём, – он моргал, не понимая, в чём проблема.

– А коровы? Там в деревне коровы есть?

– А как же? Молоко и сметана, сыворотка, масло – все из деревни!

– Поехали в Погибаевку вашу, – приказала я.

– Нашу? – не понимая, переспросил управляющий.

– Нашу, нашу, мил человек. Мы сейчас все в одной лодке, друг мой Тимофей. Коли народ с голоду пухнуть начнёт, и мы тут не долго, знаешь ли… проваландаемся.

По дороге подсадили Кузьму и Парашку, как по-простому называли девчушку. Котомку, что собрал в кухне Кузя, она прижимала к сердцу, а в глаза мне смотреть боялась.

Я думала о том, что из деревни отправляют молоко, когда у самих дети от голода пухнут.

– Прасковья, а ты деревню хорошо знаешь? – я решила просто отвлечь девочку. – Сколько домов в деревне?

– Три дюжины, да только в некоторых одни старики остались, – скоро, не думая, ответила девочка.

«Так, дюжина это получается двенадцать? Значит, тридцать шесть выходит?» – быстро я искала ответы у себя в голове.

– А сколько мужиков в деревне? – не отстала я.

– Ой, барыня, я так и не скажу сразу. Зимой кто-то, может, помер.

– Тимофей, ты ответишь? – обратилась я к опустившему плечи Тимофею. Он явно не понимал, что такого случилось, что я, как пчелами покусанная, решила ехать в деревню. Не бабское дело, и уж тем более не барыне про это думать. Сидеть с книжкой или с вышивкой – её дело.

– Три десятка могутных ишшо, остальные или старики, или мальчишки. Но десяток можно считать за работяг хороших.

– Значит, сорок примерно, так? А коров сколько?

– Коров голов двадцать…

– И все доятся? – несколько опупела я.

– Да, это дойные. Тёлок больше, а первотёлок пока не считаем, их молоко почти все телятам идет, – отвечал он спокойно. И это тоже меня успокоило: хозяйство мужик знает.

– Значит, телят молоком кормят, а дети с голода мрут? – не выдержала я и озвучила свое переживание.

– В деревне есть бабка одна, так вот она больше меня знает. Старостой ее дед значится. Но там всем она заправляет. Дед только разговоры говорит. Правда, хорошо чует, когда пахать, когда сеять, какой год будет, какие луга под пар оставить. Но Сыриха головастая баба. К ним и поедем сначала, – почему-то перевёл тему разговора Тимофей. Мне показалось, он имел в виду, что именно они там многое решают.

Деревня открылась взору часа через полтора нашей неспешной дороги. И я открыла рот: речка, словно опоясывающая гору, а между ними одной улицей, как игрушечные домики в ряд. Все окна на реку, а за домами огороды.

Поля, как я поняла, находились за рекой, и там было пониже. Если речка разливалась весной, то дома не топила, а топила именно эти поля. По берегу на той и другой стороне – берёзы, перемежающиеся кустами. Наверное, рябина, калина и черемуха: такие я видела в деревнях возле рек. Особенно красиво было осенью, когда желтые, красные, палевые листья, словно костры, горели в закатном солнце.

– Огибаевка, – пробормотала я. – Слышь, Тимофей, деревня ведь гору огибает, и правда. Огибаевка ей название, а не Погибаевка, – уверенно заявила я.

– Может, и так, да только все ее Погибаевкой зовут.

– Ты бы лошадь назвал Умираловкой?

– Не-ет, барыня, ты чего же? Как можно? – Тимофей даже обернулся.

– Вот так и с деревней. Назовешь плохо, так она и жить будет плохо, понимаешь?

– Велите название поменять? – он относился ко мне как к взбалмошной бабе. Да, бабе-барыне, но всё равно бабе. И мне плевать было, что он думает в эти минуты.

– Велю. С этого дня называть ее только Огибаевка, понятно? Прошка, ты тоже там своим скажи, мол, барыня велела: больше никакой Погибаевки. Никто не погибнет больше. Ясно?

Тимофей что-то бурчал вроде: ваша деревня – вам и называть. А Параша часто-часто кивала головой, мол, обязательно донесу!

Бабкой Сырихой оказалась женщина лет сорока. Мне даже спросить пришлось у старухи, сидящей у её постели, сколько лет умирающей.

Да, я дала бы лет шестьдесят. Но все равно, баба со здоровенными руками, лежащими на лоскутном одеяле, щекастая, как младенец, со вздымающейся, словно кузнечные меха, грудью, никак не походила на бабку.

– Значит, умираете, уважаемая? – спросила я громко.

Умирающая распахнула глаза и, увидев меня, снова их закрыла. Даже зажмурилась, вроде как нет её, тюти, понимаете?

– Умирает горлица, – прошамкала старуха, сидящая рядом.

– Сколько годков-то ей? – уточнила я, присев на табурет, поднесённый мужиком, тоже непонятного возраста, но сильным, высоким, с богатой седой шевелюрой.

– Сорок…. Шесь, может, али семь, – долго подумав, ответила бабка.

– А смерть ждёте от чего? От голоду? У нас тут поветрие такое, что ли?

– Сердце, говорит, лопает от горя. Рвётся на куски, – старуха тоже оказалась весьма удивительной, говорливой и всезнающей.

– Так кто здесь Сыриха? – зычно крикнула я, встав. Да не рассчитала, и табурет отлетел назад, к печи.

– Йа-аааа, – простонала лежащая на смертном одре.

– Сердце давно болит? – я смотрела на неё и не видела ни гримасы, которая присуща больным с сердечной болезнью, ни ойканья, ни айканья. В общем, странная больная.

– Три дня как. Рвётси на куски, и кровь перестаёт бежать по телу, – трагедии в словах было больше, чем в ней самой веса.

– Ты муж её? – спросила я мужика. Тот стоял, как нашкодивший школьник, прислонившийся к печи. Глаз не поднимал, в руках веточка, которую измочалил уже всю, на палец накручивая.

– Ейный, ейный, барыня. Я Иван. А она Матрёна. Вот, – он зыркнул на жену и, быстро отвернувшись, стал смотреть на меня, то ли просительно, то ли ожидая чего-то.

– Рассказывай, только быстро, – снова гаркнула я и упёрла руки в бока, как это делала Ульяна, когда приходила меня травить. Но руки соскальзывали: не хватало моей новой фигуре выпуклости в районе окорока, как раньше. Руки приходилось держать самой.

– Не говорите с им, барыня, это же чистый кандальник, сучий хвост, отступник! – голос ее набирал силу, и я ждала, когда она взорвётся и, соскочив с одра, примется его лупить.

– Тогда сама говори, Матрёна! – приказала я.

– С девками гулеванит, с вдовами тоже не гнушаетси. Только глаз прикроешь, а он ужо на сеновале. Али ишшо где…

– Да роблю я тама! Дел невпроворот! Неужли мне возле тебя сидеть, рядом с опарой? – мужик будто выпрямился и голосок его окреп.

– Окортомился, охальник? – взвыла баба в голос.

Моя родная прабабка, прожившая до девяноста семи лет, говорила так о моем муже, и перевод этого «окортомился» я прекрасно знала. Когда мой муженек начал приезжать к ней в дом со мной и прикидывать, за сколько его можно продать, та выскакивала, вопреки своей уже не особой поворотливости, из-за занавески и обещала дольше него прожить. Значило это: освоился, почувствовал себя хозяином.

– Барыня, дел в деревне выше крыши, а я возле нее сижу, сопли подтираю. Она ить ежели и умрёт, то только через мою смерть, – теперь Иван через слова и через взгляд уже просил о помощи.

– Иван, зови мужиков, пусть ее выносят. В город повезём, к доктору. Раз больна, лечить надо. Доктора знаю одного хорошего. Он ей пузо разрежет, сердце достанет, зашьет суровыми нитками и опять будет работать. Только больно, конечно, да и страх какой. Он рассказывал: лечат уже.

– Не-пое-еееедуу! – завыла баба, накрываясь с головой одеялом.

Глава 19

Мне вся эта катавасия порядком надоела. Да и ребенок, умирающий от реального недоедания, был куда более интересен, чем эта самодурка ревнивая.

– А кто тебя спрашивать станет? Или, может, Харитоновым тебя продать? Ивана тут снова женим? – предложила я и зашагала к выходу.

– Ба-арыня, не вели Матрёну ре-езать, не вели, как же я без её! – завыл Иван и бросился в ноги.

– Если следом за мной выйдет, послушаю тебя, а если лежать останется, мое дело барское, – с этими словами я вышла.

– Тута я, тута, вот она, – раздалось за спиной.

– Тогда давай по делу будем с тобой говорить. Тимофей сказал, мол, ты в деревне всё знаешь. Отчего голодно? Про то, что от вас увезли рожь, знаю. Ещё чего? – серьезно, снова пытаясь поставить руки в боки, спросила я. А сама разглядывала бабу размером с небольшой дом.

Стоящий за ее спиной Иван был на полголовы ее ниже, а мне, чтобы смотреть ей в глаза, приходилось задирать голову вверх. Была она ростом, наверно, под сто девяносто сантиметров. Руки валиками, но не жирные, а мышцы перекатывались под тонкой рубахой, грудь размера пятого, не меньше, да и бедра при этом не в обхват.  Вот тебе и бабка Сыриха.

– А почему Сыриха? – не дав ей ответить, спросила я.

– Деда моего откуда-то издали привезли. Вот он сыр делал. А сам смешливый был. Сядет, говорят, бывало, за столом, свежий сыр от ломтя отрежет и верещит: Сыр, иххх, чичас полопаем! Вот и стал он Сырихом. И мы с им за одно.

Выяснила я следующее: молоко, что получают от коров, идёт в основном на масло. В усадьбу его везут уже охлажденным в леднике – яме,  мерзлой с зимы. В хозяйстве усадьбы масла идет много: на стряпню, на каши, да и запас должен быть. Молоко увозят через пару-тройку дней. Есть в деревне куры, а яйца тоже идут почти все в усадьбу. Как и курятина. Деревня держится на подножном корме, благо, сейчас рыба пошла, да вся с икрой. Иначе взрослые тоже бы на одной квашеной капусте сидели.

Быков в деревне больше десятка, но колоть их начинают после поста, чтобы продавать по одному в городе. Это тоже бюджет барский. Коз хороших, привезенных когда-то барином, Харитонов велел продать.

– Матрёна, ты умирать прекращай. Веди меня в коровник или где тут у вас скот? – велела я.

– Чича-ас, только надену чаво, а то стою в исподнем, а народ собирается!

Народ и правда споро собирался у дороги. Бабы, дети. Мужики, видимо, все на поле: работы, как и говорил Иван, непочатый край.

Одевшись, Матрёна не стала меньше. Я думала, под сорочкой имеется талия, но юбка и заправленная в неё рубаха обрисовали прямоугольную женщину.

«Да, там тоже кулаки некуда упереть.» – подумалось почему-то.

В избу к Прасковье мы не пошли – сердце мое разорвалось бы от горя наблюдать эту картину. Но первым делом приказала Сырихе проследить, чтобы Никитку того поили молоком коровьим. Сначала на одну четвёртую с водой разводить, потом на треть и так далее. Раньше наши мамы так и поили деток, если молоко пропадало.

Второй очередью дала Ивану указание: в каждую семью с детьми ежедневно по литру молока и яиц, хоть по одному на ребенка. А сама собиралась узнать, сколько же на самом деле всего привозят в усадьбу. Запас, он, конечно, должен быть, но ведь известно, что летом коровы больше молока дают, трава растёт и сама. А значит, сейчас, пока еды не так много и удои ещё малы, про накопление надо забыть.

Тимофею приказала все перемерить и пересчитать, а потом мне рассказать, сколько нужно семян для посева и сколько можно раздать.

Он задышал было, как надувшаяся на крупу мышь. Но я продавать сейчас точно ничего не собиралась. Лучше домашнее серебро продать. Там я ещё тоже не успела ревизию провести. Что-то мне подсказывало, что в огромном доме есть много всего ненужного нам сейчас. Как говорится: не до жиру, быть бы живу!

Бабы шли за нами ручейком. Прислушивались, а коли умудрялись уловить мои приказы, то бросались по улице назад, торопясь поделиться хорошими вестями.

– Матрёна, ты теперь тут отвечаешь за баб и детей, поняла? Если узнаю, что кто-то голодным сидит… – горло я чуть не сорвала, стараясь этим пищащим своим новым голоском донести всю серьезность нашей встречи.

– Атоть! Конечно, барыня! Только вот, понимаешь, бабы наши мужиков кормить примутся! Так заведено. Ежели кормильцу есть нечего, то дитяткам и подавно, – резонно заметила недавно почти умершая от ревности женщина.

– Они же все на поле уходят утром, так?

– Так! – мотнула головой согласно Матрёна.

– Вот ты как проводишь Ивана на поле, так и начинай обход. Утреннюю дойку приняла…

– Как это… приняла?

– Коров как подоили, ты уже там быть должна. Глянула, сколько молока…

– А как я гляну, его тут же забирают, чтобы отстоялоси!

– Успеют. Посчитай, сколько ведер молока всего. Забирай смело три и в свою избу неси. А потом с одним ведром отправляйся по всем избам и гляди, чтобы детки пили. А потом ворочайся за яйцами, понятно? Вместо того чтобы за мужем следить. Честно исполняй! Я проверю, – я понимала, что и проверять не надо: бабы сами там все разрулят, никто не оставит своего дитятку голодным.

– А ежели он ишшо яйцы не ест, только сиську сосёт? – уточнила моя новая подручная.

– Даже если не родился ещё и у матери в животе, все равно давай. Пусть мать сама пьет, понятно?

– А чего же не понятно? Все понятно! – Матрёна кланялась не так, как остальные. Если бабы, когда мы проходили мимо, в пояс поклоны отвешивали, то эта только чуть голову склоняла. Я пока не настроена была выяснять уровень ее преданности, но отметила сей факт.

Ещё пару женщин лет тридцати-тридцати пяти посвятила в свои приказы, чтобы никто ничего не исказил, а у Матрёны не появилось желания нажиться на этом. Пока большего я сделать не могла.

Домой я ехала не уставшая, а будто скисшая: начало не самое приятное для новой жизни. Но жаловаться не на что: что дали, тем и пользуйся, Алла. А скисшая потому, что в руках у меня не было ни знаний, ни прав. Как подвозчик без вожжей: могу только говорить да лошадь по крупу ладонями хлестать. А куда она вывезет – Бог знает.

Последние годы я будто не особо и жила, словно плыла по течению. Есть дело, проблема какая-то нарисовывается у знакомых или соседей, словно оживала и набиралась сил, решая ее. А когда тишь да гладь, казалось: живи, радуйся. Но нет, я просто замирала до следующей сложности, будто лягушка, замороженная в пруду до весны. Не умела я жить, не умела отдыхать, не умела правильно построить свою жизнь. Только работа и чужие заботы.

Сейчас этих забот у меня было – не разобрать за год. А коли разберёшь, поднастроишь, явно новые обнаружатся.

И я решила погрузиться в дела усадьбы по самые усы! Не узнаешь, чем владеешь и как это все вертится-крутится, не поймешь, что конструкция ломается, крушится, когда видимость полного благоденствия внешне кажется.

– Тимофей, завтра мне все запасы чтобы переписал. До последнего карася сушеного. Про посевную распиши тоже. Кузьму тебе в помощники отдаю. На весь день. Писать умеет, считать, вроде тоже.

– Ладно, барыня, только карасей мы не сушим. Солим рыбу обычно. Она в бочках в леднике стоит.

– Ну и ладно. Так и пиши: три бочки солёной рыбы. А потом напиши, сколько надо на усадьбу и деревню провизии на год. Чтобы понять: хватит ли нам засеянного. Напиши, сколько надо сена, соломы, сколько ячменя для лошадей. Ну, в общем, всё мне надо на бумаге, понятно. Сегодня до вечера время, и завтра у вас весь день. Завтра за ужином мне всё и покажете, – я уже не приказывала: голос сорвала в деревне. Я просила. А Тимофей прекрасно понимал, что это не мне надо, а людям. Потому что даже лицо у него переменилось, мягче стало, что ли. И улыбка эта… будто понимает, что со странной бабой лучше не спорить.