Текст книги "Энеида. Эпическая поэма Вергилия в пересказе Вадима Левенталя"

Автор книги: Марон Вергилий

Соавторы: Вадим Левенталь
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Сказав так, Ирида первой схватила горящую головню и, широко размахнувшись, бросила её, наполнив сердца троянок изумлением и страхом.

Тогда старейшая из троянских жён, Пирго, своей грудью вскормившая всех Приамовых сыновей, сказала:

– Нет, не Бероя пред нами, не супруга Дорикла, рождённая в Ретейских горах. Глядите на неё: глаза её горят, речь её вдохновенна! Вслушайтесь в звук её голоса, посмотрите на лицо и на её лёгкую поступь. Я сама недавно ушла от Берои – она была больна и горько сожалела о том, что не может исполнить долг и вместе с нами пойти почтить могилу Анхиза.

Так сказала Пирго, и троянки недобрым взглядом окинули берег и корабли. В душе они колебались между стремлением к новым неведомым землям и жарким желанием остаться на сицилийской земле. Тут Ирида, раскинув крылья, вознеслась к небесам по сияющей радуге и скрылась в облаках. И тогда потрясённые знамением жёны стали разорять алтари, выхватывая из костров горящие ветви, и метать пылающие факелы в корабли, такое безумие обуяло их. И, будто сбросив узду, разбушевался Вулкан, пламенем объемля суда, и вёсла со скамьями, и расписную обшивку.

Весть о том, что горят корабли, принёс к могиле Анхиза Эвмел. Собравшиеся уже и сами видели поднимающийся дым и чёрную тучу золы, что гнал к ним ветер. Асканий тут же развернул строй юных всадников в сторону горящего лагеря, и наставники, тщетно пытаясь удержать его, понеслись следом.

– Что вы творите? – закричал Юл обезумевшим женщинам. – Что за болезнь ослепила вас? Ведь не вражеский лагерь вы хотите спалить, но все наши надежды! Вот я пред вами, Асканий! – И он сорвал с головы шлем, что был надет для конных ристаний, и бросил его на землю.

Тут подоспел и Эней, а за ним и отряды тевкров. Женщины тут же разбежались по берегу, попрятались в страхе по расселинам скал, скрылись в прибрежных лесах. Опомнившись, они узнавали близких, безумие оставляло их, и стыдно стало им глядеть на белый свет, когда Юнона отпустила их души.

Но пожар не утих, и огонь только набирал силу. Внутри сырой древесины, по пакле пробиралось тлеющее пламя и испускало струи дыма, расползаясь по кораблям. Тщетно мужи старались тушить их, и потоки воды не могли помочь.

Тогда благочестивый Эней, разрывая на себе одежды, простёр руки горе и воззвал к небу:

– О всемогущий Отец! Если только не все троянцы как один ненавистны тебе, если есть в тебе жалость к судьбе смертных, не дай огню уничтожить и наши корабли, и всё наше жалкое достояние! Если же я заслужил это, то рази сверкающими молниями всё немногое, что осталось у нас, но не забудь и меня, предай меня смерти!

Только он молвил так, как из тяжёлой, набухшей грозой тучи пролились струи и грянул удар грома, потрясший окрестные горы и долы. Небо заполыхало внезапной грозой, забурлил ливень, и буйные Австры сгустили над морем и землёй мрак, будто ночью.

И корабли доверху наполнились водой, и влага тут же погасила огонь, таившийся в обгоревших досках. Все суда были спасены от пожара, лишь четыре погибли.

Потрясённый бедой, Эней долго не мог ни на что решиться, склоняясь душой то к тому, чтобы позабыть волю судьбы и осесть на сицилийских полях, то к тому, чтобы плыть в земли Италии. Тогда стал утешать его Навт, старец, которого одарила мудростью дева Тритония, научив его открывать всем непреложный порядок судьбы и волю богов, когда они являют свой гнев. Старец так сказал Энею:

– О сын богини! Куда бы ни звал нас рок и какие бы ни готовил напасти, знай, что любую судьбу побеждают терпением. Здесь мы в гостях у дарданца Акеста, рождённого от крови богов. Поделись с ним своей бедой, и пусть он будет твоим союзником. Пусть останутся здесь те, чьи суда уничтожил огонь. И те, для кого великий подвиг уже не по силам, – дряхлые старцы и утомлённые невзгодами жёны. Отбери тех, в ком уже нет сил и кто страшится опасностей, воздвигни здесь для них город, и пусть этот город по твоей милости называется Акестой.

Слова старшего товарища взволновали душу Энея, и вот уже новые заботы завладели его душой. Когда же чёрная Ночь на своей колеснице достигла вершины небес, к сыну слетел дух его отца Анхиза и во сне обратился к нему с такой речью:

– Сын мой, ты, что при жизни был мне дороже всего, гонимый по всей земле злой судьбой Илиона! Я послан к тебе Юпитером. Это он спас твои корабли, ибо теперь он преисполнен жалости к несчастным тевкрам. Последуй же мудрому совету Навта. В Италию ты должен взять только отважных и юных мужей, ибо там, в Лации, тебе предстоит воевать с суровым и диким народом.

Но прежде, – продолжал отец, – тебе предстоит сойти в царство Дита, спуститься в глубины Аверна, чтобы отыскать там меня. Знай, что ныне я обитаю не в мрачном царстве Тартара, но среди душ праведников в светлом Элизии. Путь ко мне тебе откроет Сивилла, когда прольёт кровь чёрных овец. Ты узришь свой род и город, который будет тебе дарован. Но прощай! Половину пути прошла уже росистая ночь, и веет дыхание коней восхода!

Так сказал он, и образ его растаял в эфире, как лёгкий дым. Вслед ему лишь успел сказать Эней:

– Куда бежишь ты? И от кого? Неужто даже обнять сына ты не вправе?

И он оживил уснувший под золой огонь, осыпал жертвенной крупой алтарь пергамского лара и обильно воскурил благовония перед седой Вестой.

После этого он немедля позвал Акеста, созвал своих спутников и поведал им о воле Юпитера и о своём решении. Акест одобрил его намерение, и они без лишних слов стали исчислять тех, кто желал остаться в новом городе, кто не стремился к великой славе. Другие же – хоть было их немного, но все они были полны доблести – стали чинить скамьи для гребцов, менять обгорелые доски, выстругивать новые вёсла и ладить снасти.

Эней сам обвёл плугом границу нового города и по жребию назначил всем гражданам места для их жилища. Так на Сицилийской земле повелел он стоять новой Трое, и Акест, ликуя, дал законы новому царству. Эней также заложил на высоких холмах Эрикса храм Идалийской Венеры, высадил вокруг могилы Анзиха священную рощу и приставил к святыне жреца.

Девять дней пировал народ, отягчая алтари обильными жертвами. Море было спокойно, лишь крепчал Австр, зовя корабли в путь. Горестный плач огласил побережье. День и ночь не могли тевкры разомкнуть прощальные объятия. Дети, жёны и все те, кому внушал ужас вид моря, кто не в силах был более выносить прихотей богов, теперь жаждали отплыть вместе со всеми и готовы были снова терпеть тяготы скитаний.

Эней со слезами на глазах утешил их ласковыми словами и поручил попечениям Акеста. После чего принёс в жертву Эриксу трёх тельцов и овцу – в жертву Бурям и отчалил от берега. С чашей в руках он стоял на носу своего корабля, увенчанный ветвью оливы, бросал в солёные волны части жертвенных животных и творил возлияния вином. Попутный ветер, налетев с кормы, догнал корабли, гребцы, дружно ударяя вёслами, взрыли морскую влагу, и корабли полетели вперёд.

Венеру, что глядела на сына с небес, снедала тяжкая тревога, и, облитая горькими слезами, она так обратилась к Нептуну:

– Гнев Юноны и неутолимая её ярость вынуждают меня, о колебатель морей, молить тебя. Не смягчило царицу богов ни благочестие Энея, ни прошедшие долгие годы. Ни рок её не может смирить, ни даже воля Юпитера. Мало ей было отнять у тевкров город, что претерпел столько мучений и сгублен её злобой, теперь она не даёт покоя даже праху троянцев и гонит по свету тех немногих, кому удалось уцелеть. Ты сам свидетель того, как недавно в Ливийских водах она призвала на помощь бури Эола, вторглась в твоё царство и смешала море и небо. Теперь она, коварно лишив разума троянских женщин, заставила их сжечь флот, и потерявший корабли Эней вынужден был оставить своих спутников на неведомой земле. Молю же тебя, дай безопасный путь тем, кто отплыл вместе с ним! Пусть достигнут они берегов Лаврентийского Тибра, если только то, что прошу я, дозволено, и тогда Парки даруют им город!

Нептун сказал в ответ:

– Ты по праву можешь положиться на моё царство, ведь ты и сама рождена в нём, Киферея. И мне ты можешь довериться, ибо я не раз усмирял для тебя море и небо. О твоём Энее – свидетели мне реки Ксанф и Симоент – я пекусь и на суше. Когда Ахилл отбросил троянские рати к стенам города, когда, преследуя изнемогающих тевкров, он многих из них убил и так наполнил их телами реки, что те стонали, не в силах излить свои воды в море, и когда Эней вступил в неравный бой с самим Пелидом – это ведь я укрыл его облаком и унёс прочь, хотя и жаждал низвергнуть стены, которые сам когда-то воздвиг вокруг клятвопреступной Трои. С тех пор неизменны мои чувства к Энею. Радуйся, ибо я исполню твою просьбу, и он невредимо войдёт в гавань Аверна. Лишь об одном троянце придётся вам плакать, один из них заплатит жизнью за безопасный путь для остальных!

Такими словами Нептун успокоил тревогу богини. Он впряг коней в золотую упряжь, взнуздал пенной уздой и дал им волю, отпустив поводья. Так в лазурной колеснице он полетел по вершинам валов. Они замерли перед ним, гладкой равниной выстелился бурный простор под его колесами, и ушли с неба тучи. Весёлой толпой плескались рядом с ним его спутники: дельфины и сын Ино Палимон, седобородый Главк и Форкий со спутниками, проворные Тритоны и Фетида с девой Панопой, а с ними Ниса, Спио, Талия и Кимодока с Мелитой.

Светлая радость вошла в сердце Энея, разогнав долгие сомнения, и он повелел поставить мачты и скорее поднять паруса. Тевкры взялись за работу: они ослабили канаты, повернули реи направо, слегка опустили паруса и повернули их влево, чтобы поймать ветер. Плотный корабельный строй возглавлял Палинур, остальные неуклонно следовали за ним. Когда же росистая ночь стала приближаться к середине своего пути, покой сковал гребцов, отдыхавших на жёстких скамьях.

Тогда лёгкий Сон слетел со звёзд и, рассекая сумрачный воздух, тихо соскользнул во тьму. Он летел прямо к Палинуру, обречённому без всякой вины, неся ему роковое забытьё. Сев на корму и приняв обличье Форбанта, он так обратился к кормчему:

– О Палинур, сын Иаса! Морское течение само несёт нас, и ровно дыхание ветров. Пора предаться покою! Ляг же, избавь от напрасного труда истомлённые очи! Я сам возьму кормило и заменю тебя, пока ты спишь.

Палинур так отвечал ему, подняв на него взор:

– Мне ли не знать, как обманчиво спокойное море и как переменчивы стихшие волны? И ты велишь мне довериться им? Могу ли я вверить судьбу Энея вероломному ветру? Я, кто столь часто бывал обманут безоблачным небом?

Так сказал Палинур и упрямо продолжал держать кормило, неотрывно глядя на звёзды. Тогда бог взмахнул над его головой ветвью, увлажнённой летейскою влагой и полной стигийской силы, – и сладкая дрёма тотчас сомкнула ему глаза. И как только ослабело его тело, бог напал на него, сокрушил часть кормы и низверг кормчего вместе с кормилом в пучину, а сам тут же вознёсся в небо на лёгких своих крыльях. Тщетно Палинур звал на помощь спутников – в сладкой дрёме они не слышали его. Корабли же, покорные воле Нептуна, продолжали свой путь по волнам.

Незаметно подплыли они к утёсам Сирен – туда, где на скалах белели кости, где, дробясь меж камней, ровно и грозно рокотали волны. Лишь тогда заметил Эней, что, утратив кормчего, флот сбился с пути. И он сам стал править путь в ночном море, горько плача, потрясённый гибелью друга.

– О Палинур, ты слишком доверился безмятежному морю, и теперь останкам твоим непогребёнными лежать в песках на чужбине!

Книга шестая

Так сказав, проливая слёзы, Эней замедлил бег кораблей и наконец близ Кум подошёл к Эвбейским берегам. Длинным рядом, кормой к берегу встали суда, и якоря вонзились в морское дно. Тевкры поспешили на сушу – одни разжигали на песке огонь, другие стали валить деревья в густых, обильных дичью дебрях, третьи искали воду. Эней же немедля отправился к пещере Сивиллы – ибо там, в тёмной глубине, вдали от всех скрывалась страшная пророчица, чью душу и разум Феб наполнял видениями грядущего.

Вместе со спутниками он поднялся к роще Гекаты и к её крытому золотом храму. Здесь когда-то остановил свой полёт Дедал, когда бежал с Крита, из царства Миноса, дерзнув подняться в небо и на крыльях держать небывалый путь к студёным созвездиям Медведиц. Здесь, над Кумами, городом, построенном халкидянами с Эвбейи, воздвиг Дедал величавый храм и посвятил Аполлону свои быстромчащие крылья. Дивными росписями украсил он врата того храма. Был там Андрогей и его убийцы, афиняне, что в наказание должны были каждый год семь сыновей и семь дочерей посылать на смерть. Здесь они вынимали жребий из урны, а тут, на другой створке, уже вставали из волн Кносские берега. Тут же была Пасифая, влекомая беспощадной страстью к быку, и плод чудовищной любви – Минотавр. Изобразил Дедал и лабиринт, который когда-то сам построил для жестокого царя и из которого никто не мог найти выхода. Лишь сжалившись над влюблённой Ариадной, строитель сам дал царевне нить, что указала Тесею дорогу. Изобразил бы Дедал и Икара, если бы не сковала его скорбь. Дважды пытался он на золотых пластинах показать гибель юноши, и дважды опускались руки убитого горем отца.

Долго могли бы тевкры рассматривать чудесные врата храма, но навстречу им вышел Ахат, которого Эней посылал вперёд. С ним шла Сивилла, жрица Гекаты и Феба, дочь Главка. Обратившись к Энею, Деифоба сказала:

– Не время, о царь, любоваться золотыми вратами. Теперь же вели принести в жертву семь непорочных, не знавших ярма тельцов и столько же отборных овец.

Тевкры поспешили исполнить приказ жрицы и, принеся жертвы, по её зову вступили в храм.

Сто проходов ведут в громадную пещеру в недрах Эвбейской горы, из ста выходов доносится голос вещей Сивиллы, когда ступает она в глубину и пророчит, одержимая богом. Вот пророчица вошла под своды горы, и тевкры услышали:

– Время вопрошать о судьбе! Вот бог! Бог перед вами!

Так восклицая, Сивилла изменилась в лице, волосы её разметал ветер, и в исступлении часто задышала грудь. Казалось, она стала выше, и голос её звучал не так, как звучит у смертных, стоило божеству войти в неё.

– Что же ты медлишь, Эней? Медлишь вознести мольбы? Лишь мольбы откроют вдохновенные уста великого храма!

Так проговорила дева, и тевкров холодной дрожью пронизал страх. Эней стал изливать сердце в горячей молитве:

– О великий Феб, ты всегда сострадал бедам Трои, ты направил руку Париса и поразил стрелой Ахилла, внука Эака. Ты же многие годы вёл нас по морям, омывающим земли, до пашен, скрытых за грозными Сиртами, где вдали от других народов живут племена массилийцев. Вот я, и я достиг наконец убегающей Италийской земли. Пусть же злая судьба Илиона оставит нас здесь! Время бессмертным богам сжалиться над судьбой моего народа, который своей славой столь долго был им ненавистен!

И ты, вещунья-дева, – продолжал Эней, – дай троянцам осесть на Латинских землях. Ибо царство, о котором прошу я, предначертано мне судьбой. Дай же тевкрам поселить своих бесприютных пенатов здесь, и я воздвигну для Дианы-Тривии и Феба-Аполлона высокий храм из прочного мрамора. И храм, и празднества нареку я твоим именем, Феб! Но и тебя, дева, в моём царстве ждёт величавый дом. Там, окружённые заботой мудрых мужей, будут храниться твои книги, в которых ты откроешь тайны судеб для нашего рода. Так не вверяй же пророчеств листам, что станут игрушками ветра, прошу! Молю тебя, молви сама то, что следует молвить!

И сказав так, Эней благоговейно умолк.

В это время жрица, терзаемая Фебом, всё ещё противилась ему и металась по пещере, будто вакханка, пытаясь изгнать бога из своего тела. Но тот все сильнее терзал её рот и укрощал мятежную душу. И вот наконец сами собой отворились двери святилища, и из всех ста врат понеслись пророчества.

– Ты, Эней, что ныне избавлен от грозных опасностей моря! Больше опасностей ждёт тебя на суше. Дарданцы прибудут в Лавинийский край, но пожалеют о том. Лишь битвы вижу я в грядущем. Грозные битвы и пенный от крови Тибр. В новой земле ждут тебя новые Ксанф и Симоент, и новый Ахилл, враг твой, что так же, как и ты, рождён богиней. Как и прежде, будет гнать дарданцев Юнона, и ты обойдёшь многие города и племена как тяжёлой нуждой удручённый проситель! И новый брак принесёт раздор, и приютившая беглецов жена станет причиной войны… Но не предавайся унынию и смелее иди вослед за своей судьбой, ибо там, где ты не ждёшь спасения – в греческом городе, – откроется путь к нему!

Так возвещала тевкрам грозные тайны судьбы Кумская жрица, и эхом разносились под священными сводами тёмные слова пророчества, пока Феб гнал по пещере одержимую деву, вонзая ей под сердце острые шпоры. Но вот угас пламень безумия, и смолкли исступлённые уста. Тогда сказал Эней ей:

– Что ж, новых бед и нежданных трудов не вижу я впереди, о дева, все они мне знакомы. Я знал о них и прежде и в душе своей уже принял их. Но прошу тебя лишь об одном. Если правда, что здесь, где воды Ахеронта питают мрачные топи, кроется вход в царство преисподней, дай мне сойти туда. Укажи путь и отвори заповедные двери, чтобы я мог увидеть своего дорогого отца. Ведь я на этих плечах вынес его из пылающего города, спас от врагов, что с копьями гнались за нами. Он был моим спутником в скитаниях по морю и наравне со всеми сносил все беды, что готовили для нас небо и пучина. В нём, хоть и был он немощен, было больше сил, чем бывает отпущено старости. И это он наказал мне сойти в твой приют и обратиться к тебе со смиренной мольбой.

Сжалься же, – взмолился вождь тевкров, – над сыном и его любовью к отцу! О благая, я знаю, это в твоих силах, ведь недаром твоей власти поручила Тривия рощи Аверна. Некогда Орфей, славный фракийской кифарой и сладкозвучной игрой, провёл этой дорогой душу жены. И Поллукс каждый год спускается по ней, деля своё бессмертие со смертным братом. Этой дорогой проходили и Тесей с Геркулесом. Но ведь и я веду свой род от Юпитера-Громовержца!

Так молил он Сивиллу, возложив руку на алтарь, и жрица сказала:

– О рождённый от крови богов, о сын Анхиза! Поверь, спуститься в Аверн нетрудно, двери в обиталище Дита открыты и днём, и ночью. Куда труднее повернуть обратно и пробиться к небесному свету! Лишь тем немногим, кого возлюбил справедливый царь богов, тем, кто своей доблестью вознесён к звёздам, лишь им, полубогам, удалось возвратиться оттуда, где лениво течёт сквозь сумрачные леса Коцит. Но если ты так жаждешь дважды пройти по Стигийским водам и дважды увидеть Тартар, если этот безумный подвиг так влечёт тебя, то слушай, что придётся тебе сделать. В чаще этих лесов таится ветвь, вся из золота и с золотыми листьями на ней. Златокудрый побег посвящён Юноне, и таится он в сумраке густой рощи, в тени глубокой лощины. Нелегко найти его, но никто не проникнет в потаённые недра земли, не сорвав заветную ветвь. Всем велит принести сей дар прекрасная Прозерпина, и вместо сорванной ветви на её месте тотчас же вырастает новая, и тем же золотом горят на ней листья. Отыщи золотую ветвь в чаще, среди крон деревьев, и когда найдёшь – смело рви безоружной рукой. Коли судьба призывает тебя к подвигу, ветвь поддастся без усилия. Но если нет – никакой силой не сорвёшь её и не срежешь никаким железом.

Знай ещё, – продолжала Сивилла, – что, пока ты медлишь у моего порога и требуешь ответов, бездыханное тело друга лежит на берегу и ждёт погребения, оскверняя лагерь и корабли. Прежде всего дай ему приют в глубокой гробнице, заколи чёрных овец, пусть они будут искупительной жертвой. Иначе не узреть тебе сень стигийских лесов в царстве, заповеданном для живых.

Так сказав, Сивилла сомкнула уста.

Нахмурив чело, потупив печальный взор, вышел Эней из пещеры пророчицы. Душу его томила неизвестность. За героем шёл неразлучный Ахат, томимый той же тревогой. О чьей гибели возвестила им Сивилла? Кого теперь придётся им хоронить? Так подошли они к побережью и увидели, что их спутник Мизен унесён смертью. Мизен, сын Эола, что не знал себе равных в искусстве звонкой медью созывать мужей на бой и зажигать их сердца Марсовым пылом. Некогда он был соратник Гектора и с ним рядом ходил в грозные битвы, сверкая копьём и трубой. Когда же Ахилл похитил жизнь героя, отважный Мизен стал спутником Энея и следовал в битвах за вождём не менее славным. Теперь же вместо витой трубы он звонко трубил в полую раковину и, оглашая простор, вызывал на состязания богов. Сам Тритон, согласно преданию, сбросил в пенные волны надменного безумца, и вот друзья с печальными восклицаниями окружили его бездыханное тело.

Более всех горевал благочестивый Эней. Со слезами на глазах спешили дарданцы исполнить повеление Сивиллы. Чтобы погребальный алтарь возвышался до неба, они решили возвести его из целых стволов деревьев и отправились за ними в лес, приют диких зверей. Сосны падали, кроны дубов шумели, сотрясаемые топорами. Клинья впивались в стволы ясеней и клёнов, раскалывая их. Катились по горным склонам огромные стволы буков. Никому не уступал Эней в этом труде. Сам взявшись за топор, он подал пример друзьям, а сам про себя лелеял печальную думу.

– О, если бы в этих тёмных дебрях вдруг сверкнула заветная золотая ветвь! Ведь там, на горе, вещая жрица и о тебе, Мизен, предрекла печальную истину!

Только успел он так сказать, как в эту же минуту слетела с неба пара голубок и уселась на зелёной листве. Он тут же узнал пернатых спутниц матери и радостно взмолился:

– Если есть здесь дорога, будьте моими провожатыми! Направьте меня в ту рощу, где бросает на землю тень драгоценный золотой побег! Не оставь же, о бессмертная, своего сына в трудный час!

Сказав эти слова, он поспешил следом за птицами, следя, куда упорхнут они, подавая ему знак. А они перелетали с ветки на ветку, но недалеко, чтобы он не терял их из виду. Скоро очутились они у смрадного устья Аверна, и только тогда птицы, рассекая воздух, взмыли вверх и уселись на вершину раздвоенного ствола. Меж его тёмно-зелёных ветвей сверкал золотой отсвет. Бывает, посреди зимы, в холода, иногда на голом дереве, ещё не украшенном ни зеленью листвы, ни шафранной яркостью плодов, блестит побег омелы, обвивая ствол. Так же на тёмном остролисте дрожали золотые листы, едва колеблемые дуновением ветерка. Эней тотчас же схватил желанную ветвь, в нетерпении потянул её, и она в то же мгновение легко поддалась.

Меж тем на берегу тевкры рыдали по Мизену и правили последний обряд над прахом героя. Из дубовых стволов и смолистых елей сложили они высокий костёр и со всех сторон оплели его зелёными ветвями. Перед костром они поставили печальный ряд кипарисов и сверху на костёр положили блестящие доспехи. После они сняли с огня бурлящие котлы с водой, чтобы омыть бездыханное тело и потом умастить его маслами. Вновь послышались стоны, когда героя подняли на ложе и набросили на него алый покров. Друзья исполнили свой печальный долг: блюдя обычай отцов, они взяли носилки и, глядя в сторону, держа опущенный к земле факел, отнесли их к костру. В жарком пламени сгорели ладан, траурные яства, елей, а после на остывающие угли пролили вино, омывая им останки. Кориней собрал кости и запечатал их в бронзовой урне, и он же трижды обошёл спутников, окропив всех влажной ветвью плодоносной оливы. Так очистив мужей, он произнёс прощальное слово, а благочестивый Эней, насыпав над прахом высокий курган, сам возложил на него медную трубу, весло и доспехи. И поныне тот курган носит имя Мизена.

Окончив печальный обряд, Эней поспешил исполнить приказания Сивиллы. Он отправился туда, где меж скал глубоким провалом зиял вход в пещеру. Путь к нему преграждало озеро, окружённое тёмной рощей. Ни одна птица, мчась на проворных крылах, не могла пролететь над ним и остаться в живых, ибо дыхание чёрной бездны до неба поднималось над ним, отравляя всё вокруг. Сюда жрица привела четырёх чёрных тельцов. Сотворив возлияние вином над их головами, она вырвала у них меж рогов волоски и сожгла их на священном огне, призывая Гекату, могущественную богиню, повелевающую и в Эребе, и на небесах. Тотчас же спутники вонзили ножи в шеи быкам и собрали в чаши тёплую кровь. Сам Эней заклал чёрнорунную овцу богине Ночи и её сестре Земле, а телицу – супруге Дита Прозерпине. Затем он воздвиг алтари самой владычице Стикса и возложил на огонь быков, обильно поливая благовонным елеем пламя, пожиравшее туши.

Вдруг, едва лишь озарился небосвод лучами восхода, склоны холмов вздрогнули, леса на них закачались, и загудела земля. Из тьмы донеслось завывание псов, возвещая приближение богини. Тут воскликнула жрица:

– Ступайте же прочь, чуждые таинствам! Скорее покиньте рощу! Ты же, Эней, обнажи свой меч и отправляйся в путь! Ныне понадобятся тебе вся твоя отвага и твёрдость сердца!

Вымолвив это, она устремилась в пещеру, и следом за ней, ни на шаг не отставая от провожатой, помчался бесстрашный Эней.

О боги, властители судеб людей, и вы, молчаливые тени! О Хаос, о пламя Флегетона и полные мрака безмолвные равнины, дозвольте же мне сказать обо всём, что я слышал! Дайте мне открыть то, что таится во мгле, глубоко под землёй!

Сивилла и Эней шли во мраке, по царству бесплотных теней, по безлюдной обители Дита. Так путник бредёт по лесу при неверном свете луны, когда Юпитер застилает тёмной тенью небеса и ночь крадёт у вещей их цвета. Там, в самом начале пути, в сумрачном преддверии Орка ютится Скорбь и с ней Заботы, грызущие сердце. Там живут бледные Болезни и влачит существование унылая Старость. Там обитают Страх, Нищета, Позор, Голод, там, ужасные видом, поселились Муки и тягостный Труд.

На другом пороге обитают Смерть и её брат Сон. С ними – приносящая гибель Война. Там же сокрыт железный чертог эвменид, и среди них живёт безумная Распря, у которой под кровавой повязкой вьются волосы-змеи. Посреди той пещеры стоит огромный и тёмный вяз, в чьих широких ветвях находит приют лживое племя сновидений. В том же чертоге толпой теснятся тени чудовищ: двуголовые Сциллы и стада кентавров, сторукий Бриарей и Лернейская гидра, там дышит огнём Химера и стаи Гарпий кружат над трёхтелыми великанами.

Охваченный внезапным страхом, Эней обнажил меч и выставил его вперёд, чтобы встретить натиск чудовищ. Он ринулся бы на них, рассекая острым клинком пустоту, если бы многомудрая дева не напомнила ему, что всё это бестелесные тени, сохраняющие лишь видимость жизни.

Дорога вела их дальше, в глубь преисподней, к мутным водам Ахеронта, где, широко разливаясь, его бурные воды выносят в тёмный Коцит ил и песок. Там воды подземных рек стережёт ужаснейший из перевозчиков – мрачный и грязный Харон. Лицо его обросло клочковатой седой бородой, глаза глядят неподвижно. Плащ его завязан узлом и безобразно свисает с плеч. Бог стар, но и в старости хранит он могучую силу. Он сам гонит шестом лодку и правит парусами, когда на утлом челне перевозит мёртвых через тёмный поток.

Между тем к берегу страшной реки стекались густые толпы. Шли мужи и жёны, шли сонмы усопших героев, шли юноши, дети и не познавшие брака девы – те, кого на глазах отцов пожрал погребальный огонь. Не счесть мёртвых – что листьев в лесу, когда падают они наземь в осенний холод, что птиц, когда с морских просторов собираются они и, сбившись в стаи, гонимые злым холодом, отлетают в согретые солнцем края. Все души тянут руки и молят жестокого старца, чтобы он скорее переправил их за реку, но мрачный лодочник забирает с собой одних, а других прогоняет, не давая им ступить на песок.

Эней, удивлённый этим смятением душ, спросил Сивиллу:

– О дева, ответь мне, чего так страстно желает толпа у реки, куда стремятся души умерших? Почему одних Харон увозит с собой по серым волнам, но другие остаются на берегу?

Жрица так отвечала Энею:

– О сын Анхиза, отпрыск богов! Перед тобою раскинулись Стигийские болота и плещут глубокие воды Коцита, их именем клянутся боги, и ни один не смеет нарушить такой клятвы. Жалкие толпы, что видишь ты на берегу, те, что не могут пересечь вод реки, – это души тех, чьи тела не погребены. Лишь тех, кто погребён и лежит, покрытый землёй, Харон перевозит на тот берег. Те, чьи останки не обрели покой в могиле, тенями остаются блуждать здесь, и лишь через сто лет их допустят вновь попытать счастья.

Эней задержал шаг, погрузившись в глубокую думу. Жалостью наполнил его душу жестокий жребий несчастных. И вот он увидел среди тех теней, что скитались по берегу, вождя ликийского флота Оронта и Левкаспида, с ними они вместе плыли из Трои, и оба погибли в день, когда ветры потопили корабль и обоих мужей. Здесь же бродил и Палинур, что лишь недавно держал кормило, направляя бег судов по ночным светилам. Чуть завидев его, Эней бросился к нему:

– Кто из всевышних отнял тебя у нас, о Палинур? Кто бросил тебя в пучину? Расскажи мне всё! Ибо лишь в этом одном обманул нас Аполлон, хотя доселе ни разу не был уличён во лжи. Ведь он предрекал, что ты невредимый переплывёшь море и вместе с нами достигнешь Авзонийского края. Вот цена обещаниям богов!

Но Палинур так сказал ему:

– Предсказание Феба было правдиво, Эней. Я не погиб в пучине по воле злого божества. Ведь в тот несчастный миг, когда я упал в пучину, я держал в руках кормило, которым направлял бег корабля, и с ним оказался в волнах. Клянусь тебе суровым морем, я не так испугался за себя, как за твой корабль: а ну как, лишившись сразу и кормила, и кормчего, корабль не смог бы справиться с натиском волн, что вскипали всё сильнее? Свирепый Нот три долгие ненастные ночи носил меня по бескрайнему морю, и лишь на рассвете четвёртого дня с гребня волны увидал я вдали желанный берег Италии. Я медленно плыл к земле, и прибой более не был мне страшен, но в тот момент, когда, отягчённый намокшей одеждой, я стал цепляться за острые камни и выбрался на скалу, на меня, обнажив мечи, напало дикое племя, жаждавшее добычи. Ныне ветер и волны катают моё тело у берега, и я заклинаю тебя сладостным светом дня и высокими небесами, памятью твоего отца и Юлом, твоей надеждой, – дай мне избавление. Отыщи Велийскую гавань и предай моё тело земле. Или – ведь нет ничего, на что бы ты не был способен, – если всеблагая твоя мать указала тебе путь в царство мёртвых и собираешься ты плыть по широким Стигийским болотам, дай несчастному руку и переправь меня вместе с собой, чтобы хотя бы по смерти обрёл я мирный приют и покой.

Так говорил Палинур, и вещая жрица воскликнула:

– Как посмел ты, Палинур, гонимый нечестивой жаждой, непогребённым подойти к суровым стигийским водам? Как дерзнул, однажды изгнанный, самовольно вернуться к реке эвменид? Не надейся мольбой изменить решение всевышних! Но запомни, что я тебе скажу в утешение. Городам и народам в той земле будут явлены небесные знамения, дабы они искупили вину, воздвигли холм над твоим телом и на том холме стали приносить тебе жертвы. Сам же холм будет вовек носить твое имя.