Текст книги "Закрой жалюзи (СИ)"
Автор книги: Маркуца Озорная
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 5 страниц)
Глава 7
На следующий день в четыре она пришла к нему с пустыми руками. Без фотоаппарата, без флешки. Просто заявилась и села в кресло, как клиент, который оплатил сеанс.
Он поднял на нее вопросительный взгляд.
– Где работа?
– Не было работы, – сказала она, доставая сигареты. Он не стал останавливать. – Не хотелось. Не было ни одного кадра, который бы не вызывал тошноты. Даже твои красивые слова про «эстетику факта» не помогают. Жизнь полное дерьмо, и я его часть.
Он откинулся в кресле, сложив руки на груди.
– И что, сдаёшься?
– Нет. Я пришла за другим. Ты вчера снял меня. Показал мне то, чего я не хотела видеть. И у меня созрел вопрос.
– Задавай.
– Нахуя ты это делаешь? Только не затирай мне про «интересный случай» или «скучно». Давай на чистоту. Ты мог вышвырнуть меня вон, или пойти в полицию, или просто заплатить. Но ты выбрал самый сложный, самый ебнутый путь. Ты садист?
Комната погрузилась в тишину. Слышно было, как тикают часы и гудит вентилятор ноутбука. Александр смотрел куда-то мимо неё, в стену, где висела абстрактная картина – просто цветные пятна. Он, казалось, растворялся в этих пятнах.
– Садист, говоришь. Я сделал тебе больно?
Диана смотрела на него, не мигая. Вспомнила кадр с позорной слезой. Мысленно отмахнулась от этого.
– Не цепляйся за слова, не переводи тему! Не беси меня.
– Ладно. Отвечаю на вопрос. Потому что ты пришла, – сказал он наконец, и его голос потерял профессиональную ровность. В нём появилась хриплая усталость. – Ты вошла в этот кабинет, швырнула эти фото и потребовала денег. И в тот момент… ты была единственной живой вещью, которая случилась со мной за последние полгода. Возможно, и больше.
Диана замерла с сигаретой у рта.
– Что?
– Всё вокруг стало предсказуемым. Работа, клиенты с их типовыми проблемами, жена, которая уже давно не смотрит на меня, а смотрит сквозь меня. Даже те женщины, которых я вызывал… это был просто набор процедур. Предсказуемый, чистый без последствий секс. Как поход к стоматологу. А потом появилась ты. С твоей яростью. С твоей абсолютной, неконтролируемой, невротической убеждённостью. Ты была… настоящей. Грязной, опасной, но настоящей. И мне стало интересно. Не как психологу. Как человеку, который забыл, каково это – чувствовать что-то, кроме скуки и усталости.
Он говорил медленно, подбирая слова не для терапии, а для самого себя.
– А потом… когда ты согласилась на эту идиотскую затею со съёмкой, я увидел в тебе себя. Только лет пятнадцать назад. Такого же злого, потерянного, уверенного, что весь мир – дерьмо, а ты – единственный, кто это видит. И мне захотелось… не спасти тебя. Нет. Мне захотелось посмотреть, что будет, если дать тебе зеркало. Не для того, чтобы ты стала лучше. А чтобы ты увидела, насколько ты сложная и… прекрасная в своём разрушении. И, может быть, чтобы я сам через тебя вспомнил, каково это – гореть, а не тлеть.
Диана слушала, и внутри всё переворачивалось. Она ждала оправданий, манипуляций, философии. А он выдал ей исповедь, такую же голую и неприятную, как её фотографии плесени в холодильнике. В его словах не было жалости ни к ней, ни к себе. Была только констатация опустошения.
– То есть я для тебя что… замена проститутке? Более дешёвый способ пощекотать нервы? – спросила она, но уже без прежней злобы. С оттенком горького понимания.
– Нет, – он покачал головой. – Проститутки – это чтобы не чувствовать. Ты – чтобы чувствовать. Даже если это чувство – отвращение. Оно живее, чем ничего.
Он встал, подошел к окну.
– Я не святой и не герой. Я эгоист. Мне нужен твой хаос, чтобы не заснуть окончательно. А тебе, возможно, нужен мой порядок и моё внимание, чтобы не сойти с ума в одиночку. Мы используем друг друга. И это, наверное, самая честная сделка из возможных.
Диана затушила сигарету. Подошла к нему, встав рядом. Они оба смотрели на её окно – пустое, тёмное, как глазница.
– А что будет, когда мы друг другу надоедим? – тихо спросила она.
– Не знаю, – так же тихо ответил он. – Возможно, ты всё-таки разошлёшь фото. Возможно, я попытаюсь тебя починить, и ты возненавидишь меня за это ещё сильнее. Возможно… мы оба просто упадём в эту яму, которую роем, и нам там будет нормально.
Она повернула голову и посмотрела на его профиль. Напряжённую челюсть, тени под глазами, морщину у губ. Он был не врагом. Теперь... был сообщником. И это было страшнее.
– Я ненавижу тебя, – сказала она тихо.
– Я знаю, – ответил он, не глядя на неё. – Держись за это. Пока есть что ненавидеть – есть что чувствовать.
Она взяла свою куртку.
– Завтра я принесу фото.
– Хорошо.
– И, Александр…
Он обернулся. Впервые она назвала его по имени вслух.
– Да?
– Спасибо. За честность. Она такая же дерьмовая, как ты и всё остальное.
Он усмехнулся. По-настоящему. Уголки глаз дрогнули в лучистой улыбке.
– Не за что.
Она ушла. А он ещё долго стоял у окна, глядя на точку в темноте, где была её квартира. Он сказал ей почти всё. Кроме одного. Кроме того, что эта опасная игра стала для него не просто встряской. Она стала воздухом. И страх потерять этот воздух, этот источник болезненной, но жизни, стал тихо просыпаться где-то глубоко внутри, пугая его своей иррациональной силой. Он боялся не её шантажа. Он начинал бояться её ухода.
А Диана шла по улице, и ветер бил ей в лицо. В голове звучали его слова: «Ты была единственной живой вещью». Она была чьим-то антидепрессантом. Чьим-то доказательством существования. Это было отвратительно. И безумно лестно. Впервые за много лет она была не призраком у окна, не проблемой для соцслужб, не сиротой. Она была живой. Для кого-то.
Глава 8
В четыре ноль-ноль она не пришла. Сидела на подоконнике, курила и смотрела на светящийся квадрат его кабинета. Рядом стояла открытая бутылка рома. Она отхлебнула прямо из горлышка. Горько, привычно.
Диана видела, как он после пяти подошел к своему окну, вглядываясь в темноту ее квартиры. Она не шевельнулась. В шесть он снова появился у стекла, заложив руки в карманы. Увидел ли он ее силуэт, тлеющую точку сигареты? Он поднял руку и помахал. Медленно, как будто махал не ей, а призраку.
Диана показала ему два фака, растопырив пальцы. Четко, прижав к стеклу, чтобы разглядел.
Он не смутился. Приблизился к своему стеклу, подышал на него, пока не образовалось матовое пятно. Провел пальцем. Получилось кривое, угловатое сердце. Детский и абсолютно идиотский жест.
Диана фыркнула, потом рассмеялась. Тихим, хриплым смехом, которого не слышала от себя сто лет. Он, увидев это, тоже рассмеялся – она поняла по тому, как сгорбились его плечи. А потом его смех резко оборвался. Он развернулся, схватил со стула куртку, потушил свет и выбежал из кабинета, даже не опустив жалюзи.
Ровно через десять минут в ее дверь постучали. Настойчиво и громко.
Она открыла. Он стоял на площадке, дышал часто, словно бежал. В руке – бумажный пакет из ближайшего дорогого гастронома.
– Впусти, – сказал он не как просьбу, а как констатацию факта.
Она пропустила его. Он прошел на кухню, вывалил содержимое пакета на стол. Бутылка коньяка – не хеннеси, но и не дешевка. Сыр «Косичка» в пластике. Огромная пачка соленых чипсов с трюфелем. И шоколадка «Альпен гольд».
– Давай напьёмся, – заявил он, срывая с коньяка целлофан.
– О, серьёзно? – Диана присела на стул, взяла в руки шоколад. Повертела. – Волков, это что, дешёвый подкат? Признайся, ты хочешь напоить меня и трахнуть за «Альпен гольд»?
Он налил коньяк в две кофейные кружки с налетом, отхлебнул.
– Я не трахну тебя, даже если ты будешь последней женщиной на планете. Лучше сотру себе руки в порошок. У меня на подлых шантажисток стоит психологический блок размером с Уральский хребет.
– Ой, какой нежный, – Диана усмехнулась, но внутри что-то ёкнуло от облегчения. – Ладно, давай за твой блок, что ли.
Они пили. Коньяк был мягче рома, но ударял в голову быстрее. Съели чипсы. «Косичку» разорвали пополам, как дикари.
– Ну что, – сказала Диана, когда тишина стала слишком тёплой и поэтому подозрительной. – Самый стыдный поступок. Говори. Как психолог-изменщик.
– Психолог-изменщик, – он кивнул, как будто принимая титул. – Ладно. В институте. У нас была практика в психушке. А у меня тогда… ну, были проблемы с уверенностью. И один пациент, параноик, считал, что за ним следят ящеры. А я, чтобы произвести на него впечатление и «войти в доверие», согласился с ним. Полчаса обсуждал повадки рептилоидов и методы их маскировки под врачей. Он мне потом письма писал, благодарственные. А куратору я сдал отчёт, где написал, что применял метод рационального убеждения. До сих пор краснею.
– Гениально, – хохотнула Диана. – А я в четырнадцать, в детдоме, подожгла архивную комнату. Не полностью, так, папку с отчетами. Потому что мне надоело, что мою фамилию все путают. Хотела, чтобы сгорели все бумаги. Сгорела только та папка, и меня сразу вычислили. Пришлось полгода полы мыть в этом же архиве. Зато фамилию мою все запомнили.
Он посмотрел на нее с новым, пьяным уважением.
– Масштабно. Уважаю.
– Взаимно. Твоя история тупее, но зато лицемернее.
– Диан. А где твои родители?
– В пизде. Не начинай.
Александр вздохнул тяжко.
– Очень уж ты нестандартный клиент.
– Да и ты не идеальный образец специалиста по здоровью душ. Сидишь тут с пьяной рожей. Не на секс разводишь, так на сопли.
Он достал телефон.
– Ладно. Включай свою любимую песню. Ту, от которой у тебя мурашки. Но только, боже упаси, не какой-нибудь депрессивный пост-панк.
– Боишься, что начну резать вены? – она поковырялась в своем телефоне, включила. Из динамиков полился хриплый яростный голос, гитара, грохот барабанов. Текст был о ненависти к небу и разбитых фонарях.
Он слушал, не морщась.
– Предсказуемо, – сказал он, когда трек закончился. – Теперь моя.
Он включил. Зазвучала старомодная, мелодичная французская песня 60-х, легкомысленная и безумно грустная одновременно.
– Что это? – сморщилась Диана.
– Это чтобы ты не думала, что у меня в плейлисте один «Цой» и Бетховен. Я сложный.
– Ты не сложный. Ты просто понтуешься.
– Oui j’ai oublié de vivre... —пропел Александр.
– А ну переведи.
– Я забыл жить.
Диана посмотрела на него внимательно. Увидев эту пронзительную пьяную печаль в глазах, она вздрогнула и перевела взгляд в окно. Вечер надо было спасать. Они если упадут в омут грусти и отчаяния, кинуть спасательный круг будет некому.
Коньяк заканчивался. Трезвость уползала, как последний луч света. Они уже не сидели, а полулежали на полу её комнаты, прислонившись к дивану.
– Знаешь чего хочу? – прошептала Диана.
– Разрушить чью-то жизнь?
– Нет. Пойти погулять.
– Ты же еле стоишь.
– А ты – психолог, дашь мне опору. Так что пошли.
Они вышли из подъезда. Было холодно, пусто и сыро. Шли по ночному двору, потом вырулили на пустынную улицу. Александр вдруг пнул пустую банку из-под энергетика. Она звонко покатилась по асфальту.
– Слабак, – сказала Диана. Подошла к припаркованной машине, аккуратно положила ладонь на капот, оставив жирный от чипсов отпечаток. – Вот.
– Вандалка, – сказал он, но в его голосе звучало одобрение.
На главной улице было уже оживлённее. Они пугали прохожих. Не всерьез. Просто выскакивали из-за угла и глупо кричали «Бу!». Одну девушку с собачкой Диана чуть не довела до слёз, спросив мрачным голосом: «А ваша собака… она тоже вас ненавидит?». Александр потом две минуты извинялся, пока Диана хохотала, прислонившись к стене.
Они играли в догонялки и смеялись, хватая друг друга за капюшоны. Громко, некрасиво, надрывая глотки. Смеялись над собой, над этой дикой ситуацией, над тем, как они, два одиноких острова боли, временно соединились в архипелаг абсурда.
Когда ноги стали гудеть усталостью, а горло саднило от громкого смеха, он проводил её до подъезда. Она, наклонив голову набок, сказала:
– Оставайся. Если хочешь.
Александр посмотрел на неё. Его взгляд был пьяным, тёплым и в то же время невероятно печальным. Он не ответил. Обнял с отчаянной, безнадёжной силой, прижал к своей куртке, которая пахла холодом, коньяком и его дорогим одеколоном. Прижал так, будто хотел защитить или сам искал защиты.
– Нам нельзя, – прошептал он ей в волосы. Голос сорвался. – Потому что тогда кончится всё... Вся эта хрень. Игра, терапия, дружба-вражда. Кончится, и останется просто ещё один грязный секс и куча проблем. А мне… – он замолчал.
– Что тебе? – тихо спросила она, уткнувшись лицом в его грудь.
– А мне пока не надоело.
Она выдохнула. Расслабилась в его объятиях на секунду, а потом оттолкнула.
– Вали домой, долбоёб. Ничтожество сопливое. И капюшон надень, уши надует.
Он кивнул, не в силах ничего сказать. Развернулся, набросил капюшон и пошел прочь.
Диана вошла в квартиру, закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. В квартире пахло коньяком, сыром и его дурацким одеколоном. Она не стала ничего убирать. Доплелась до кровати, скинула джинсы и рухнула на подушку.
На лице застыла дурацкая улыбка. А внутри было странное, забытое ощущение. Не счастья – это было слишком громкое слово. Покоя. Как будто на один вечер война внутри неё прекратилась. И даже её личная ненависть к нему куда-то подевалась, превратилась во что-то сложное, тёплое и колючее одновременно. Завтра придется заново учиться его ненавидеть.
Она заснула почти мгновенно. И не увидела, как в три ночи на её телефон пришло сообщение с его номера, состоящее из одного слова: «Спасибо».
Глава 9
Утро пришло чугунной тяжестью в висках и противным привкусом коньячно-сырной смеси во рту. Диана открыла один глаз. Солнце било прямо в лицо. Она провела языком по зубам и поморщилась.
Потом воспоминания нахлынули разом. Смех. Двор. Его объятия. Слово «нельзя». Идиотское пьяное чувство покоя.
«Блять», – тихо выругалась она и натянула одеяло на голову. Осознание собственной уязвимости было хуже, чем просто стыд и похмелье. Она позволила ему увидеть себя не только злой, но и… весёлой. Глупой. Почти счастливой. Он теперь обладал этим знанием. Это было опаснее любой флешки с фото.
Она встала, налила воды. Нашла на полу его шоколадку, уже мягкую от тепла. Развернула, отломила квадратик. Слишком сладко.
Телефон молчал. Никаких новых сообщений. Только вчерашнее «Спасибо» висело как свидетельство того, что всё было на самом деле.
Она пришла к нему намеренно опаздывая на десять минут. На лице – привычная маска отстранённости, под глазами синяки, губы поджаты. Она вошла без стука.
Он сидел за своим столом, печатал что-то. Выглядел… обычным. Свежевыбритым, в чистой рубашке. Как будто вчерашней ночи не было. Бесит.
– Выспался? – спросила она, скидывая куртку на диван.
– Не очень. А ты?
– У меня-то времени дохрена.
– Это надо исправлять. У меня кстати новое задание для тебя. Готова?
– Я еще не услышала суть, – в голосе ее сквозило подозрение.
– Сними, как ты плачешь.
Диана застыла с сигаретой в пальцах.
– Я не плачу.
– Врешь. Все плачут. Просто ты делаешь это внутри. И это тебя разъедает. Возьми камеру, доведи себя до слёз – неважно как – и сними процесс. Крупно. Чтобы видно было каждую слезинку, каждое искажение лица. Не страдание. Не трагедию. Биологический процесс.
– Ты совсем ёбнулся? – спросила она, но в её голосе не было силы. Был холодный, тошный страх.
– Нет. Я пытаюсь достучаться до сути. Ты снимаешь всё вокруг, лишь бы не снимать свою боль. Но боль – твоё основное топливо. Давай посмотрим на него в лицо. Как на плесень в холодильнике.
– Я тебя ненавижу, – сказала она механически.
– Уже слышал. Задание принято?
Она не ответила. Но не отказалась. Это и было согласием.
Весь вечер она пыталась. Включала душераздирающие фильмы – злилась на плохую актёрскую игру. Резала лук – слезились только глаза, а не душа. Пила ром – становилось тупо и грустно, но не до слёз. Она била кулаком в стену от бессилия. Слёз не было. Была только знакомая, ядовитая сухость внутри.
Отчаяние пришло под утро. Она нашла в глубине ящика старую, пожелтевшую фотографию. Ей лет шесть. Она сидит на плечах у отца, обхватив его лоб ручонками, и кривится от солнца. Мать снимала. На обратной стороне – её детским почерком: «Моя самая лутшая семья».
Ей не стало больно. Её разорвало. Отчаянный вопль вырвался из горла, прежде чем хлынули слёзы. Не киношные, тихие. А уродливые, с соплями, с судорожными всхлипами, с искажённым гримасой боли лицом. Она, захлёбываясь, схватила камеру. Нажала запись. И сняла всё. Каждую спазм, каждое искажение своего лица в зеркале, каждую слезу, катившуюся по щеке и капающую на старую фотографию. Это было отвратительно.
Она пришла к нему в кабинет с опухшим лицом и пустым взглядом. Бросила карту памяти на стол.
– Держи своё говно. Доволен?
Он вставил карту. Включил видео на большом мониторе. И они смотрели. Он – молча, с тем же хирургическим вниманием. Она – стиснув зубы, чувствуя, как внутри всё замораживается от стыда и ярости.
На экране она была маленькой, сломанной девочкой. Не циничной мстительницей. Не холодной наблюдательницей. Просто ребёнком, которого бросили и который до сих пор не может понять: почему?
Когда видео закончилось, в кабинете повисла гулкая тишина. Александр вынул карту, положил её перед ней.
– Вот она. Твоя основа. Не ненависть к отцу, а тоска по нему. По тому, каким он был на этой фотке. По той семье, которая была мифом. Всё остальное – надстройка. Защита.
И в этот момент она поняла. Он не просто видел её уязвимость. Он разобрал её. Докопался до самого нутра, до этой плачущей шестилетки, и теперь смотрел на неё, зная всё. Её сила, её наглость, её шантаж – всё это было карточным домиком, а он взял и ткнул пальцем в основание.
Всё внутри нее перевернулось и взорвалось белым, яростным светом.
– Ненавижу тебя, – выдохнула она хрипло, и голос задрожал. – Мудачье. Этого ты добивался? Раскурочить хотел? До этого маленького, жалкого сопливого комочка докопаться? Поздравляю! Эксперимент удался! Ты доволен, ублюдок?!
Она вскочила и набросилась на него. Беспомощной дробью ладоней по его груди, плечам, лицу. Он даже не попытался уклониться. Её удары были яростными, но пустыми – в них не было силы, только отчаяние. Ему было не больно. Было... жалко.
Он поймал её запястья, легко, почти без усилий. Она вырывалась, рычала, но он просто притянул её, обхватил, сгрёб в охапку, как непослушного щенка, и прижал к себе, лишив возможности драться.
Она уткнулась лицом в его рубашку, и рыдания, тихие, детские, наконец вырвались наружу – те самые, что остались за кадром видео. Она билась в его объятиях, пока не выбилась из сил, и тогда просто повисла на нём, позволяя ему держать себя, позволяя слезам течь и течь, растворяя в себе всю злость, всю наносную грязь лет.
Он не говорил «всё пройдёт» или «поплачь». Он просто держал. И гладил по спине, по волосам медленными, тяжелыми движениями, как укачивают ребенка. Кабинет погрузился в полумрак, за окном темнело. Они так и просидели на полу, прислонившись к дивану, он – обняв её, она – размазав слёзы и тушь по его рубашке.
Она не помнила, как они перебрались на диван, и как уснула. Помнила только тяжёлое, тёплое ощущение безопасности, которого не знала со времён того самого отца с фотографии.
Их разбудил резкий, ледяной свет утра и... щелчок.
Щелчок открывающейся двери.
Диана вздрогнула и открыла глаза. Александр, спавший зарывшись в ее волосах, напрягся и медленно поднял голову.
В дверях кабинета стояла Ира. В той же простой куртке, с термосом в одной руке и детским рюкзачком в другой.
Её лицо не было сердитым или искажённым ревностью. Оно не выражало ничего, и было белым, как бумага. Она увидела мужа, лежащего в помятой вчерашней рубашке, обнимающего какую-то заспанную молодую девицу. Увидела досаду и вину в его глазах.
Она всё поняла. Без слов. За миг.
Ира медленно, очень медленно поставила термос на пол у порога. Поправила ремень рюкзачка на своём плече. Посмотрела на Александра. В её взгляде не было вопроса, зато был приговор. И бесконечная, вселенская усталость.
Потом она развернулась и вышла, тихо закрыв дверь.
Тишина после её ухода была оглушительной. В ней звенело всё: стыд, крах, неизбежность расплаты.
Диана медленно отодвинулась от Александра. Он не пытался её удержать. Сел, опустив голову на руки, и дышал, словно ему переломали рёбра.
– Ну что, – прошептала Диана осипшим голосом. – Поздравляю и тебя. Эксперимент удался на все сто.
Она поднялась, нашла свою куртку, надела её. Вышла, не оглядываясь. На этот раз она знала – он не побежит догонять. Игра была окончена. Цена оказалась выставлена на свет утра вместе со всей их грязной, жалкой, человеческой начинкой. И платить пришлось всем.
