Текст книги "Энеида. Эпическая поэма Вергилия в пересказе Вадима Левенталя"

Автор книги: Марон Вергилий

Соавторы: Вадим Левенталь
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Этими словами Сивилла изгнала печаль из скорбного сердца, и они двинулись дальше, всё ближе и ближе подходя к реке.

Старик Харон издали увидел их со своей лодки, как они шли меж безмолвных деревьев, и первым окликнул их:

– Ты, человек, что пришёл к нашей реке с оружием в руках! Остановись и скажи, зачем пришёл! Ни шагу дальше! Здесь место лишь теням и ночи, что приносит сон. В этом челне не вправе я перевозить живых. Однажды я взял с собой Геракла, в другой раз перевёз Пирифоя с Тесеем, но хоть были они могучие герои и рождены от богов, горько пожалел я после. Один прямо у царских дверей схватил и связал трёхглавого стража преисподней и вывел его на свет дня. Другие же хотели увести из царских покоев саму царицу. Остановись же и отвечай мне!

Вместо Энея сама Амфризийская дева отвечала свирепому старцу:

– Оставь свои опасения, старик, мы не столь коварны! Сей меч обнажён не для битвы. Пусть трёхглавый сторож вечно пугает бескровные тени своим лаем, и да будет непорочно брачное ложе Плутона! Перед тобой троянец Эней, муж, славный благочестием и отвагой. К теням Эреба сошёл он, чтобы вновь встретить возлюбленного своего родителя. Если же не трогает тебя такая сыновняя преданность – эта ветвь да будет тебе знаком!

Не говоря больше ни слова, она вынула из-под платья скрытую в ткани золотую ветвь и тем укротила гнев в сердце Харона. Любуясь дивным блеском, коего он так давно не видел, старец подвёл лодку потемневшей кормой к берегу, разогнал души умерших, что сидели на длинных скамьях, и принял Энея на борт. Утлый челн застонал под тяжестью героя, и много болотной воды набралось сквозь широкие щели. Но всё же невредимыми бог перевёз Энея и жрицу через бурный поток и высадил в высоких камышах на том берегу.

Громовой лай оглашал молчаливое царство – то в своей тёмной пещере в три чудовищные глотки лаял исполинский пёс Кербер. Три шеи пса ощетинились змеями при виде идущих, но жрица тут же бросила ему лепёшку со снотворной травой, и стоило псу своими голодными пастями схватить угощение, как змеи на загривках поникли, Кербер разлёгся в громадной своей пещере и уснул.

Эней поспешил вперёд, прочь от той реки, с чьих берегов никто не возвращается. У дверей, ведущих в царство мёртвых, он услышал протяжный плач. То рыдали души младенцев, которых печальный рок унёс от материнской груди на рассвете сладостной жизни. Рядом с ними стенали души тех, кто погиб от лживых наветов. В царстве мёртвых не найти им упокоения, прежде чем свершится суд, возглавляемый Миносом: он тянет из урны жребий и вопрошает душу о прожитой жизни. Дальше – унылый приют для душ тех, кто своей рукой предал себя смерти без всякой вины, кто, ненавидя белый свет, сбросил с души тяжёлое бремя. О, как хотели бы они вернуться на землю и терпеть на ней любые труды и лишения! Но нерушимый закон держит их здесь, и девятиструйный поток и унылые болота Стикса не отпускают их.

Эней прошёл ещё немного, и перед его взором простёрлась бескрайняя ширь равнин, что зовутся полями скорби. Здесь, в тайных тропах миртового леса, укрываются души тех, кого извела жестокая язва любви. Ибо и смерть не избавила их от страданий и тревоги. Он увидел здесь и Федру, и Прокриду, и Эрифилу, покрытую ранами, нанесёнными ей свирепым сыном. Здесь были и Эвадна, и Лаодамия, и Пасифая. С ними бродил и Кеней, что был превращён из девы в юношу, но после смерти судьба вернула ему прежний облик. Здесь же тенью в лесу блуждала Дидона, страдая от недавней раны. Разглядев в полумраке неясный образ, Эней поспешил к ней, ещё не веря своим глазам. Так в новолуние путник глядит на небо, не зная, показалось ли ему или и в самом деле мелькнул из-за тучи месяц. Он не смог сдержать слёз и так ласково обратился к ней:

– Так, значит, правдива была долетевшая до нас весть, и нет уж на свете бедной Дидоны, и жизнь её оборвалась от меча? И я был причиной того? Но я клянусь тебе всеми огнями небес и всем, что здесь, в царстве теней, есть священного, что не по своей воле я оставил тебя, о царица! Те же боги, что велят мне сейчас брести тропой мёртвых, заставили меня тогда покинуть твой берег! Не думал же я, что разлука со мной принесёт тебе столько страданий. Постой, от кого ты бежишь? Дай мне ещё поглядеть на тебя! Ведь это в последний раз рок дозволяет мне говорить с тобой!

Так старался он смягчить разгневанную тень царицы и вызвать слёзы в её глазах, но та отвернулась, потупила взор и стояла, не меняясь в лице, будто и не слышала его. Слёзы героя не тронули её, и она оставалась тверда, словно кремень или холодный марпесский мрамор. Наконец она бросилась прочь, не простив и не смирившись, и укрылась в тенистом лесу, где её первый муж Сихей по-прежнему отвечал любовью на её любовь. И Эней долго смотрел вслед убегающей тени, потрясённый её жестокой судьбой, и сердце его разрывалось от жалости.

И он снова пустился в путь и достиг края равнины, где находят себе приют души славных воителей. Здесь встретил он прославленного в битвах Тидея, Партенопея и владыку Адраста. Здесь же были души павших в битвах дарданцев, по ком так долго рыдал он на земле. Эней застонал, когда перед ним длинной чередой прошли тени тевкров. Вот жрец Цереры Полифет, вот Антенориды, три брата, вот Идей все так же одной рукой правит своей колесницей, а в другой держит копьё. Медонт, Главк, Терсилох – со всех сторон обступали тени Энея, всем хотелось подольше побыть рядом с вождём и расспросить его, для чего он, живой, спустился в обитель усопших.

Завидев героя и его сверкающие во мраке доспехи, задрожали вожди данайской рати, тени воинов Агамемнона. Одни бросились бежать, как бежали они когда-то к своим кораблям, другие, объятые страхом, беззвучно кричали, ибо голос не шёл у них из гортани.

Вдруг перед взором Энея предстал Деифоб, сын Приама. То была изувеченная тень: лицо истерзано жестокой пыткой, руки окровавлены, оба уха отрезаны, и на месте ноздрей зияли две безобразные раны. Страшные эти следы несчастный тщетно пытался прикрыть дрожащей рукой. С трудом Эней узнал друга и печально окликнул его:

– О славный в боях Деифоб, благородный сын народа тевкров! Кто посмел так жестоко и гнусно мстить тебе? Кому дозволено было так недостойно надругаться над твоим телом? Молва донесла мне, что в ту последнюю ночь ты немало сразил греков и изнемогший упал на груду поверженных тел врагов. Увы, я не смог найти твоего тела и засыпать его родной землей и вместо этого у Ретейских берегов воздвиг холм над пустой могилой! Трижды громогласно взывал я к твоим манам, друг! Увы, лишь твой доспех и твоё имя пребывают в той гробнице!

Деифоб так сказал в ответ:

– Ты свято исполнил всё, что должно, и ты чист перед тенью убитого друга. Погублен я своим роком и ещё злодейством спартанки, проклятой Елены. Нет нужды напоминать тебе, как в обманчивом ликовании встретили мы ту последнюю ночь – события её слишком памятны! Лишь только роковой конь, нёсший во чреве вооружённых врагов, был поднят на крутые склоны Пергама, Елена собрала жён, будто чтобы справлять оргию Вакха. Меж других жён, вставших хороводом, она встала с ярким факелом в руках и тем подавала данайцам знак. Я же, устав после битвы, с отягчённым дремотою взором, отправился в брачный покой и забылся на ложе сладким, глубоким сном, что подобен безболезненной смерти. А тем временем коварная жена вынесла из дома всё оружие, даже верный мой меч, что всегда висел у изголовья, отворила настежь все двери и призвала в дом Менелая. Верно, тем она думала угодить первому мужу и заставить забыть о прошлых своих преступлениях. Что же рассказывать? В покои ко мне ворвались Одиссей с Агамемноном… О боги! Если не грешно просить вас о мести, воздайте коварным грекам за их бесчестье! Но и ты ответь мне, какие беды тебя, живого, привели к нам? Заблудился ли ты, скитаясь по бескрайним морям? Боги ли прислали тебя? Что за судьба привела тебя сюда, в мрачный край, где никогда не всходит солнце?

Долго беседовали они, а между тем Аврора на четвёрке алых коней уже миновала срединную ось мира. Эней мог бы весь отпущенный срок растратить в разговорах с боевыми товарищами, но Сивилла краткими словами напомнила ему:

– Близится ночь, а часы пролетают в бесполезных стенаниях! Две дороги расходятся отсюда, Эней. Налево отсюда идут те души, которые отправляются на казнь в нечестивый Тартар. Направо же дорога ведёт к стенам великого Дита, и этим путём должны мы идти в Элизий!

– Не сердись, могучая жрица! – сказал Деифоб. – Я ухожу обратно в толпу и возвращаюсь во мрак. Ты же, наша гордость, держи свой путь, и пусть судьба будет благосклонна к тебе!

Так сказал он и отошёл прочь с дороги.

Эней посмотрел налево. Там, внизу, под скалами, широко раскинулся обведённый тройной стеной город. Бурный огненный поток вечно мчится вкруг твердыни Тартара, мощной струёй увлекая за собой обломки скал. За Флегетоном, огненной рекой, на адамантовых столбах стоят высокие врата. Ни людская сила, ни даже оружие богов не могут сокрушить их. На высокой железной башне днём и ночью, одетая в кровавые одежды, сидит Тисифона. Не смыкая глаз, полна ненависти и мести, стережёт эриния преддверия Дита. Там из-за стен слышится немолчный стон и свистят беспощадные плети, лязгают цепи и скрежещет железо. Прислушавшись к этому шуму, Эней замер.

– О дева, поведай мне об обличьях злодейства. Что гудит за теми стенами? Какие казни свершаются там?

– О прославленный вождь тевкров! – начала жрица. – Чистым душам боги воспрещают переступать преступный порог. Но Геката, что отдала мне во власть рощи Аверна, всюду провела меня и показала все возмездия богов. Этим суровым краем правит Радамант, что дал законы критянам. Здесь он казнит всех, заставляя сознаться в преступлениях, что тайно содеяны там, наверху. Напрасно злодеи рады тому, что при свете дня удалось им скрыть свои злодеяния и что воздаяние ждёт лишь в посмертии. Полна мстительным гневом, злобно насмехаясь и призывая сестёр, у самых врат сама Тисифона одной рукой хлещет виновных бичом, а другой подносит к их лицам гнусных гадов. Лишь после этой пытки, скрежеща, распахиваются священные ворота и впускают души в Тартар. Посмотри дальше: видишь ту, что стоит за воротами? Огромная гидра, разинув пятьдесят пастей, сторожит их изнутри. Дальше уходит вглубь тёмная бездна Тартара. До дна ее вдвое дальше, чем от земли до высоких эфиров Олимпа. На дне корчится в муках древнее племя титанов. Их, рождённых Землёй, низвергли в бездну молнии Отца богов. Там видела я и двух громадных сыновей Алоэя, что посягнули руками взломать небесные своды в тщетной попытке изгнать Громовержца и лишить его власти. Видела я и несущего жестокую кару Салмонея – того, кто, подражая громам и молниям Юпитера, на четвёрке лошадей торжественно ездил по столице Элиды, потрясал ярким факелом и требовал, чтобы народ поклонялся ему как богу. Сверкание грозы и раскаты грома он хотел подделать грохотом меди и стуком копыт, но всемогущий Отец низринул с небес огневую стрелу, с которой не смог бы сравниться и пылающий сосновый ствол. Той стрелой он сбросил безумца с колесницы и спалил его в пламенном вихре.

Дано было мне видеть, – продолжала жрица, – и порождённого всеродящей Землёй великана Тития. Девять югеров, девять распаханных полей занял он своим распластанным телом. Коршун терзает его бессмертную печень, и лишь для новых мук каждый раз заново исцеляется она. Ни на миг не даёт жестокая птица покоя отрастающей плоти и, сидя на груди, всё ищет пищи, роясь в утробе крючковатым клювом. О ком ещё сказать тебе? Иксион и Пирифой, надменные лапифы, возлежат там за пиршественными столами, застланными пышно, как в праздник. Чёрный камень, еле держась, нависает над тенями, будто вот-вот упадёт, и роскошные яства, расставленные на столах, стоит потянуться к ним, тут же, громко крича, уносит страшная фурия, не давая притронуться к ним.

Там, – говорила ещё дева, – ждут казни тени тех, кто при жизни преследовал враждой родных братьев, кто ударил отца или был бесчестен с клиентом, кто, нажив богатства, берёг их лишь для себя, ничего не уделяя родным, – о, таких тут бессчётные толпы! Ждут своей казни и те, кто бесчестил брачное ложе, и те, кто, изменив присяге, дерзнул восстать на царя, – но не спрашивай об их участи и об уготованных им наказаниях. Одни катят камни, другие распяты на спицах колёс. Вечно будет сидеть на вершине скалы горемычный Тесей, и вечно будет стенать злосчастный Флегий, громко взывая к теням и повторяя лишь одно: «Не презирайте богов и учитесь блюсти справедливость!» Один за золото продал власть над родиной тирану, другой за мзду произвольно отменял и вводил законы, третий посягнул на дочь, преступно осквернив её ложе, – все захотели свершить и свершили мерзкое злодейство. Имей я сто языков и столько же уст, и тогда не смогла бы я исчислить все преступления и назначенные для них кары!

Заканчивая долгий рассказ, так сказала Фебова жрица:

– Ступай же дальше, ибо нелёгкий твой подвиг близится к концу! Поспешим! Смотри, там, справа, под высокими сводами гор видны ворота, что выкованы в горнах циклопов, – возле них надлежит нам оставить дары, что принесли мы с собой.

Дева умолкла. Они зашагали во мраке и, быстро пройдя оставшийся путь, приблизились к стенам. Здесь у порога Эней омыл своё тело свежей водой и прибил к дверям золотую ветвь, исполнив долг перед богиней умерших.

В радостный край, в обитель блаженных вступили они. Там их взору открылась зелень счастливых дубрав и сверкающий над полями эфир. Сияет там своё солнце и загораются свои звёзды. Там одни упражняют тела в травянистых палестрах, другие затевают борьбу на золотом песке, а третьи в круговом танце бьют стопой о землю и поют песни. Сам Орфей, фракийский пророк, там бьёт по семизвучным ладам плектром из слоновой кости, мерными движениями вторя танцующим. Там увидел Эней и всех прекрасных потомков старинного рода тевкров, славных героев, рождённых в лучшие годы: Ила, Ассарака и основателя могучей Трои Дардана. Эней дивился воткнутым в землю копьям, пустым колесницам и коням, что вольно паслись в просторных лугах. В этом краю, если кто при жизни любил колесницы или разводил резвых коней, всё то же получает за гробом. Эней глядел вокруг – всюду пировали герои, сидя на свежей траве, и ликующие пеаны доносились из рощ благоухающего лавра, по которым бежит многоводный поток Эридана.

Воинам, что погибли в боях за отчизну, жрецам, что при жизни хранили чистоту, пророкам, не осквернившим уста, тем, кто украсил жизнь, создавая для смертных искусства, всем, кто оставил по себе заслуженную память, – всем венчают здесь чело священной белоснежной повязкой.

Тени собрались вокруг пришедших, и тогда Сивилла обратилась к ним и к Мусею, что был выше всех в толпе, с такой речью:

– О величайший из певцов и вы, блаженные души! Прошу вас, укажите, где найти нам Анхиза? Переплыв реки Эреба, пришли мы сюда, чтобы найти его.

Мусей же отвечал ей немногими словами:

– Здесь нет у нас постоянных обиталищ. Тенистые рощи, прохладные ручьи, свежая луговая трава – вот наши дома. Но вам нужно перейти хребет, и я проведу вас пологой тропой.

Так сказал он и пошёл впереди. С вершины горы он показал им даль зелёных равнин, и они стали спускаться к ним.

Меж тем старец Анхиз ревниво озирал души, которым ещё предстоит подняться на землю из зелёной долины, где они ожидают своего срока. Он созерцал сонмы своих потомков и грядущих внуков, узнавая их судьбу и нрав. Но лишь завидев идущего к нему по лугу Энея, он протянул руки к нему навстречу, слёзы полились из его глаз, и так сказал он:

– Так, значит, ты всё же пришёл, и святая твоя верность одолела непосильный путь! Но я и не ждал от тебя другого. Значит, снова дано мне видеть тебя, слышать твои слова и говорить в ответ? О, я неизменно уповал на это и ждал этого мига, считая день за днём, – и надежда моя была не напрасна! Сколько морей проплыл ты, по скольким землям скитался, сколько миновал опасностей – и вот ты снова со мной! О, как тревожился я за тебя, пока ты был в Ливии, о возлюбленный сын!

– Ты сам, отец мой, – отвечал ему Эней, – в печальном образе являлся мне во снах, призывая в эти пределы. Ныне флот мой стоит в Тирренских водах, а я здесь, рядом с тобой. Протяни же мне руку, отец, не беги от сыновних объятий!

Слёзы оросили его лицо. Трижды пытался он удержать отца в объятиях, и трижды бесплотная тень ускользала из сомкнутых рук – легка, словно дыхание, и невесома, словно крылатое сновидение.

В глубине долины Эней заметил урочище, где разрослись кусты и шумели высокие кроны деревьев. Перед той мирной обителью медленно текла Лета, и там без числа витали по кругу бесчисленные души – племена и народы. Так порой пчёлы в безмятежную летнюю пору на заливных лугах перелетают с цветка на цветок и вьются вокруг белых лилий, громким гудением оглашая поля. В изумлении и неведении Эней вопрошал, что за души толпой теснятся в той стороне и что это за река, над которой собрались они? Так ответил ему отец:

– Здесь собрались души, которым суждено вновь вселиться в тела из плоти и крови. Река, которую видишь ты, зовётся Летой. С её влагой пьют эти души забвение, и её поток уносит с собой все заботы. Давно уже жажду я показать тебе эти души, назвав их поименно, чтобы ты видел наших потомков и вместе со мной радовался обретению Италийской земли.

– Но мыслимо ли, отец, чтобы отсюда души стремились снова подняться на землю и облечься тягостной плотью? Видно, злая тоска съедает несчастных и влечёт обратно к смертной жизни!

– Что ж, скажу тебе и об этом, не сокрыв ничего, – сказал Анхиз и приступил к рассказу. – Землю и небесную твердь, водные просторы и блистающий шар Луны, светоч Титана и звёзды – всё на свете питает дух, и, разлитый по частям, он движет весь мир, незримо пронзая его необъятное тело. Из духа порождены и люди, и звери, и птицы, и рыбы, и разные чудовища, сокрытые под мраморной гладью морей. Семя каждой души рождено на небесах и наделено частью их огненной силы, но каждая душа отягчена телом, и земная плоть, обречённая смерти, гасит изначальный жар. Вот что порождает в живых страхи и страсти, радости и страдания. Вот почему из темницы своих тел не видят они света даже тогда, когда настаёт их последний час. Никому не дано при жизни освободиться от зла, от телесной скверны. Но и после смерти то, что так прочно срослось с душой и что так глубоко в неё въелось, не сразу отпадает от неё. Потому-то каждая душа должна нести кару, чтобы мучениями искупить прошлое зло. Одних, чтобы очистить, носит по просторам ветер, других полощут тёмные воды пучины, у третьих огонь выжигает следы преступлений – душа каждого несёт наказание, но лишь немногим дано затем перейти на просторы Элизия. В своё время круг замкнётся, долгий срок минует, и изначальный огонь душ будет избавлен от земной порчи и вновь обретёт чистоту, зажжённый дыханием эфира. И вот когда круговой бег времени отмерит десять столетий – божество призывает души сюда, к Летейским водам, чтобы, испив из них и обо всём позабыв, они вновь возжелали вернуться под светлые небесные своды, вселившись в тела из плоти и крови.

Так говорил Анхиз, а после повёл сына вместе с Сивиллой в гущу теней. Они встали на холме над берегом Леты, чтобы оттуда обозреть всю вереницу душ и вглядеться в их лица.

– Сын мой! Ныне ты узришь и славу, что будет сопутствовать дарданидам, и внуков, которых родит тебе племя италов, и души великих мужей, что от нас с тобой унаследуют свои имена. Всех увидишь ты здесь, и я открою тебе судьбу твоего рода! Вот стоит юноша, опершись о древко копья. Его черёд близок, он первым выйдет к эфирному свету, и в нём дарданская кровь сольётся с италийской. Это твой младший сын, и по-альбански он будет зваться Сильвием, ибо под сенью густых лесов будет он воспитан твоей женой Лавинией. Этот-то поздний твой отпрыск и станет царём и прародителем царей. С этой поры твой род будет править Долгой Альбой.

Следом появится Прока, гордость троянского рода, затем Капис, Нумитор и тот, кто в память о тебе будет зваться Сильвий Эней. Всех затмит он благочестием и доблестью в битвах, когда получит альбанский престол. Вот идёт череда юных мужей! Взгляни на них, могучих! Все увенчаны дубовым венком в знак совершённых подвигов! Они построят города Пометий, Номент, Фидены и Габии, они возведут Коллатинскую крепость, ими будут основаны Инуев лагерь, Кора и Бола, они дадут имена тем местам, что доселе не имеют имён.

А вот и тот, кому суждено навек стать бок о бок с прародителем, – Ромул, рождённый в роду Ассарака от жрицы Илии и Марса. Видишь, на шлеме его высится двойной гребень? Сам божественный отец уже почтил его этой приметой. При нём Рим расширит свою власть на земле и души римлян возвысятся до Олимпа. Семь твердынь на семи холмах обведёт он единой стеной и по праву будет гордиться величием своих потомков не меньше, чем своими детьми гордится Матерь богов Кибела.

Взгляни же на сей гордый род, на твоих римлян. Вот Цезарь и с ним другие потомки Юла. Вот тот муж, о котором столь часто тебе возвещали. Вскормленный божественным отцом, Цезарь Август вернёт золотой век тем землям, в коих некогда царствовал сам Сатурн, и раздвинет пределы державы до границ страны индов и страны грамантов. Уже и ныне прорицания богов возвещают о нём в тех землям, где не увидишь небесных звёзд и над которыми не встает солнце, – до самого края Вселенной, где многозвёздный свод вращает небодержец Атлант. Трепетом наполняя и край Меотийских болот, и Каспийские царства, и семиструйные нильские устья, пройдёт он столько стран, сколько не видел ни Геракл, ни Вакх. Хоть один в долгих скитаниях сразил медноногую лань, устрашил своими стрелами Лерну и вернул покой лесам Эриманфа, а другой виноградной уздой правит запряжённой тиграми колесницей и на ней объезжает кругом поднебесной индийской Нисы.

Что же медлить, умножим славу подвигами! Разве страх помешает нам заселить Авзонийские земли? Кто это там, вдалеке, увенчан оливковой ветвью, держит в руках святыни? Я узнаю его. То Нума Помпилий, жрец и царь римлян, это он дарует Городу первые законы. Из ничтожного рода возвысится он, чтобы принять в свои руки великую власть, а затем он передаст её Туллу, что оторвёт мужей от мирного досуга и вновь двинет в поход отвыкшее от триумфов войско. Вслед за ним воцарится горделивый, дорожащий народной любовью Анк, а вот и Тарквинии, и дальше благородный мститель Брут, что однажды вернёт Риму республиканские фасции. Прияв знаки консульской власти, во имя священной свободы он сам осудит на смерть своих мятежных сыновей и тем обречёт себя на горе. Как бы ни судили его потомки – горячая любовь к отчизне и безмерная жажда славы превозмогут низкую молву!

Взгляни же ещё: вот Декии и Друзы, благородные семьи, что дадут Риму столько преславных воинов и консулов! Вот держит секиру победоносный Торкват, а вот Фурий Камилл – ему суждено спасти честь Рима. Гляди, там бок о бок стоят две души, и друг другу они не уступают сиянием доспехов. Здесь, в царстве теней, они остаются в добром согласии, но коли суждено им подняться к свету дня – о, сколько горя принесёт их распря! Сколько крови прольётся в дни, когда от твердыни Монека с Альпийских валов спустится Цезарь и Помпей встретит зятя во главе войск Востока! Не открывайте же никогда сердца для братоубийственной брани, о юноши, и могучей мощи своей не направляйте в лоно отчизны! Потомку богов подобает явить милость и опустить занесённый над братом меч!

Этот смирит непокорный Коринф и в триумфе поведёт колесницу по склону Капитолия, славя победу над ахейцами. Тот повергнет в прах Микены, что были крепостью Агамемнона, возьмёт Аргос и разобьёт Эакида, потомка великого Ахилла, отомстив за поруганный храм Минервы и за троянских предков. Как не сказать о Коссе и великом Катоне? Можно ли не вспомнить род Гракхов? Или грозных, как молния, Скипионов, несущих гибель Карфагену? Серрана, воина и землепашца? Фабрикия, что был столь могуч и столь скромен? Забуду ли славный род Фабиев? Или спасшего родину Максима Промедлителя!

Одни ваяют из бронзы. Или в мраморе воплощают мужей, как живых. Лучше других ведут тяжбы, или искусно вычисляют движение сфер, или дают имена светилам – но искусство Рима в том, чтобы державно править народами! Устанавливать мир, смирять непокорных, а покорившихся – брать под защиту!

Так говорил Анхиз, и внимали ему изумлённые спутники. И ещё он сказал:

– Вот отягчённый добычей Маркелл. Всех превзошёл он ростом, и во многих сражениях выйдет он победителем, укрепит поколебленный смутой Рим, разгромит пунийцев и галлов и добытый в бою доспех посвятит Квирину…

Эней прервал его, когда увидел рядом с Маркеллом дивной красоты юношу в сверкающих доспехах, что шёл, потупив невесёлый взгляд.

– Кто, скажи мне, отец, идёт рядом с этим прославленным мужем? Сын ли его? Или один из бесчисленных потомков героя? Сколько спутников вокруг него! И каким он полон величием! Но какое горе тенью лежит на его челе?

Слёзы оросили лицо старика, когда отвечал он Энею:

– Сын мой, великое горе уготовано твоему роду. Юношу этого лишь на мгновение явит миру судьба и тут же унесёт его! Ревнивые боги решили, что слишком уж могучим будет Рим, если оставить ему сына Августа! О, сколько стенаний и слёз вслед этому юноше пошлёт великий Город! И какую могилу увидишь ты, Тиберин, когда понесёшь свои воды мимо! Никто из рождённых от троянской крови не сможет возжечь сердца латинян такою надеждой! И подобных сыновей не родит более на славу себе край Ромула! Увы! О благочестие! О верность и мужество! К чему необорная мощь крепкой длани? Никто не мог бы уйти от юноши хоть в пешем бою, хоть конном. О бедный отрок! Когда бы сумел ты превозмочь суровый суд рока, ты был бы новым Маркеллом! О дайте же мне пурпурных роз и лилий, ибо я хочу щедро осыпать душу внука цветами и хоть таким ничтожным даром исполнить свой долг перед ним!

Так бродили они по широким лугам, озирая туманное царство. Перечислив Энею его потомков и тем распалив его стремление к грядущей немеркнущей славе, Анхиз поведал ему о войне, что вскоре ждёт его, и о лаврентийских племенах, и о твердыне Латина, а также о том, какие невзгоды ждут его впереди и как надлежит ему совладать с ними.

Двое врат ведут в царство снов и обратно. Через одни, роговые, приходят к нам в видениях подлинные души умерших. Другие же сверкают полированной слоновой костью, и через них маны посылают нам лукавые грёзы. К этим вторым подвёл Анхиз спутников. Костяные врата распахнулись, и Эней кратчайшим путём вернулся к своим судам и к оставленным товарищам. Тогда без промедления поплыл он вдоль берега в Кайетскую гавань. Там суда остановили свой бег и бросили якоря.