Текст книги "История Кузькиной матери (СИ)"

Автор книги: Марьяна Брай

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Глава 8

Помывку мы устроили, не дождавшись Ульяны – уж больно хотелось смыть с себя пот болезни и эту вонь. И вышла она не менее грандиозной, чем уборка: вода лилась рекой, мыло пенилось не хуже.

Кузьма попросил отвернуться, пока он спрячется в исподних штанах под водой. Я закатила глаза, но настаивать не стала – мужик есть мужик. Коли тут принято это, даже и хорошо!

Его медную, словно начищенный до блеска таз, голову я мыла два раза, потом мягкой тряпицей натирала тощие плечики, впалый живот и спину в синяках.

– Итак, верхнюю часть Кузьмы я помыла, надеюсь, нижнюю ты не обидишь? – уточнила я, поправляя свою растрепавшуюся причёску.

– Нет, справлюсь, – ответил мальчик важно и указал мне на дверь.

– Чтоб скрипел! – наказала я и вышла во двор.

Солнце уже начинало катиться к закату, в небе не было ни облачка.

Я стояла так минут, наверное, пять. Просто любовалась горизонтом, вдыхала запах остывающей после неожиданно жаркого для весны дня, слушала тихое и приветливое щебетание птиц.

– Всё, Кузьма чистый, будто полотенце пасхальное, – послышался голосок из-за приоткрывшейся двери.

– Заворачивайся в чистое и ложись пока под одеяло, – я направилась в дом, чтобы убрать за ним воду, вынуть из печи очередную пару котлов и помыться самой.

– Ещё чего! Я сейчас соберусь и воду вынесу. Ещё не хватало тебе руки свои ломать ведрами! – заявил парнишка, и дверь захлопнулась прямо перед моим носом.

– Вот так, Алла Кузьминична, дожила до благой жизни – мужики начали ухаживать. Пусть маленький, а взрослых такой за пазуху заткнёт! – прошептала я себе под нос, всё больше и больше проникаясь к этому рыжему чуду теплом и нежностью.

Вёдра он выносил неполные. И перехватывать я их не стала. Одно плохо – чистые ноги опять были в пыли.

– А обувка твоя где, водонос? – спросила я, когда он в остатках воды помыл ступни и выплеснул воду из таза прямо с порога.

– Там, где и остальное всё. В доме…

– Это чего же? Почему не заберёшь? – я свела брови.

– А меня кто спрашивал? Они чего-то заплатили, чтобы, значит, уже дом занять, а ты чего взяла, то и ношу. Платье себе вообще брать не собиралась, – хмыкнув, заявил мальчик.

– А тебя к себе они когда забрать хотели? – поинтересовалась я, управляясь с чугунками из печи.

– Так… сказали, что пока доживаешь, я при тебе побуду. А потом, мол… только я это… не согласный.

– Так никто умирать больше и не станет. В какое время приходит эта… Ульяна?

– Да как солнце сядет. Говорит, мол, дел невпроворот. Да и дети у них совсем маленькие. Одно, что нянька есть, – недовольно бурчал Кузьма.

– Ладно, будет день, будет пища! Отворачивайся к стенке, пришло мое время мыться! – я проследила, чтобы мальчик лёг в свою постель, отвернулся к стене и принялся водить по трещинам на стене маленьким, но теперь хоть чистым пальцем.

Повесив свое одеяло на веревку, приспособленную, видимо, для сушки одежды, я перетащила за эту ширму корыто, приготовила воду в ведрах и, раздевшись, уселась в весьма неудобное корыто.

Тело как-то само справилось, и получилось это у меня слишком ловко. Мои прежние габариты, больные колени и спина не позволили бы мне повторить сей трюк в прошлой жизни. Да, я решила называть эту жизнь новой, а ту, настоящую, прожитую мною, назвала прошлой.

Ноги оказались ещё тоньше, чем я рассмотрела в первые минуты. Талия девичья, будто и не сама родила этого рыжего командира, а грудь, как пара крупных яблок будто и не выкормила ребенка.

«Может, Алла и не мать ему вовсе?» – закралась шальная мысль.

И только после нее пришла ещё одна! Логичная, нормальная и до смеха простая: родители, родственники, ну кто там ещё?  Кто-то же должен быть у этой девки, кроме мужа? Должен, конечно! На крайний случай – хоть брат или сестра. Почему никого не беспокоит этот харитоновский произвол?

Я быстро помылась, причесалась и заплела слабую косу. Волосы были вьющимися, густыми, пшеничными. Прежняя я больше походила на известную всем Новодворскую: крупный нос, губы бантом, щёчки-яблочки, короткая стрижка. В общем, полная противоположность той, что смотрела на меня сейчас из зеркала.

Это как корове утром проснуться газелью. Правда, в моём случае эту самую газель хотят пустить на мясо.

«А хрен вам, дорогие помогатели! Выкусите!» – пронеслось в голове ровно за секунду перед тем как дверь вздрогнула. В неё затарабанили, будто пришла налоговая и пытается ворваться до того, как бухгалтера сожрут чёрную бухгалтерию.

Чуть не спросив «кто там?», я бросилась в постель и шепнула Кузьме, чтобы открыл. А потом добавила:

– Помнишь, о чём договорились?

– Конечно. Будешь притворяться больной насмерть! – прошептал он в ответ, потёр зачем-то глаза кулаками и, хлюпнув носом, побрёл открывать.

Я накрылась одеялом, сложила руки на груди и представила, что вот прямо сейчас мне придется пройти ФГС. Это, если кто не знает, пытошное изобретение врачей моего прежнего времени. На нем шланг засовывают прямо в желудок. Через рот.

Почувствовав, как лицо мое перекосило от воспоминаний, я открыла глаза.

– Когда же ты отмучаешься, страдалица наша-а? – нараспев произнесла стоящая надо мной женщина.

Ульяна была похожа на сноп: грудь, наверное, размера седьмого, пухлые руки. Но при этом тончайшая, как у песочных часов, талия резко переходила в широченные бёдра.

Тёмные, прилизанные к голове волосы, на затылке коса, свернутая в тугой калач. Упаковано тело это было в юбку, блузку с бантиками-финтифлюшками по груди, а на плечах лежал пуховый платок.

Она дышала, как доменная печь. На улице было тепло, печь в нашем домишке была натоплена чересчур, но нам нужна была горячая вода.

И эта баба все равно куталась в шаль.

Курносая, с родинкой под правым глазом, прищуренные тёмные глаза и рот гузкой.

– Улья-ааана, – прохрипела я, чуть приподняв руку, мол, дай мне прикоснуться к тебе, святая, добрейшая и заботливейшая из женщин.

В углу у двери волком завыл Кузьма:

– Матушка-ааа, умрёт, поди, на дня-ах, вымыть попроси-и-ила. На кого ты меня оста-авишь? – парень явно переигрывал, но бабу точно проняло.

Морщины на ее лбу сгрудились, будто решив срочно совещаться, прищур глаз расправился, а рот приоткрылся. Она смотрела на меня то ли со страхом, то ли с удивлением.

Я подумала, что зря мыла в рот не набрала. Пустила бы сейчас пузыри. Но мыло здешнее, не наше, щадящее. Тутошним мылом можно космические бактерии убить на подлете к земле выстрелом из шланга.

– Аллуш-ка, – она присела на табурет, так и не выпустив из рук что-то тяжелое, завязанное в белый платок. – Никак отмучилась, – дрожащим голосом прошептала она, уставившись на меня немигающими глазами.

Этот взгляд я знала хорошо. Взгляд человека, чувствующего вину. Она и не знала, дурёха, что убийство – дело сложное не только из-за процесса, а ещё из-за вины.

– Я ад вижу, чертей вижу. Говорят, что ты за мной сразу и придешь. А я с ними спорю, спорю, Ульянушка, дока-азываю, что ты лучшая из лучших, – кривя губы, еле бормотала я. – Вот и супа наваристого принесла, ухаживаешь за нами, сыночка сбережешь моего… а они… им все неймётся… мол, они-то лучше знают…

– У-у-у, – выл Кузьма страшным воем, перечисляя все беды, свалившиеся на наши с ним головы за последнее время.

Ульяна побелела, плечи опустились, о пол ударилось что-то глухо, запахло кислой капустой. А ещё запахло страхом. Женщина дышала так, словно боялась вдохнуть лишнего воздуха из этого дома. Глаза её бегали по моему лицу, как две беспокойные букашки, врисованные фломастером в овал лица.

– Они за мной иду-ут. В окна глядя-ат, серой пахнет, мясом палёным и волосами, – прохрипела я. А Кузьма завыл с хрипом, потому что горло он точно сорвал своим ором.

Ульяна подскочила, табурет полетел на пол, а когда она развернулась, чтобы бежать к двери, перелетела через него, подскочила, подбирая подол, но тут же грохнулась в таз, который я не успела убрать. Проревела коровой: «Ма-мочки-ии», судорожно вздохнула, с трудом встала и, забыв про упавшую шаль, вылетела из домика.

В полной тишине мы лежали с оставшейся открытой дверью минут пять. А потом так захохотали, что залаяли на улице собаки.

Глава 9

На следующее утро Ульяна прислала к нам девушку с кухни. Она нас и разбудила, легонько постучав в дверь. Я вздрогнула и проснулась. Накинула на плечи одеяло и спросив кто там, открыла.

– Я это, хозяйка, Мария! – голосок принадлежал высокой, тонкой и подвижной, как веретено, девушке лет семнадцати-восемнадцати.

– Чего в такую рань? – я обернулась и посмотрела, не разбудили ли мы мальчика. Он, слава Богу, спал. Ну, хотелось мне сделать его жизнь полегче, поприятнее. А то всё детство всмятку.

– Вы… не умерли? – девка вылупила на меня глаза-озёра и громко сглотнула.

– Ну, не принимает меня пока земля-матушка, отвергает, как видишь. Проснулась сегодня снова. Ты чего пришла? – шептала я и одновременно выталкивала раннюю гостью на улицу.

– Ну-к, проверить и пришла. Малёнка чтоб не испужался, коли найдёт мать холодной.

На улице было зябко и сыро. Туман наползал со стороны леса и нёс в себе запахи молодых трав, прелой прошлогодней листвы.

– Слушай, Мария, а про Кузьму ты сама забеспокоилась или Ульяна велела? – спросила я, кутаясь в одеяло.

– Сама, да и Тимофей велел присматриваться к этой… Ульяне. Он вчера сказал, что вы здоровёхоньки. Но не велел открываться барыне. Мы от радости вчера даже песни пели. А эта вечером пришла от вас и говорит, мол, всё, оттопали ножки вашей барыни, душу отдаёт. Кое-как утра дождалась, чтобы самолично проверить, – она вынула из-за спины что-то тяжёлое, завернутое в полотенце. – Вот поешьте, а Кузьку воровать не пущайте нынче. Харитоновы своих поставили на скотном дворе.

– А одежду ты можешь из дома нам принести? Обувь и, может, чего ещё? – на всякий случай поинтересовалась я.

– Не-ет, в доме у них свои люди. Наши на кухне только, да я в прачках. Кухарка думает, что и её скоро выгонят, – грусти в словах Марии было так много, что она опустила глаза в пол.

– Спасибо за это, – я забрала котелок в грязном платке и направилась в дом.

– Мы за вас молимся, Алла Кузьминична. Все молимся, словно желая доказать, она размашисто перекрестилась и поклонилась в пояс.

– Помогать мне, значит, думаете? – уточнила я, улыбнувшись.

– Конечно, все будем помогать! – с придыханием ответила Мария.

Когда она ушла, я тихо пробралась обратно в нашу нору, оделась, обулась и принялась топить печь. Сморщенные варёные клубеньки прошлогодней картошки, кусок соленого сала и пара ломтей хлеба в котелке заставили желудок заурчать. К урчанию примешивалось ощущение тяжести. Наверное, результат после отравы, которой Аллу пичкали.

Я очистила и съела две картошины прямо холодными. Боль отступила.

Когда тонкие, нарубленные накануне Кузьмой дровишки превратились в угли, нарезала сало, разложила на сковороде, а поверх кругляшами нарезала картошку. Сунула в печь, с помощью ухвата подняла внутри и поставила прямо на жар.

Так делала подруга бабушки, к которой мы ездили летом в гости. И я, ребёнок, которого от жиринки в супе начинало тошнить, съедала это блюдо подчистую, да ещё и хлебом вымакивала. Оттого, наверное, и не стала тонкой и звонкой.

Кузьма проснулся ровно в тот момент, когда я вынула из печи сковороду: шкворчащую, разливающую по нашему домику такие ароматы, что и сытого можно ещё раз накормить.

– А меня чего не дождалась? – недовольная мордашка одевающегося Кузи внимательно следила за моими движениями. – И где научилась этому? Ты же кроме пялец да иглы в руки ничего не брала, – закончил он почти шёпотом.

Я поняла, кого он мне напоминает. Брюзжащего старичка, привыкшего делать всё ладно и годно. Такие, как правило, сами мастера на все руки и от других ждут того же.

– Позавтракаем, соберёмся и Тимофея надо найти, – я ела медленно, в отличие от Кузи. Тот метал горячие куски в рот, потом долго и упорно гонял их между щеками, издавая соответствующие звуки. Хотела напомнить, чтобы не торопился, но решила и сейчас немного придержать коней. Будет у нас ещё время на воспитание.

– Зачем Тимофея? – мальчик поднял на меня удивленные глаза.

– Поедем в… – я замерла, потому что даже не представляла, где мы находимся и куда ехать к нотариусу или кто там заведует нашими делами. – А как город называется?

– Город? – удивленно спросил Кузя и уставился на меня. Но потом, видимо, вспомнил, что у матери с головой беда, и продолжил: – Усадьба в селе Калиновое. А до города часов шесть пути, – он явно повторял чьи-то слова, потому что ребенок его возраста сам ещё не может так коротко сложить всю информацию в одно предложение.

– Вот в город мы и поедем. А город какой? – уточнила я.

– Николаевск – город, матушка, да только Ульяна ведь узнает, и Тимофею не поздоровится, и тебе. Раз она считает тебя умирающей, может, пусть так и будет? А я сам могу добраться до того господина нотариуса. Найду и привезу! – важно ответил Кузя и вернулся к картошке.

– Нет уж, братец. Ты ещё мал по городам шляться. Да и сколько тебе добираться туда и на чём? – я заметила, что он хотел возразить, но сказать ничего не дала.

Тимофей пришел сам, когда на улице замычали коровы, бренча колокольчиками.

Я рассказала ему о вчерашней гостье и попросила привезти нотариуса. Тот почесал голову и свёл свои кустистые брови.

– Не понравится это Харитонову, ой, не понравится, барыня, – сквозь зубы ответил он и присел на табурет. Ровно туда, где сидел вчера.

– Нравится – не нравится, а ехать надо, Тимофей. Лошади, поди, тоже ещё наши в усадьбе? – спросила я.

– Ваши пока. Документы готовятся. Вроде как через пару недель только все подписать хотели и деньги передать.

– Ну вот. Скажи, мол, я за ним послала. Хочу перед смертью все скорее оформить, – я поторопила Тимофея, чтобы сегодня-завтра хоть что-то решилось.

К обеду с видом кормильца и добытчика Кузьма принес в дом курёнка. Ощипанного уже, но явно сегодня забитого.

– А если бы тебя поймали? – спросила я, борясь с разгорающимся внутри педагогическим огнём.

– А и что? Раз кони наши пока, то куры подавно. Не голодать ведь. А ты все здоровее выглядеть стала. И щеки не белые. Суп надо варить. Мария перед обедом капусту кислую принесет. Вот нам и щи! Меня они не тронут, матушка. Да и Ульяна вчера сама суп свой поганый разлила, – он имел аргументы, казалось, на всё.

– А тебе семь-то уже исполнилось? – спросила я.

– Осенью только, – взгляд его снова приобрел частичку той горечи, которую он теперь нёс в себе с потерей матери. Той матери, которая знала о дне его рождения, кормила и нянчила его, ласкала.

– Хорошо, Кузенька, сварим суп, как ты хотел. Мне бы прогуляться хоть по саду. Надоело дома сидеть. Но боюсь, Ульяна увидит.

– А она после обеда вместе с детками спать заваливается. Тогда и можно. Как же я рад, что ты выздоравливаешь, как рад! – он бросил курицу на стол и, подбежав ко мне, обнял с такой силой, что я чувствовала, как дрожит каждый маленький мускул в его руках.

Глава 10

Стоя за сарайчиком, я наблюдала, как Тимофей аккуратно выводит кобылку, запрягает её в коляску. Усадьба отсюда была видна хорошо: высокое крыльцо со ступенями во все стороны от двери, три этажа, из которых первый представляет собой что-то вроде хозяйственного помещения. И выхода из него я не нашла.

Я обошла краем конюшни и ещё какой-то постройки, чтобы увидеть дом сзади. И оказалась права – именно здесь был выход с первого этажа. Тут сновали слуги, с телеги что-то выгружали и носили в дом, женщина ощипывала гуся, покрикивая на зазевавшегося грузчика.

Когда Тимофей уехал, я выдохнула. Ждать мне его в лучшем случае часов двенадцать, а нотариус может и не поехать вовсе. И что тогда прикажете?

– Не стой тут, – раздался позади шепот Кузьмы, – Иван Степаныч щас отчаёвничает и пойдёт обход делать.

– Обход? – у меня это ассоциировалось с врачами, которые утром осматривают пациентов. А он чего обходит? Эго свое неуёмное щекочет?

– Да орать будет, как оглашенный: тут не убрано, здесь не сделано! – Кузьма даже шёпотом смог исполнить небольшую сценку, в которой хотел колоритнее изобразить нынешнего барина и нашего злейшего врага.

Ноги прямо-таки тащили меня к дому. Хотелось выкинуть этих тварей на улицу и обустроить мальчика поуютнее. Но сейчас нужно было ой, какое терпение! Потому что быстро не только кошки родятся, но и проблемы.

Кузя тащил меня за руку в сторону нашего флигелька. Даже имея такую браваду, он понимал опасность моей вылазки.

Пообещал показать всё после обеда, когда новый хозяин только-то отъезжает по работе, а его супружница-отравительница укладывает детей и сама засыпает.

Нет, в дом пролезть я не собиралась, но знать территорию надо было заранее. Кто знает, что мне ещё предстоит здесь испытать?

Курица, естественно, сворованная в нашем же хозяйстве, оказалась наваристой, ароматной и такой вкусной, что мы в обед съели половину. В остальную часть бульона с мясом Кузьма велел добавить кислющей квашеной капусты и поставить в печь. Мол, как раз к ужину потомится до нужной консистенции.

Я сделала всё, как он велел, но капусту промыла сначала, что вызвало недовольство мальчишки. И да, по его поведению и пищевым пристрастиям я ни за что не сказала бы, что около года назад он был барским сыном, ходил в кружевном и топал ножкой, выбивая себе очередное развлечение. Кузьма будто и слеплен был совсем из другого теста. Ну или же просмотренные мной фильмы просто нагло врали.

На этот раз я дождалась послеобеденной поры и дом  обошла основательно. Пара встреченных неожиданно слуг перекрестилась и поклонилась мне, а потом долго оборачивались, словно не верили, что я своими ногами иду. «Умирающая барыня» явно слишком хорошо выглядела для той, которую уже готовились отпевать.

Я, конечно, понимала, что худоба излишняя не красит. Тем более в это время. Но чувствовала себя так, словно я девчонка лет пятнадцати: подвижная, хоть вприпрыжку беги, лёгкая и быстрая.

За домом тянулось поле, засаженное чем-то ярко-зеленым. А дальше, словно огромная извивающаяся змея, опоясывающая основание горы, текла река.

– Кузя, а сейчас какой месяц? Май? – спросила я. Судя по посадкам, они были молоды, да и яблони в саду цвели ещё.

– Май, матушка. Кончается уже. Поздно нынче тепло пришло. Лило как из ведра. Благо, река рядом – вода быстро сходит и поля сохнут. Да только придётся нынче позже их засевать.

– А год какой теперь, Кузя? У меня в голове что-то вертится, вертится, а никак не остановится, – я изобразила пальцем над головой что-то похожее на воронку.

– Сороковой вроде наступил, – подумав, неуверенно ответил Кузя.

– А Царя нашего, батюшку, как звать? – я изобразила учительницу, проверяющую знания ученика.

– Николай ведь, матушка… Ты и это позабыла? – судя по его взгляду, такое забыть было нельзя. Имя своё можно забыть, сына. А вот имя богоизбранного монарха – ни-ни!

– Да ты что, конечно, нет! Тебя проверяла. А то год живешь, как Соловей-разбойник. Может, и читать уже позабыл как?

– Нет, не забыл. Мне Мария книги носила, я тренировался.

– А писать? – уточнила я.

– Чернила не украсть. Они в кабинете. Туда слугам хода нет. Тимофей обещался добыть, привезти из города. Но откуда у него деньги-то? – мальчик поднял и опустил плечи, тяжело вздохнув.

– Ну не отчаивайся, братец! Главное – уметь. Умение никуда не денется. Читать только не бросай. А что-то я дома книг-то не видела!

– Дак… они под сараем в жестяном сундуке. Там мы с папкой раньше ружья хранили, – он замолчал так резко, что я сначала не поняла. Но судя по тому, как глянул на меня, догадалась, что оружие дома хранить запрещала, видимо, я. Ну, естественно, не я, а та Алла. Но так уже проще: считать себя этой малахольной.

– Рассказывай, дружок. Я этого все равно не помню. И против оружия ничего против не имею. Если только в людей и себе в ногу стрелять не надумаешь! – строго уверила я Кузю.

– Не надумаю. Я этому научен не хуже, чем письму, матушка. Ты же страшной противницей всякого оружия была. Дичь не давала бить, по лесу даже с ножом ходить. Говорила, мол, всякая животина жизни достойна.

– И мяса не ела? – уточнила я.

– А как же, за обе щеки уплетала! – мальчишка хмыкнул, и в его глазах вспыхнул тот самый огонёк воспоминания. Я была уверена, что он сейчас видит семью дома, за столом, где на ужин подают блюдо с горячим куском мяса.

– А куда же вы добычу девали?

– Так ели. Только тебе говорили, что мясо со скотного двора, – Кузя улыбнулся.

– Ну и молодцы. Значит, там оружие хранилось, чтобы вы тайком могли на охоту ходить?

– Ага! Оно и сейчас там. А кроме нас с батюшкой никто о нём не знает. Я и чищу его тихохонько. Когда кормить нормальной едой перестали, а только вот этой похлёбкой, от которой я спал и спал, как ты, я решил пойти настрелять рябчиков. Принес пару, а ночью, пока ты спала, освежевал да ощипал. Благо, морозно было – ели мы их пару дней. Ты вроде даже стала поживее. Так я и понял, что в еде всё дело.

– А потом?

– А потом Ульяна эта, видать, поняла, что ты её угощение не ешь. Так сама стала приходить и кормить тебя! – сквозь зубы процедил Кузьма.

– Ну всё, больше этому не быть, защитник ты мой. Главное сейчас – не торопиться. Покажешь мне схрон свой?

– Нет, и не проси. Знаю, начнёшь через время проверять меня, бояться. А потом и вовсе вынесешь оба ружья, и буду я как лук без стрел! – с видом человека, повидавшего жизнь, ответил мальчик, а я растянула губы в маске уважения.