Текст книги "Энеида. Эпическая поэма Вергилия в пересказе Вадима Левенталя"

Автор книги: Марон Вергилий

Соавторы: Вадим Левенталь
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Книга пятая

Эней тем временем продолжал свой путь. Его флот, рассекая тёмные ночные волны, нёсся вперёд. Оглянувшись, Эней увидел отсвет погребального костра Дидоны – высокий огонь озарял весь город. Он не знал, ни кто зажёг этот огонь, ни для чего, но в его груди теснились мрачные предчувствия, боль и тоска по любви, от которой он должен был отказаться. Он думал о том, на что способна в исступлении женщина, и оставался в печали.

Когда корабли вышли в открытое море и скрылись из глаз и город, и берег, в предутреннем небе поднялась над головами беглецов тяжёлая туча, грозя бурей и тьмой. В море поднялись могучие волны. С кормы прозвучал голос Палинура, кормчего:

– Горе нам! Не к добру застилают небосвод тёмные тучи! Что ты готовишь нам, отец наш Нептун?

Он тут же повелел подобрать снасти и налечь на вёсла, а сам поставил парус наискось к ветру. И сказал Энею:

– Я бы не поверил самому Юпитеру, если бы он сказал нам, что по такой непогоде мы доплывём в Италию. Ветер поменялся и дует нам навстречу, тучи сгустились – не под силу нам ни спорить с ветром, ни выдержать натиск бури. Нам остаётся лишь покориться судьбе и уклониться с дороги. Если правильно читаю я звёзды и если память моя мне верна, то здесь рядом берег Сицилии – братская твердыня Эрикса и его надёжная гавань.

Тогда вождь тевкров сказал:

– Что ж, вижу, не можем мы править против ветра, значит, таково его повеление – снова нам уклониться с прямого пути. Что ж, поворачивай паруса! Для меня нет места желаннее, и нигде с такой радостью я не поставлю утомлённый флот, как в гавани дарданца Акеста, на той самой земле, где покоится прах отца моего Анхиза.

Едва он сказал это, кормчий повернул к суше корабли, и они легко понесли радостных тевкров к знакомым берегам.

Издалека, со своих высоких утёсов увидел Акест подплывающие суда и поспешил в гавань встретить дорогих друзей. В руке он нёс копья, на плечах у него лежала шкура ливийской медведицы. Рождённый от союза смертной троянки и речного бога, Акест не забывал о давнем родстве с царственным родом Приама и с радостью встретил утомлённых тевкров, щедро одарил их и обещал помощь.

Наутро, едва занялся на востоке, прогнав звёзды, светозарный день, Эней собрал тевкров на берегу и, встав на вершине холма, так говорил им:

– Потомки Дардана! Рождённые от крови богов! Исполнился счёт лун, и круг года завершился с того дня, как мы опустили в землю прах Анхиза и освятили алтарь на могиле нашего богоравного родителя. Завтра настаёт день, что навеки, где бы ни застала меня судьба, в изгнании ли у берегов Африки, иль посреди греческих морей, будет для меня горек и свят – на то была воля богов. Завтра я совершу священный обряд, почту отца пышным шествием и возложу к алтарям старца дары.

Знайте же, – продолжал вождь тевкров, – что не случайно ветры принесли нас к этой дружеской нам земле в этот день, не без провидения богов сегодня оказались мы здесь, где покоятся кости Анхиза. Справим же сообща священную тризну и будем молить богов, чтобы они ниспослали нам добрые ветры и на новой земле в другие годы мы справляли печальную годовщину в его собственном храме, в городе, который нам предстоит воздвигнуть.

Ныне же, – говорил Эней, – наш добрый друг Акест дарит нам по три быка на каждый корабль. Будем же пировать, чтобы почтить и наших пенатов, и пенатов нашего радушного хозяина! На девятый же день, когда Аврора озарит мир своими лучами, я объявлю состязания быстроходных судов и другие игры. Будут меряться силой силачи и ловкостью – ловкие. Будут состязаться те, кто искусно мечет копьё и тонкие стрелы, а также те, кто, обвязав кулаки кожаными ремнями, захочет попытать счастья в кулачном бою. Пусть всякий отважный смело приходит на состязания, и каждого по заслугам его будет ждать награда! А сегодня – сомкнём уста и увенчаем наши головы священными венками.

Сказав так, Эней украсил чело благословенным миртом, и так же по его примеру сделали и Гелим, и престарелый Акест, и юный Асканий, и другие. Во главе многолюдной толпы, окружённый тысячами троянцев, отправился Эней к могиле любимого родителя и там совершил возлияния, пролив две чаши Вакховой влаги и столько же чаш молока и жертвенной крови. Возложив на могилу пурпурные цветы, он молвил, призывая дух отца с берегов Ахеронта:

– Привет праху твоему, дорогой родитель, привет и тени твоей, и твоему духу! Понапрасну я спас тебя из горящего града! Не суждено было тебе увидеть ни обетованных италийских нив, ни назначенных роком берегов неведомого Тибра.

Когда же он говорил так, из гробницы появился змей. Изогнув упругое тело в семь мощных колец, семь раз обвил он могильный холм, переползая с алтаря на алтарь. Чешуя его переливалась на солнце золотом и сверкала, как радуга. Эней замер. Змей же, извиваясь длинным телом меж жертвенных чаш, испил из каждой и скрылся в гробнице, не причинив никому вреда.

Тогда Эней продолжил обряд в честь отца, гадая, был ли то гений этих мест или прислужник духа отца. Он заклал родителю двух овец и столько же тучных свиней и молодых чёрных быков. Спутники его также радостно несли дары на алтари Анхиза. После же, зарезав быков для пира, прямо на лугу расставили они котлы, разожгли огонь под вертелами и стали жарить на углях мясо.

Девять раз, горя ярким светом, взошла на конях Фаэтона Аврора, и вот долгожданный день настал. Со всех окрестных земель сошёлся народ, прослышав о состязаниях. Все хотели увидеть славных энеадов, посмотреть на ристания или даже померяться силами с гостями. У всех на виду поставили награды, богатые дары победителям. Тут были и медные треножники, и оружие, и венки из листьев лавра и пальмовых ветвей, пурпурные одежды, талант золота и столько же серебра.

С высокого вала запела труба, возвещая начало игр. Первыми вышли состязаться в своём искусстве гребцы. Четыре больших судна выбрали для игр. На быстроходном «Ките» собрал пылких юношей Мнесфей, предок рода Меммиев. Гиас вёл «Химеру» – огромный, как город, корабль, на котором, сидя в три яруса, дарданцы в три приёма вздымали три ряда вёсел. «Кентавром» правил Сергест – от него получил потом своё имя род Сергиев. Синегрудой «Сцилллой» командовал храбрый Клоант, чьи потомки – римский род Клуентиев.

Вдалеке от берега там высится одинокий утёс. В зимние дни, когда ветры застилают небо тучами, вокруг него бушуют волны, вздымаясь пенными гребнями до самой вершины. В летнем же безветрии мирно выступает он из недвижных вод и манит морских птиц погреться на скале. Там Эней поставил мету из дубовых ветвей – знак мореходу, где должно ему повернуть и, обогнув скалу, возвращаться обратно.

Корабли заняли выпавшие по жребию места. На корме каждого стоял командир. Золотом и пурпуром сверкали их одежды. Молодые гребцы увенчали себя венками из зелёного тополя. Блестели нагие плечи и лоснились натёртые маслом тела. Все сидели на вёслах в ожидании знака, и ликующие сердца, одержимые жаждой славы, трепетали. Но вот пропела звонкая труба, и корабли тут же сорвались со своих мест. Крики соперников вознеслись к небесам. Не жалея рук, гребцы вспенили волны. Кили взрезали морскую гладь, и потянулся за кормой убегающий след.

Упряжки лошадей на конном ристалище не так стремительно мчатся, вырвавшись из-за решётки и натягивая поводы, и их возницы, наклоняясь к самым крупам разгорячённых животных, не так рвутся вперёд, как корабли дарданцев рассекали носами морские воды.

Зрители ободряли своих любимцев криками и плеском рук, шум голосов нёсся по лесистому берегу и отражался от окрестных холмов.

Впереди под ободряющие крики толпы нёсся Гиас, за ним шёл Клоант – хоть гребцы у него и были лучше, но корабль был слишком тяжёл. Позади них спорили друг с другом «Кит» и «Кентавр» – они шли бок о бок, и то один вырывался вперёд, то другой. А «Сцилла» с «Химерой» уже приблизились к утёсу с метой из дубовых ветвей, и тогда Гиас, что летел впереди, предвкушая победу, громко крикнул своему кормчему Меноту:

– Правь ближе к берегу! Бери влево, чтобы вёсла задевали утёс! Пусть другие идут в обход и уходят в открытое море!

Но осторожный Менот, опасаясь подводных скал, всё так же вёл корабль по широкой дуге, и тогда снова вскричал Гиас:

– Куда же ты правишь, упрямый? Поворачивай к скалам!

Гиас обернулся на догоняющего его Клоанта. Тот, догоняя соперника и стремясь обойти его, хотел срезать путь. Вот он круто свернул налево, прошёл меж скалой и громадной «Химерой» и вырвался вперёд, на простор, оставив позади и скалу, и мету. Жгучей обидой переполнилось сердце Гиаса, из глаз его брызнули слёзы, и, забыв о достоинстве командира и об опасностях для друзей, он сбросил в море нерадивого Менота и сам занял его место на корме. Продолжая подбадривать гребцов криками, он круто повернул корабль к берегу.

Насилу вынырнув из пучины, отягчённый намокшей одеждой, престарелый Менот еле доплыл до утёса. О, как потешались над ним тевкры, когда он упал в море и потом неловко плыл, ныряя в волны, и когда он, выбравшись на твёрдый камень, стал извергать из себя струи солёной воды!

Меж тем сердца отстающих зажглись внезапной надеждой обогнать потерявшего время Гиаса. На подходе к утёсу рвался вперёд пылкий Сергест, но не мог обойти Мнесфея и шёл с «Китом» борт о борт. Мнесфей же так ободрял своих гребцов:

– Сильнее налегайте на вёсла, славная рать Гектора! Вы, кого после гибели Трои я выбрал себе в спутники, покажите же ваше мужество и ту силу, что помогла вам одолеть и бури Гетулийских Сирт, и бурные прибои Малеи, и натиск суровой ионийской волны! Не стремлюсь я быть первым и не тщусь победить в состязании, на то пусть будет воля Нептуна, но стыдно быть последними! Так не допустим же такого позора, сыны Трои!

С удвоенной силой налегли на вёсла гребцы. От рывков задрожала корма, и море побежало навстречу. Тяжёлое дыхание разрывало грудь юношам, губы их иссохлись, и по лицам ручьями струился пот. Случай помог им добиться желанной чести, ибо, одержимый неистовым пылом, Сергест стал править корабль ближе к скале. Краток был путь, но и коварен, и «Кентавр» широкой грудью налетел на острые подводные камни. Страшный удар сотряс скалы. Ломаясь, затрещали вёсла, корма задралась и повисла над бездной, и разом вскрикнули гребцы, вскочив со своих скамей. Взяв в руки кто длинный шест, кто острый багор, силились они сняться с мели и ловили обломки вёсел.

Неожиданный успех придал сил Мнесфею, и проворные вёсла его гребцов помчали «Кит» вперёд по волнам. Выйдя на вольный простор, он полетел, подгоняемый ветром, что внял мольбам командира.

Так голубка, что вьёт гнездо и выводит птенцов в полых скалах, если страх выгонит её из глубокой пещеры, сперва громко плещет крылами над пашней, но, поднявшись над домом своим, спокойно и гладко скользит в безмятежном эфире, не шелохнув крылом. Так же Мнесфей, летя, рассекал пенные волны, и отставший было «Кит» словно сам собой летел вперёд.

Оставив позади «Кентавра», на котором Сергест тщетно взывал о помощи и ловил в волнах обломки вёсел, Мнесфей гнался теперь по пятам за огромной «Химерой». Но вот и она, лишённая кормчего, осталась позади, и только Клоант, уже близкий к цели, мчался впереди. Не жалея сил, Мнесфей догонял «Сциллу», и всё слышнее были с берега крики зрителей, что желали ободрить любимцев. Тем, кто уже считал награду своей и готовился к славе, обидно всё потерять. Других воодушевляет внезапный успех, и за честь готовы они заплатить жизнью. Что ж, побеждает тот, кто верит в победу!

Два корабля пришли бы к цели в единый миг и разделили бы награду, но с носа «Сциллы» Клоант простёр руки к небесам и с такой мольбой обратился к пучине и так сказал всесильным богам:

– Владыки морей, о боги, по вашим волнам иду я! Вот мой обет вам! Едва сойду я на берег, в жертву вам принесу белоснежного тельца, брошу его мясо в солёные воды и совершу возлияние вином! Дайте лишь первым дойти мне до берега!

Молитве Клоанта вняли и дева Панопа, и стая нереид, и сам Форкий. Могучий Портумн своей рукой подтолкнул корабль, и тот быстрее ветра, легче оперённой стрелы влетел в глубокую гавань.

После, согласно обычаю, Эней собрал мореходов, глашатай объявил победителя, и вождь тевкров сам увенчал главу Клоанта лавровым венком. Он дал каждому кораблю по три быка, дал вина и дал по таланту серебра. Каждый из капитанов получил сверх того по награде.

Клоант, победитель, был награждён златотканым плащом. Двойным пурпурным узором бежала по кайме плаща вышивка, на которой отрок Ганимед, потрясая копьём, будто живой, гнал по рощам тенистой Иды быстроногих оленей. Обернувшийся орлом Юпитер, вцепившись в него когтями, уносил его ввысь, тщетно старые воспитатели тянули свои руки к небесам, и яростный лай своры собак понапрасну носил лёгкий ветер.

Мнесфею, упорством и отвагой заслужившему второе место, Эней даровал панцирь, тройным слоем сплетённый из лёгких золотых колец. Этот панцирь Эней снял когда-то с Демолея, которого сразил под стенами Илиона на берегу Симоента. Два раба несли на своих плечах тот панцирь, в котором Демолей гнал в беспорядке бегущих с поля боя тевкров, ныне же Эней вручал его, украшение и защиту в битве, командиру «Кита».

Два медных блюда и серебряные кубки, украшенные множеством драгоценных камней, были даром третьему, Гиасу.

Гордые щедрыми наградами, в пурпурных повязках на головах, уже уносили свои награды капитаны, когда Сергест, осыпаемый насмешками, с позором дотащил до берега своё увечное судно. Так змея, когда случайно придавит её колесом телега или прибьёт ударом палки путник и оставит её, полумёртвую, на камнях, пытается ползти и не может. Извивается всем телом, тянет вверх шею, раздувается с шипением и злобно сверкает глазами, но перебитый хвост остаётся недвижен, как ни корчится она и как ни свивается в узлы. Так же плыл к берегу неуклюжий «Кентавр» с вёслами по одному борту. Лишь с поставленным парусом удалось ему войти в гавань. И всё же Эней, радуясь, что корабль удалось вернуть и никто не пострадал, отдал Сергесту обещанный ему подарок – ему досталась Фолоя, рабыня с Крита, мать двоих близнецов и искусная мастерица.

Так завершилось первое состязание, и Эней тотчас поспешил на зелёный луг, туда, где между пологих холмов было устроено ристалище для бегунов. Эней взошёл на холм, где уже расселись зрители, и призвал всех, кто хотел похвастаться своим проворством. Чтобы зажечь сердца юношей, он расставил перед собой награды, и множество тевкров и сиканов сразу явились на его зов. Первыми подошли к нему Эвриал, что блистал свежим лицом и красотой юности, и Нис, любивший его чистой любовью. За ними явился Диор, рождённый от Приамовой крови, вышли акарнанец Салий и тегеец Патрон, старинного аркадского рода. Были и двое тринакрийских юношей – Гелим с Панопеем, из свиты престарелого Акеста. Много было и других, но их имена позабыты.

Эней встал перед ними и сказал:

– Сколько бы ни было вас, храбрецов, никто не уйдёт без награды! Каждый получит в дар по два блещущих сталью кносских копья и по двуострому топору с посеребрёнными насечками. Но три особые награды я приберёг для победителей, тех, кого я увенчаю венком из ветвей оливы. Первый получит коня в драгоценной наборной сбруе, второго ждёт колчан, добытый в стране амазонок и полный фракийских стрел. Золотая перевязь колчана скреплена пряжкой с округлой резной геммой. Этот же аргосский шлем достанется третьему.

Так сказал Эней, бегуны встали по местам, по условному знаку сорвались вперёд и полетели, будто посыпался град из тучи. Первым вырвался Нис. Оставив всех остальных за плечами, быстрее ветра, быстрее крылатой молнии он нёсся вперёд. За ним бежал, отставая от него на много шагов, Салий, а ещё дальше Эвриал. За Эвриалом – Гелим, а за ним проворный Диор. Диор наступал Гелиму на пятки, тот чувствовал его тяжёлое дыхание на своих плечах, и, если бы им пришлось состязаться дольше, Диор обошёл бы его.

Но усталые бегуны уже приближались к цели, когда вдруг несчастный Нис поскользнулся в луже жертвенной крови. Заранее предвкушавший победу, он с разбега рухнул на землю, когда нога его не нашла под собой твёрдой опоры, и покатился, пачкаясь в священной крови и нечистом навозе. Но и тогда Нис не забыл о своём возлюбленном Эвриале и, приподнявшись из грязи, своим телом преградил путь Салию. Споткнувшись, Салий полетел ничком на плотный песок, Эвриал тут же вырвался вперёд. Победитель по милости друга, под плеск и крики толпы он первым пришёл к цели. Следом за ним прибежал Гелим, Диор же пришёл третьим.

Тут перед всей толпой и перед скамьями старейшин встал Салий и поднял крик, требуя признать его победителем. Только-де хитростью был он побеждён, и, если бы не Нис, прийти бы ему первым. Но толпа была благосклонна к Эвриалу, что проливал слёзы радости. Людям вдвое милее доблесть, если доблестный прекрасен телом. Громче же всех кричал за Эвриала Диор, ведь если бы Салий был удостоен первой награды, то Диор лишился бы третьей.

Эней прервал крики, сказавши так:

– Остаются за вами ваши награды, и никто не изменит их порядка. Но позвольте мне явить жалость тому, кто неповинен в своей неудаче.

С этими словами Эней поднёс Салию в дар шкуру льва с золотыми когтями. Тогда сказал ему Нис:

– Если так ты жалеешь упавших и так щедро раздаёшь дары побеждённым, чем же ты наградишь Ниса? Ведь я стяжал бы первый венок, если бы не был, как и Салий, обманут злой судьбой.

Сказав так, он стал показывать всей толпе грязные пятна на лице и на могучем теле. Рассмеявшись, добрый Эней велел принести щит, сработанный искусным Дидимаоном. Когда-то он был сорван с дверей данайского храма Нептуна, теперь же стал наградой юному герою.

Так завершились состязания в беге, и Эней призвал бойцов.

– Все, в ком жива отвага, кто не ведает страха, пусть придут и обвяжут кулаки боевыми ремнями! – сказал он и назначил награды: быка в золотых повязках и лентах победителю, а в утешение побеждённому – драгоценный шлем и меч.

Вперёд сразу же вышел Дарет, похваляясь своей непомерной силой, и толпа встретила его громким ропотом. Некогда он один на один выходил бороться с Парисом, и им же в кулачном бою на свежей могиле Гектора был побеждён до того никому не уступавший Бутес, что звал своим предком Амика, царя бебрикийцев.

Гордо подняв голову, готовый к сражению, Дарет наносил удары по воздуху, чтобы все увидели его могучие плечи и руки. Дарет искал глазами противника себе, но из всей многолюдной толпы никто не посмел выйти к нему и надеть боевые ремни. Тогда он, решив, что победа уже и так, без всякой борьбы, за ним, встал пред Энеем в радостном нетерпении, взял за рог быка в золотых повязках и сказал:

– Что же, сын богини, никто не решается вступить со мной в бой! Долго ли мне стоять и ждать? Вели взять причитающуюся награду!

Дарданцы одобрительно зашумели, желая, чтобы дары были отданы Дарету. А в это время Акест так упрекал Энтелла, сидевшего с ним бок о бок на скамье:

– Зря, видно, почитают тебя храбрейшим из героев, если ты готов стерпеть, чтобы такие дары без боя достались другому! Видно, зря обучал нас Эрикс, сын Посейдона, да и зря я вспоминаю его. Встарь слава Энтелла летела по всей Тринакрии, где же она теперь? И где награды, завоёванные в прежних битвах?

– Нет, – отвечал ему Энтелл, – стремления к славе не прогнал страх из моего сердца. Но бессильная старость уже леденит мою кровь, и былая мощь оставила тело. В прежние дни, если б мог я полагаться на юные силы, как этот надменный, я бы, поверь, не за награду вышел бы на бой, дары не нужны мне!

С этими словами он бросил на землю два ремня, каких ещё не видели тевкры. Когда-то их надевал, выходя на бой, божественный Эрикс. В изумлении все глядели на ремни из семи необъятных бычьих шкур с нашитыми на них свинцом и железом. Изумлённый более всех, Дарет отступил назад. Эней дивился непомерному весу ремней, крутя в руках огромный клубок.

Тогда престарелый Энтелл сказал такие слова:

– Что же сказали бы вы, если б видели ремни самого Геркулеса и видели тот бой на этом берегу? Некогда Эрикс, твой, Эней, брат, сражался с ним, надев эти ремни – видишь, до сих пор на них следы крови и мозгов. После же я носил их, покуда кровь разливала юные силы по жилам и завистница старость не посеребрила виски. Что ж, если троянец Дарет робеет перед этим оружием и если Эней и Акест стоят на том, чтобы мы бились, уравняем борьбу! Я не надену этих кож, не бойся – но и ты снимешь троянские ремни. Уравняем борьбу!

Сказав так, Энтелл сбросил с плеч двойное одеяние, обнажив мощные мышцы рук и могучее костистое тело, и встал посреди песчаного круга. Две пары одинаковых ремней вынесли борцам и обвили ими их кулаки.

Встав друг против друга, бесстрашные Энтелл и Дарет высоко подняли руки, скрестив их, чтобы защитить лицо от ударов, закинули назад головы – и началось сражение между юностью и старостью. Один силён проворством и крепостью ног, другой превосходит весом и мощью рук, но слабые ноги дрожат, и одышка сотрясает тело. Множество ударов они понапрасну нанесли друг другу, раз за разом тяжёлые удары опускались на рёбра, гулко отдаваясь в груди. Кулаки мелькали у висков, и под частым градом ударов трещали скулы. Энтелл стоял крепко, не сдвигаясь ни на шаг, зорко следя за соперником и уворачиваясь от его кулаков. Дарет же, словно воин, что хочет взять неприступный город или осаждает горную крепость, рыскал, пытаясь подступиться то с одной стороны, то с другой. Вот, встав на носки, Энтелл размахнулся и сверху вниз нанёс удар правой. Но Дарет ждал удара, проворно скользнул вправо и ловко увернулся. Энтелл понапрасну истратил силы, ударив по воздуху, и его могучее тело тяжело рухнуло на песок. Так иногда падают старые дуплистые сосны, что ветер с корнем вырывает со скал Эриманфа или лесистой Иды.

Тевкры приподнялись со своих мест, повскакивали в тревоге тринакрийцы, крики взлетели до небес. Старый Акест подбежал к другу и заботливо поднял его с земли. Но от падения герой не утратил ни отваги, ни решимости – он снова рвался в бой, и от гнева только возросла его мощь. Стыд придал ему сил, и память о прежней доблести вселила в сердце отвагу. Напав на Дарета, он погнал его по всему полю. Удары правой и тут же левой сыпались, не отпуская врага ни на миг. Будто частый град на крышу дома, удары Энтелла сыпались и сыпались на Дарета, оглушая его.

Милостивый Эней не мог допустить, чтобы ярость завладела сердцем старика и чтобы его свирепый гнев рос дальше. Прервав неравный бой, он вырвал изнемогавшего Дарета из рук Энтелла и укротил побеждённого такими словами:

– Несчастный, что за безумие овладело тобой? Не видишь ты разве, что силы твои сломлены и что боги отвернулись от тебя? Уступи богам, Дарет!

У Дарета подгибались колени, по лицу лилась кровь, голова его бессильно болталась, и вместе с кровавой слюной он выплёвывал изо рта собственные зубы. Друзья отвели его к кораблю, захватив причитавшиеся ему щит и меч. Бык же остался Энтеллу.

Гордый такой наградой и пальмовым венком, так сказал он:

– Сын богини и вы, дарданцы! Узнайте же, как могуч и силён я был в юные годы и от какой ужасной смерти вы теперь избавили Дарета!

Он повернулся к быку в золотых повязках и лентах и, широко размахнувшись, ударил правой рукой тому меж рогов, проломив ему череп и загоняя в мозг осколки костей. Бык вздрогнул и тут же упал, наповал убитый могучим ударом. Тогда звучным голосом Энтелл произнёс над поверженным телом:

– Не Дарета, но лучшую жертву принёс я тебе, Эрикс! Теперь, после этой победы, я расстанусь со своим искусством!

Следом Эней призвал тех, кто хотел состязаться в стрельбе, показав свою меткость. Назначив стрелкам награды, своей могучей рукой он поставил на земле взятую с корабля Сергеста мачту, к вершине которой на тонкой бечёвке была привязана голубка, чтобы в эту живую мишень направляли свои стрелы соперники.

Вот стрелки собрались, и жребии были опущены в медный шлем. Под одобрительный ропот толпы вынимали свои жребии стрелки. Первым выпал черёд Гиппокоонту, сыну Гертака. Следом вынул свой жребий Мнесфей, что только что был увенчан оливой в состязании гребцов. Третья очередь досталась Эвритиону, брату того Пандара, что велением богов нарушил перемирие под Троей, когда с тетивы его сорвалась стрела в ряды ахейского войска. Последнее имя осталось в шлеме – Акеста, что сам среди юношей решил испробовать свои старые силы.

Могучими руками стрелки изогнули свои луки, и каждый достал из колчана по стреле. Первой с запевшей, как струна, тетивы слетела стрела Гиппокоонта и, пронзив воздух в быстром полёте, глубоко вонзилась в вершину мачты. Ствол вздрогнул, голубка на его вершине в испуге встрепенулась, и толпа огласила долину рукоплесканием. Следом вышел Мнесфей, встал, упёршись ногами в землю, и долго целился, натянув стрелу, но всё же не смог поразить цель. Стрела его острым железом срезала льняные путы, которыми голубка была привязана к мачте, и птица тотчас взмыла, поднимаясь к родным облакам. Но Эвритион уже стоял наготове с натянутым луком. Воззвав с мольбою к брату своему Пандару, он метнул стрелу в небеса, где на воле летела голубка, и среди туч поразил её, трепетавшую крыльями. Тут же расставшись с жизнью, она пала на землю вместе с гибельной меткой стрелой.

Акест остался без победной пальмы, но всё же наугад метнул свою стрелу в вышину, и тогда было явлено собравшимся чудо, что сулило многие беды. Грядущие события доказали это, но пророческий смысл чуда открылся толкователям слишком поздно. Летя меж прозрачных облаков, стрела Акеста загорелась и, оставив за собой пламенный след, растаяла в воздухе лёгким дымом. Так иногда сорванные с небосвода звёзды несутся вниз, оставляя за собой огненные хвосты.

Словно громом поражённые, стояли в молчании тринакрийские мужи и в страхе молились богам. Лишь Эней не просил богов отвратить зловещей приметы. Ликуя, он обнял Акеста и осыпал его дарами, так говоря ему:

– Великий повелитель Олимпа послал нам это знамение, чтобы тебя первого одарил я, так прими же мой дар, отец! Наградой тебе будет кратер покойного Анхиза. Горящий яркими самоцветами, драгоценный этот сосуд когда-то был поднесён ему фракийцем Киссеем на память и в залог нерушимой дружбы.

Сказав так, он увенчал главу старца лавром и объявил Акеста первым среди победителей, и Эвритион ничуть не завидовал этой почести. Свои дары получили и он, и тот, кто срезал льняную нить, и тот, чья стрела пронзила высокую мачту.

Едва завершилось состязание, Эней шепнул Эпитиду, что был воспитателем малолетнего Юла:

– Ступай к сыну и скажи ему: если готов он к конным ристаниям и отряд мальчиков построен, пусть выводит его и покажет себя, чествуя деда.

Толпе, рассевшейся на траве, он велел разойтись, чтобы очистить просторное поле. И вот, радуя взгляды отцов, меж холмов выступил блистающий строй юношей. Глядя на отроков, дивился тринакрийский народ и шумел вместе с троянцами. Коротко остриженные и увенчанные венками мальчики держали по два кизиловых дротика, у каждого за спиной был лёгкий колчан, а стройные шеи обвивали золотые цепи.

Всадники были разбиты на три турмы, каждую из которых вёл юный командир. По двенадцать отроков скакали за каждым, искусно соблюдая ровный строй и не уступая друг другу умением. Первый отряд возглавлял Приам, сын Полита, наречённый в честь деда. Его мчал фригийский скакун весь в белых яблоках, с белой звездой во лбу и белой перетяжкой у бабок. Скоро род его возвысит себя в Италии. Следом ведёт свой отряд друг Аскания Атис, от кого ведут свой род Атии. Прекраснее же всех был сам Юл, гарцевавший перед третьим отрядом. Под ним был сидонский скакун, подаренный Дидоной мальчику в память о ней и в залог её любви. Под остальными же мальчиками были тринакрийские кони, что дал им Акест.

Плеском ладоней встретили дарданцы юных всадников, с радостью узнавая в мальчиках черты отцов. После того как мальчики проскакали мимо рядов зрителей, Эпитид громким голосом подал знак и оглушительно щёлкнул кнутом. Ряды разделились надвое, разъехались и повернулись друг к другу. Потом, наставив друг на друга копья, они съехались, разошлись и съехались вновь. Строй шёл против строя в подобии битвы. То одна сторона убегала и другая гналась за ней, выставив копья, а то они смыкались мирно и летели бок о бок.

Был когда-то на Критских холмах лабиринт, где меж глухими стенами сплетались в хитрый узор сотни путей и в котором никакие путеводные нити не могли помочь блуждавшим вслепую путникам. Такой лабиринт нарисовали на песке следы троянских отрядов, перепутавшись между собой в потешной битве. Словно дельфины, резвящиеся в волнах Ливийского или Карпафского моря, носились по полю мальчишки.

У древних латинян эти ристания ввёл Асканий, после того как опоясал Альба-Лонгу стенами, сам же он обучился этому искусству вместе с другой троянской молодёжью. Альбанцы завещали традицию своим внукам, а от них её взял Рим и хранит доселе как наследие прадедов. Потому и строй этот, и сами игры зовут у нас в память о предках троянскими.

В тот день коварная Фортуна вновь изменила тевкрам, ибо пока они справляли игры на могиле старца Анхиза, Юнону всё так же мучили тревога и боль, и с неба она послала к троянским кораблям Ириду. Спустившись по многоцветной дуге, подгоняемая ветрами, та быстро достигла земли и невидимой для смертных глаз прошла сквозь толпу, мимо пустых кораблей и безлюдной гавани к мысу – туда, где поодаль от всех троянские жёны собрались, чтобы в тишине оплакать Анхиза. Вновь и вновь они озирали безбрежные морские просторы и в слезах восклицали:

– О горе нам! Сколько ещё пучин предстоит одолеть нам, несчастным!

Все молили о городе, мысль о том, что скоро вновь предстоит пуститься в плавание, всех повергала в ужас.

Тогда Ирида, искушённая в злодеяниях, подошла к ним, приняв облик старой Берои, жены Дорикла, некогда славной знатностью рода и обильным потомством. Вступив в круг дарданских матерей, она так повела свою речь:

– О несчастные! Хоть и не увлекли нас на смерть руки ахейцев на родине, хоть и сохранила нам жизнь Фортуна – но сохранила, только чтобы увлечь нас на новую погибель! Седьмое лето миновало с того дня, как была разрушена Троя, семь лет носит нас по морям и землям, среди неприступных скал, и звёздный свет заменяет нам крышу над головой! Мы стремимся достичь италийского берега, но он всё убегает от нас, оставляя нас страдать среди бурных морских волн!

Здесь, – продолжала она, – жил Эрикс, наш соплеменник, здесь радушно встретил нас Акест. Кто же мешает нам здесь построить наш город? О наши понапрасну спасённые от врагов пенаты! Неужто никакой город не станет наследником Трои? Неужто никакие реки не назовём мы в память о родине Симоентом и Ксанфом? Сожжём же корабли, что сулят нам несчастье! Знайте, во сне мне явилась Кассандра и, вручив пылающий факел, рекла: «Здесь ищите Трою! Здесь воздвигайте дома!» За дело же, сёстры! Знамения не дают нам медлить! Вот стоят алтари Нептуна – сам бог даст нам и огонь, и отвагу свершить неизбежное!