Текст книги "Закрой жалюзи (СИ)"

Автор книги: Маркуца Озорная

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 5 страниц)

Глава 13

Александр ушёл на рассвете. Он дал задание. Последнее, и самое важное.

«Разберись с этим, – сказал он, стоя уже в дверях. – С этой дырой внутри. Ты можешь злиться, плакать, снимать десять кадров в день или разбить всю посуду. Но делай это одна. Не со мной. Потому что если я сейчас останусь, я стану костылём. А ты должна понять, можешь ли ты стоять на своих ногах. Даже если они слабые».

Он не поцеловал её на прощание. Кивнул, как врачи кивают пациенту после тяжёлой операции: «Дальше – ваша работа».

Дверь закрылась. Диана осталась одна в тишине, и ждала, что нахлынет боль, страх, ярость. Но пришла пустота. Та самая, про которую он говорил. Не эмоция, а состояние. Как будто из неё вынули все внутренности и набили ватой. Она села на пол и просидела так, пока за окном не рассвело окончательно.

Она не пила. Не курила. Не плакала. Просто наблюдала за пустотой внутри, как когда-то наблюдала за его окном. Это было страшнее любой истерики.

Через два дня она начала действовать. Методично, безэмоционально. Собрала все его вещи, которые тот оставил: зубную щётку, свитер, книгу по психологии. Сложила в коробку. Потом собрала все снимки отца, распечатанные, жестокие в своей детализации. Сложила. Потом – флешку с видео своих слёз, карту памяти с его кадрами её квартиры. Всё в коробку, и ему под дверь. Под дверь номер 714.

Потом она занялась съемной квартирой. В чемодан сложила только необходимое, и фото отца, где она сидит на его плечах. Остальное же: журналы, статуэтки, безделушки, драные вещи – всё по пакетам и на мусорку. Ходок пришлось сделать много.

Она не думала о будущем. Просто выполняла техзадание: демонтаж личности «Дианы», которая оказалась нежизнеспособной.

А еще она не смогла выбросить «мыльницу», ту самую, пластиковую, которую он ей дал в самом начале. Она лежала на полке. Диана взяла её в руки, включила. На экране горело предупреждение о низком заряде батареи. Она подошла к окну, подняла камеру, чтобы снять в последний раз «Сигму», его окно. Но в видоискателе она увидела не башню из стекла, а своё отражение. Бледное, с огромными глазами, в которых не было ни надежды, ни отчаяния. Просто пустота.

Она опустила камеру. Не стала делать снимок.

Мысль созревала медленно, как гнойник. Она ему только вредит. Он – психолог, который развалился из-за неё. Он потерял семью, и сейчас с трудом собирает свою карьеру. Он говорит, что не костыль, но она знает главное – она якорь. Тот самый, который тянет его на дно. Он слишком правильный, чтобы бросить её самому. Значит, надо дать ему возможность уйти. Освободить его.

Побег был не импульсом, он был обдуманным и логичным выводом. Она выполнила последнее задание Александра, разобралась.

Купила билет на автобус в первый попавшийся город, за 400 км отсюда. Взяла только небольшой чемодан на колесиках. В нём ноутбук, фотоаппарат «Кэнон», паспорт, минимум одежды, все наличные. Оделась во всё тёмное, как в первый день их встречи, когда пришла шантажировать.

Вечером, перед самым выходом, она обвела взглядом опустевшую квартиру. Ах, сколько литров коньяка и рома здесь было выпито... Сколько пачек «Вог» уничтожено.

Она отнесла хозяйке квартиры ключи. Александру ничего не написала о своем решении. Более того, выбросила старую симку и купила новую на автостанции.

Автобус тронулся в ночь. Диана смотрела в тёмное окно, в котором отражалось её лицо, подсвеченное тусклым салонным светом. Ожидаемой боли не было. Было странное онемение, как у тяжело больного после укола морфия. Она сбежала. Не от него. От самой себя, которую он заставил увидеть. И от ответственности быть чьим-то спасением или чьей-то гибелью.

Она знала, что он будет искать. Первый день, может, второй. Потом поймёт. И, возможно, вздохнёт с облегчением. А может, и нет. Но это уже будет не её проблема. Она освободила его от себя. Это был самый жёсткий и самый честный поступок в её жизни. Не шантаж, не истерика, не манипуляция. Чистое, аскетичное исчезновение.

Автобус нырнул в туннель, и её отражение в стекле пропало, растворившись в полной темноте. Диана закрыла глаза. Внутри не было ни света, ни тьмы. Была тишина. И в этой тишине, наконец, не было ни его голоса, ни голоса отца, ни даже её собственного воющего внутреннего диалога. Было просто ничего. И это ничего, как ни парадоксально, было первым за много лет ощущением, которое принадлежало только ей. Страшному, пустому, сломанному «я», которое теперь было свободно даже от потребности быть сломанным.

Она не знала, куда едет. И в этом тоже была свобода.

Глава 14

Коробку он нашёл у двери утром. Просто стояла, как подкидыш. Белая, неопрятная, подпоясанная скотчем. Он внёс её в кабинет, поставил на стол. Не открывал до обеда. Как будто знал, что внутри – взрывчатка замедленного действия, только эмоциональная.

Когда разрезал скотч, первое, что увидел – свой свитер. Тот самый, в котором он сидел у неё дома. Под ним – щётка, книга. Потом – папка с фотографиями. Он высыпал их на стол. Её отец. Крупно, беспощадно. Серия упадка. И в самом низу – флешки. Маленькие, чёрные. Весь их архив боли.

Не было записки, ни единого слова. Только вещи, уложенные с той же методичностью, с какой она когда-то складывала в пакет контейнеры от его еды. Это был не срыв, а вполне осознанное решение.

Он позвонил. Телефон выключен. Сходил к ней – дверь заперта, за ней ни шороха. Стучал, звал – тишина. Спросил соседку, та пожала плечами: «Не видели. Девчонка та тихая была».

Он не полез взламывать дверь. Не пошёл в полицию – как объяснять? «Пропала девушка, которую я довёл до такого состояния, что она либо сбежала, либо наложила на себя руки, и я косвенно виноват»? Нет.

Он начал искать, как ищут взрослые, потерявшие не ребёнка, а часть своей новой, хрупкой реальности. Проверил автовокзал. Дал описание кассирам. «Девушка, карие глаза, симпатичная, грубая... иногда. Хмурая». Никто не помнил.

Он даже, скрепя сердце, поехал к её отцу. Знал, что тот жил в общаге для рабочих, в комнатке, заваленной бутылками. Увидев Александра, насторожился, принял за соцработника или коллектора.

– Дочку вашу не видели? – спросил Александр, не здороваясь.

– А мне нахер её видеть? – буркнул старик. – Денег дала и больше не видались. Не звонила.

– Психолог.

Отец хмыкнул.

– А... Ну, ищете – ищите. Только она упрямая. Как вмажет – не переубедишь.

Александр уехал, чувствуя привкус гари на языке. От этого человека, от всей этой ситуации.

Первую неделю он ждал. Каждое утро проверял телефон. Каждый вечер смотрел на её тёмное окно, но в нём не появлялось света. Он работал: вёл приём, собирал группу, писал статьи. Внешне – возвращение к норме. Внутри – тихий, методичный развал.

Он попробовал вернуться к старому. Однажды вечером, после особенно тяжёлого дня, открыл сайт с элитными проститутками. Пролистал анкеты. Красивые лица, улыбки, обещания. Он почувствовал тошноту. Не моральную. Физиологическую. Это было как предлагать голодному человеку пластиковый фрукт. Форма есть, сути – ноль. Та сделка, которая раньше казалась безопасной, теперь вызывала омерзение. Она, Диана, со своим гневом, своей грязью, своей настоящей, невыдуманной болью, испортила ему весь рынок суррогатов. Она приучила его к подлиннику, даже если тот был ядовит.

Он понял это, сидя в темноте кабинета. Он не скучал по пациентке. Не переживал за «подопечную». Он скучал по ней. По её хриплому голосу, по её ядовитым шуткам, по тому, как она щурилась от дыма, по её упрямству. По тому, как она, не умея утешать, выносила его мусор и угрожала поджечь офис. Она стала для него не проектом, а средой обитания. Тяжёлой, некомфортной, но единственной, где он мог дышать без притворства.

А ещё он понял, что она сделала это не из ненависти. Она убежала, потому что поверила ему. Поверила, когда он говорил, что она должна научиться быть одной. Она выполнила его последнее задание слишком хорошо. Ушла, чтобы не быть костылём самой и не пользоваться им как внешней опорой. Чтобы дать им свободу. И в этом её поступке было больше уважения к нему и к себе, чем во всех её предыдущих манипуляциях и шантажах, вместе взятых.

Это осознание обожгло его сильнее любой потери. Она, сбежав, поставила точку в его терапии. И точку в их прежних отношениях. Если они когда-нибудь встретятся снова, это будут уже другие люди. Или не будут никакими.

Аккаунт в соцсети она удалила. Однажды, листая в отчаянии блог ее любимого фотографа-путешественника, он наткнулся на комментарий от аккаунта с именем «d*dagger». Без аватарки. Всего один комментарий под фотографией какого-то провинциального вокзала: «Здесь даже дышится по-другому. Или не дышится вовсе».

Сердце ёкнуло. Он кликнул на аккаунт. Пустой. Одна подписка на того самого блогера. Ни одной своей фотографии. Но геолокация в профиле была указана. Маленький город в пятистах километрах отсюда.

Александр откинулся в кресле. Перед ним был выбор. Быть психологом, который должен отпустить пациента, давшего явный сигнал: «Оставь меня в покое». Или человеком, который получил ниточку.

Он закрыл ноутбук. Не стал немедленно бросаться в погоню. Не стал слать сообщения в пустой аккаунт.

Встал, подошёл к окну. В её – по-прежнему было темно. Но теперь это была не дыра в его реальности. Это было просто тёмное окно. Она была не здесь, а где-то там, в другом городе, дышала другим воздухом. И, возможно, училась жить с той пустотой, которую они вдвоём вскрыли.

Он больше не хотел её чинить. Не хотел быть её спасителем или её тюремщиком.

Он просто хотел, чтобы она была. Где угодно. И, может быть, когда-нибудь, если захочет, позвонила.

*****

Обещания самому себе быть психологом разбились о реальность. Рассудительный, умный Александр, невозмутимый когда-то, и опустившийся до сталкинга сейчас. Всё таки она его отравила своим вторжением в бытие.

Через день нашёл её новый аккаунт. Никаких постов. Но в сторис, которые исчезали через сутки, мелькали кадры: потёртый подоконник в какой-то съёмной комнате, стакан чая на фоне промзоны, её собственные пальцы, держащие сигарету на фоне заката над незнакомой рекой. Она не показывала лицо. Но он узнавал ракурсы, композицию, эту её манеру видеть унылую красоту в подтёках на стене. Она дышала. Существовала.

Именно тогда он принял решение. Не писать, не звонить. Поехать. Увидеть своими глазами. Хоть краем глаза. Как она когда-то смотрела на него в бинокль. Он должен был знать, во что превратился его эксперимент, его боль, его маленькая, яростная Диана, когда её лишили всех костылей, включая его самого.

Он отменил приёмы на два дня. Не взял с собой ничего, кроме телефона, денег и чувства глубокого, нелепого стыда за эту свою слабость.

Город N встретил его серым дождём и запахом угольной пыли. Он заселился в гостиницу недалеко от её геометок. Действовал методично: по её сторис вычислил район и несколько точек: дешёвое кафе «У Лехи», круглосуточный магазин «Фотошаг», сквер у вокзала. Он начал патрулировать их, как частный детектив в плохом кино. Сидел в кафе за тем же самым столиком, что она снимала, и часами смотрел в окно. Стоял в магазине фототехники, делая вид, что выбирает фильтры. Он чувствовал себя идиотом и маньяком. Но остановиться не мог.

Увидел он её на вторые сутки, ближе к вечеру. Она вышла из подъезда типовой пятиэтажки, в чёрной куртке и джинсах, с рюкзаком за спиной. Волосы были собраны в небрежный пучок. Она шла быстро, не оглядываясь, курила на ходу. Лицо было сосредоточенным, не счастливым, но и не разбитым. Собранным.

Он шёл за ней на почтительной дистанции, прячась за прохожими. Сердце колотилось где-то в горле. Она зашла в «Фотошаг», вышла через десять минут с пакетом. Потом свернула в сквер, села на скамейку, достала из рюкзака не «Кэнон», а простенькую беззеркалку. И стала снимать голубей, копошащихся в луже. Просто снимала. Без драмы, без надрыва. Как ремесленник.

В этот момент его накрыло. Он стоял за углом киоска, сжав руки в кулаки, и смотрел, как она живёт. Без него. Дышит, курит, щёлкает затвором, существует в этом убогом, чужом городе. И в этом было что-то невыносимо правильное и одновременно невыносимо болезненное.

Она вдруг подняла голову и посмотрела в его сторону. Не угадав, не узнав – просто почувствовав взгляд. Он резко отпрянул за выступ стены, прижавшись спиной к холодному бетону. Дышал, зажмурившись. Ждал, что услышит её шаги, её хриплый голос: «Ты что, совсем ебнулся?»

Но шаги не раздались. Когда он осмелился выглянуть, скамейка была пуста. Она ушла. Как будто почувствовала призрак и просто решила не связываться.

Он простоял так ещё минут десять, потом медленно пошёл к гостинице. Дождь усилился. В номере он сел на кровать, не включая свет. Эйфории не было. Была усталость. И странное, горькое понимание.

Он приехал, чтобы убедиться, что она жива. И увидел не просто живую. Увидел справляющуюся. Пусть не на высшем уровне, пусть в бегстве, но – справляющуюся. Его терапия, его болезненное вскрытие, его отказ быть костылём – сработали. Она больше не была его пациенткой, его разрушительницей, его грехом. Она была просто женщиной в чужом городе, которая снимала голубей в дождь.

Он понял, что теперь у него есть выбор. Можно подойти завтра. Постучаться в её дверь. Начать всё с начала или с конца – как получится. Или можно сесть на утренний автобус и уехать. Оставить её в этой новой, хрупкой самостоятельности. Стать для неё не реальностью, а воспоминанием. Возможно, болезненным. Возможно, целительным. Но – прошлым.

Он лёг на кровать и смотрел в потолок.

Решение не приходило. Но пришло знание – теперь он знал, где она. И знал, что она дышит. Этого, как ни странно, оказалось достаточно, чтобы перестать задыхаться самому. А что будет дальше – он решит утром. Или не решит. Просто будет жить с этой возможностью, как живут со шрамом, который уже не болит, но который всегда можно нащупать пальцем.

Глава 15

Автобус стоял на перроне, дизель урчал, как раздражённый зверь. Александр замер в дверях, билет мок в его потной ладони.

– Мужик, проходи, не задерживай! – рявкнул водитель.

Сзади уже наседали: «Кончай тормозить, все замёрзли!».

Он должен был шагнуть. Отрезать всё своим отъездом. Но в голове не щёлкнуло. Рвануло. Глухой, животный протест против этой пустоты, которая ждала его в городе без неё. Против тишины, которую он сам же и прописал как лекарство. Оказалось, лекарство это было хуже болезни.

Он спрыгнул на асфальт.

– Выхожу.

– Да ты…! – водитель не нашёл слов, хлопнул дверьми. Автобус, фыркнув чёрным дымом, пополз вдаль.

Александр постоял под моросящим дождём, глядя ему вслед. Потом развернулся и пошёл прочь со станции.

На пути попался цветочный павильон. Он вошел внутрь. Бабушка-продавщица встретила его вопросительным взглядом.

– Девушке что-то? Розы, хризантемы…

– Дайте самое неубиваемое. И колючее.

Она покосилась, указала на огромный цереус в кадке. Монстр с иглами в палец длиной и с метр ростом.

– С ним только в бронежилете обращаться.

– В самый раз.

Он вручил деньги и выволок тяжёлое растение на улицу. Тащить было нелепо и неудобно. Он шёл к её дому с чувством полного абсурда. Психолог-неудачник с кактусом-переростком идет к своей мучительнице, которая пыталась его шантажировать.

Поставил горшок у подъезда. Сам сел на мокрую лавку, продолжая мокнуть, как последний кретин. Он не смотрел на окна. Просто ждал, как будто так и надо.

А если бы смотрел, он бы увилел мелькнувшую тень за шторой на втором этаже. И охреневший от удивления взгляд.

Через время хлопнула дверь подъезда. Он поднял голову.

Она стояла на ступеньке, в растянутом свитере и спортивных штанах, с мокрыми волосами, видимо после душа. Лицо было не просто удивлённым. Оно было ошеломлённым. Глаза, широко раскрытые, метались от его лица к кактусу и обратно.

– Ты… – она поперхнулась. – Ты что тут делаешь, ёбаный сталкер? Как ты меня нашёл?!

Он не сдвинулся с места.

– У меня была хорошая училка по сталкингу. Сидела у окна с биноклем и выслеживала мудаков по всему району. Научила всему.

Диана остолбенела на секунду, потом её лицо исказила гримаса – не то ярости, не то дикого, неконтролируемого смеха.

– Ты… ты совсем поехавший! Ты проехал пятьсот километров, чтобы подарить мне кактус?!

– И чтобы попросить тебя вернуться. Или чтобы остаться самому. Я ещё не решил.

– Нахуй ты мне сдался? – выпалила она, но в голосе не было силы, только сдавленная истерика. – Нахуй ты мне нужен? Мы же… мы же ёбнутые оба! Мы всё друг другу сломали!

– Поэтому и нужны, – тихо сказал он. – Кому ещё мы такие сдадимся? Нормальным людям? Они нас отправят в дурку. А мы… мы друг друга понимаем. Вдребезги.

Она молчала, тяжело дыша. Дождь стекал по её щекам, смешиваясь с чем-то солёным, что она яростно отрицала даже перед собой.

– Не предлагай. Оглашай, – выдавила она, глядя ему прямо в глаза, как тогда в его кабинете. – Ясно, быстро. Какие правила в твоей больной голове? Если одно из них – «слушаться» или «меняться» – можешь сразу свой кактус в жопу засунуть и уезжать.

Уголок его рта дёрнулся – не улыбка, а что-то вроде усталого одобрения. Он так и не научил её просить. И, кажется, был этому рад.

– Полный бардак, – повторил он чётко. – Без права жаловаться на разруху. И одно правило. Моё.

– Какое? Говори.

– Если изменишь мне когда-нибудь – прибью.

Он произнёс это с ледяной, методичной убеждённостью, как констатацию будущего факта. И это прозвучало не как угроза, а как... ритуал. Как их общая, извращённая клятва.

Диана не моргнула. Она сделала шаг вперёд, сократив дистанцию до нуля.

– Ты идиот? Это моя реплика. Только я не убью, а кастрирую. Я выброшу твои яйца этому кактусу на удобрение. И буду поливать его, глядя тебе в глаза.

– Справедливо, – кивнул он, и в его взгляде вспыхнуло что-то тёмное и одобрительное. – Тогда договорились?

Но она уже не отвечала. Она схватила его за лицо, вцепившись пальцами так, что должно было быть больно, и поцеловала. Не как любовница. Как сообщник, скрепляющий договор кровью, а не чернилами.

Когда они разъединились, он обхватил её за талию, а она уперлась лбом в его мокрую куртку.

– Ёбаный стыд, – прошептала она в ткань. – Что мы делаем.

– Живём, – ответил он. – Криво, плохо, без инструкции. Но зато вдвоём.

Она оторвалась, кивнула на кактус.

– Тащи этого монстра наверх. Нужно придумать ему какое-то имя...

На улице остался только кружок от горшка на мокром асфальте. И ощущение, что два сломанных, негодных к употреблению механизма, наконец-то, с диким скрежетом, но начали работать. Вместе.