Текст книги "Закрой жалюзи (СИ)"
Автор книги: Маркуца Озорная
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 5 страниц)
Глава 4
В четыре ноль-ноль она стояла у его двери. Без фотоаппарата, как он сказал. Но в кармане куртки лежала флешка со всем архивом. На всякий случай.
Она постучала. Два резких удара.
– Открыто.
Он сидел в одном из кресел. Стол был пуст. Ноутбук закрыт. Между креслами стоял низкий столик, а на нем – два стакана, графин с водой, пепельница и пачка сигарет с зажигалкой.
– Садись, – сказал он.
Александр был в той же рубашке, что и вчера, или в точно такой же. Но выглядел еще более помятым. Тени под глазами были гуще. Кажется, он не спал.
Диана не села. Осталась стоять, сняла куртку, бросила на спинку второго кресла.
– И что, будем чаи гонять? Или сразу к делу?
– К делу, – кивнул он. – Садись. Пожалуйста.
Она села на край кресла, напротив него. Расстояние – метр, не больше. Видны были мельчайшие детали: затяжка на его рубашке на сгибе локтя, чуть дрожащая рука, когда он наливал воду в стакан. Он тоже был на взводе.
– Зачем я здесь? – спросила она прямо. – Если не за деньгами.
– Ты сама позвонила.
– Позвонила, чтобы ты объяснил свой бред про «работу».
– Работа – это ты, – сказал он просто. Взял пачку сигарет, потряс ее, достал одну, протянул ей. – Твой взгляд. Он сломан. Ты видишь мир как доказательство своей правоты. Ищешь подтверждения, что все – мудаки, а жизнь – говно. И находишь, потому что это легко.
Диана взяла сигарету, закурила.
– А ты что, видишь мир полным розовых единорогов?
– Нет. Я вижу его сложным. А ты свела его к черно-белой схеме. Удобно. Не больно.
– Мне не хуже тебя больно, – вырвалось у нее сдавленно. – Только я не притворяюсь святошей.
– Я не считаю себя святошей, – он отпил воды. – Я просто устал. От всего. В том числе от таких, как ты.
– Каких «таких»? – ее голос стал опасным, тихим.
– Обиженных. Которые думают, что монополия на боль принадлежит им одним. Которые используют свою боль как дубину и как оправдание для всего. В том числе для такого примитивного говна, как шантаж.
Он сказал это беззлобно. Устало. Будто констатируя погоду. Диана ощутила, как по лицу разливается жар.
– Ты мне сейчас лекцию читаешь?
– Нет. Я предлагаю тебе сделку. Настоящую. Ты перестаешь быть наблюдателем. Ты становишься участником. Своего же бытия.
– В смысле?
– Фотографируй. Не меня. Не чужие окна. Фотографируй свою квартиру. Каждый день. Свой беспорядок. Свое отражение в зеркале по утрам. Свои пустые бутылки. Пепельницы. Каждый день – десять кадров. И приносишь мне. Мы будем смотреть. Без оценок. Просто смотреть.
Диана смотрела на него, выпуская дым через ноздри.
– Это что, твоя дешевая психотерапия? Ты хочешь меня вылечить, мудак? Чтоб я отъебалась?
– Нет. Мне интересно, сможешь ли ты взглянуть на себя без ненависти. Это сложнее, чем шантажировать незнакомцев. Ты согласилась прийти. Значит, внутри тебя есть часть, которая хочет не только разрушать. Она хочет понять.
Он попал в точку. И она, и он это знали. Она пришла не только из-за ярости. Пришла из-за страшного, невыносимого любопытства к нему и к тому, что он задумал.
– А что я получу? – спросила она, уже без прежней агрессии, по-деловому.
– Себя. Возможно. Или убедишься, что ты действительно просто кусок гниющей плоти у окна. Стоит попробовать.
– А ты? Что ты получишь?
– Развлечение, – он усмехнулся, и это была первая по-настоящему человеческая эмоция на его лице. Горькая, кривая. – Мне скучно. С женой, с работой, с собой. Ты интересный случай. Возможно, я пытаюсь доказать что-то самому себе. Что я не окончательно говнистый психолог, разваливший свою жизнь. Что еще могу кого-то вытащить. Хотя бы попытаться.
Он говорил с пугающей откровенностью. Без жалости к себе. Как будто вскрывал себе живот и показывал кишки. Это обезоруживало сильнее любой мудрости.
– И если я откажусь? – спросила Диана, уже зная ответ.
– Сделаешь, что хотела. Разошлешь фото. Разрушишь мой брак. Испортишь жизнь сыну. Получишь свое минутное торжество. А потом вернешься к своему окну и будешь искать следующего мудака. И так до конца. Пока не умрешь от цирроза или не выбросишься сама. Я в этом почти уверен.
Тишина. С улицы доносился глухой гул машин, но в самом кабинете было тихо, как в аквариуме.
– Держи, – сказала она вдруг. Достала из кармана флешку, положила на столик между ними. – Полный архив. Тебе.
Он не потянулся к ней. Кивнул.
– Это не гарантия. Я могу сделать копии.
– Можешь, – согласился он. – Но мне сейчас важно, что ты положила ее на стол. Как первый аванс доверия. Которого между нами нет и не будет. Но игра началась.
– Это не игра, – прошипела она. – Это ебаная пытка.
– Часто одно и то же, – он поднялся, прошел к сейфу, открыл его. Достал старый цифровой фотоаппарат. Простой, «мыльницу». Вернулся, протянул ей. – На. Снимай на него. На твоем я не настаиваю. Ты к нему слишком привязана, он для тебя оружие. Этот – просто инструмент. Без истории.
Она взяла камеру. Она была легкой, дешевой, пластиковой. Как игрушка.
– Десять кадров в день, – повторил он. – Приносишь сюда. Каждый раз в четыре. Пока не надоест. Или пока не случится что-то еще.
– Что еще?
– Не знаю. Жизнь.
Она встала, надела куртку, сунула фотоаппарат в карман.
– Зачем тебе это? Правда? – спросила она в последний раз, уже у двери.
Он стоял у стола, смотрел на флешку, лежащую на столе.
– Чтобы не забыть, как выглядит чья-то настоящая, не наигранная боль. Моя уже приелась. Стала фоном.
Диана вышла, не попрощавшись. В лифте она достала пластиковую «мыльницу», включила. Батарея почти севшая. На карте памяти было три старых фото: море, ребенок на пляже, чья-то спина. Чужая жизнь.
Она стерла все.
Подняв голову, увидела в потолке лифта свое размытое отражение в грязном пластике. Огромные глаза, темные провалы, бледное лицо. Она подняла камеру и сделала первый кадр. Вспышка ударила в глаза, ослепила. На секунду она увидела только зеленое пятно.
Когда зрение вернулось, лифт уже открывался на первом этаже. Она вышла на улицу. В кармане лежала камера с одним-единственным снимком. Снимок ее самой, слепой, с открытым от вспышки ртом.
Это было уродливо. И честно.
Она поняла, что не пойдет сегодня за новым коньяком. Пойдет домой и сделает еще девять кадров. Просто чтобы посмотреть, что из этого выйдет.
А в кабинете 714 Александр взял флешку, подошел к окну. Глядел на темное окно ее квартиры. Потом размахнулся и швырнул флешку в металлическую урну со всей силы. Пластик громко цокнул о стенку.
Гарантий не было. Но ставки были сделаны. Игра, пытка, терапия – что-то началось. Что-то, что могло кончиться для них обоих очень плохо. Но конец этот был теперь интереснее, чем бесконечное, безопасное болото, в котором они оба тонули до этого.
Глава 5
Холодильник гудел, как умирающий зверь. Диана стояла перед открытой дверцей, пластиковая «мыльница» в руке. Внутри – полупустая банка соленых огурцов с белой плесенью по краям, пакет молока, раздувшийся от времени, остатки лапши в миске, покрытые маслянистой плёнкой. Запах ударил в нос – кислый, сладковатый, знакомый.
Она подняла камеру. Щелчок. Вспышка высветила каждую деталь: жёлтый налёт на стенках, капли засохшего соуса, зеленоватый оттенок на огурце. Она сделала ещё три кадра, с разных ракурсов. Без мысли, без композиции. Просто фиксация.
Потом – пепельница на подоконнике. Гора окурков, некоторые с помадой (её помадой, недельной давности), некоторые смятые в комки. Пепел, рассыпанный по грязному пластику. Щелчок.
Себя в зеркале ванной она снимала последней. Кожа казалась землистой, волосы слипшимися у висков. Она не стала щуриться или отворачиваться. Смотрела пустым взглядом прямо в объектив, в своё отражение за ним. Сделала два кадра. На втором она уже смотрела не на себя, а куда-то в сторону, за границу зеркала.
Десять кадров. Ровно.
Она перенесла файлы в папку на компьютере, назвав её просто датой. Никакого редактирования. Архив начал копиться.
На следующий день в четыре она снова была в его кабинете. Бросила карту памяти на столик между креслами. Он вставил её в ноутбук, открыл папку. Листал снимки молча. На её фото с плесневыми огурцами он остановился подольше. Увеличил.
– Что ты здесь видишь? – спросил он, не отрывая глаз от экрана.
– Говно, – ответила она, закуривая. – Тухлятину.
– А ещё?
– Что «ещё»? Это тухлятина. И всё.
– Цвет, – сказал он. – Белая плесень. Она похожа на паутину. Или на кораллы. Это жизнь. Просто другая. Она питается твоими остатками еды. Ты создала для неё идеальную среду.
Диана фыркнула:
– Ты хочешь сказать, что я – креативная?
– Я хочу сказать, что ты даже в собственном разложении видишь только диагноз. Не процесс. Не форму. Ты как патологоанатом, который видит только причину смерти, но не замечает, как странно и красиво могут располагаться трупные пятна на коже.
Она молчала, затягиваясь. Он листал дальше. Рассматривал пепельницу, потом – её лицо в зеркале.
– Здесь ты смотришь не на себя, – констатировал он. – Ты смотришь мимо. Тебе страшно встретиться с той, кто живёт в этой квартире с плесенью в холодильнике?
– Мне не страшно. Мне противно.
– Это и есть страх. Отторжение. Ты боишься признать, что это – твоя натуральная среда. Что ты не временно здесь, а уже срослась с этим. Ты – часть этой гнили.
Слова падали, как капли кислоты. Не злые, но разъедающие.
– Цель-то какая? – спросила она, чувствуя, как краснеет. – Убедить меня, что я говно? Я и так это знаю.
– Нет. Цель – заставить тебя увидеть это не как приговор, а как факт. Как точку А. С неё можно двигаться. Или не двигаться. Но пока ты не примешь это как данность, ты будешь делать одно – ныть и шантажировать людей за то, что они пытаются свою гниль как-то иначе упаковать.
Он закрыл ноутбук, вынул карту, протянул ей обратно.
– Завтра – то же самое. Но попробуй найти один кадр, который покажется тебе… не то чтобы красивым. Интересным. Не из эстетики бардака. А из эстетики факта.
Она ушла, оглушённая. Его слова висели в голове тяжелым, невыносимым грузом. «Часть этой гнили». Это было правдой. Самой страшной правдой. Она не была наблюдателем. Она была обитателем. И её слежка за ним была не местью миру, а бегством от собственного аквариума с тухлой водой.
На третий день она снимала трещину в потолке ванной. Длинную, черную, от которой расходились паутинки. Щелчок.
Потом – разводы от ржавой воды на раковине. Щелчок. Свой силуэт на фоне зашторенного окна в пять утра, когда не могла уснуть. Десять кадров.
Он смотрел, кивал.
– Лучше. Ты начинаешь видеть текстуры. Формы. Теперь следующий шаг. Сними то, что ты любишь.
– Я ничего не люблю.
– Врёшь. Ты любишь коньяк, любишь ощущение, когда он сжигает горло. Ты любишь первый утренний кофе, даже если он дерьмовый, растворимый. Ты любишь тяжесть бинокля в руках. Сними это. Не как порок. Как факт.
Она снимала. Бутылку коньяка на фоне заката. Свою руку с сигаретой, тень от которой ложилась на стену причудливым зверем. Свой старый свитер, помятый, но мягкий. Кадры становились не отчётом о бедствии, а… документом. Документом её жизни. Без оценок.
Через неделю она принесла снимок. Не гнили. А лужи на асфальте во дворе, в которой отражалось небо и огоньки «Сигмы». Снято через окно, тем же дешёвым фотоаппаратом.
Он посмотрел, и впервые что-то похожее на улыбку тронуло уголки его губ.
– Прогресс. Ты смогла увидеть что-то вне себя. И зафиксировать это. Не как доказательство, а просто потому, что это было.
– Это ещё что, похвала? – буркнула она, но внутри что-то ёкнуло. Словно она впервые получила пятёрку в школе.
– Это констатация. Твой взгляд становится гибче. И теперь самое сложное.
– Что?
– Сегодня ты снимаешь здесь. В этом кабинете. Десять кадров. Что захочешь.
Она замерла. Кабинет был его крепостью, местом, с которого всё началось. Он предлагал ей направить объектив на святая святых.
– Ты уверен? – спросила она.
– Нет, – честно ответил он. – Но если мы останемся в твоей квартире, это станет просто группой анонимных алкоголиков. «Расскажи про своё детство». Мне это не интересно. Мне интересны границы. Твои и мои. И что происходит, когда их начинают двигать.
Она взяла камеру, встала. Обвела кабинет взглядом. Полки с книгами. Диван. Его стол. Доска с фигурками. Он сам, сидящий в кресле и наблюдающий за ней.
Первый кадр – его руки. Лежащие на коленях. Спокойные, с проступающими венами. Второй – кружка на столе с остатками чая. Третий – отражение окна в стекле книжного шкафа, где мелькали облака.
Она приблизилась к доске. Сняла крупно одну фигурку – деревянного человечка без лица. Потом развернулась и сняла его. Александра. Он не отводил взгляд. Не улыбался. Просто позволял.
Щелчок.
На этом снимке он выглядел не психологом. Он выглядел уставшим мужчиной, который затеял опасную игру и уже не знал, как из неё выйти.
Когда она закончила и протянула ему карту памяти, он взял её, но не сразу вставил в компьютер.
– Завтра, – сказал он, глядя куда-то мимо неё, – я приду к тебе. В твою квартиру. И буду снимать я.
В воздухе повисло что-то новое. Неловкое, почти интимное. Граница, о которой он говорил, была не просто сдвинута. Она была стёрта.
– Зачем? – спросила она тихо.
– Чтобы завершить симметрию. И чтобы ты почувствовала, каково это – быть объектом. Не через бинокль. А когда объектив направлен на тебя с расстояния в два метра. Когда тебя не снимают украдкой, а рассматривают. Как плесень в твоём холодильнике.
Он встал, давая понять, что время вышло.
– Тебе нужно будет это разрешить. Устно. Это важно.
Диана кивнула, не в силах вымолвить слово. Она вышла, и весь путь домой чувствовала на своей спине воображаемый прицел объектива. Теперь она была по обе стороны стекла. И гниль, которую она так ненавидела, больше не была только её. Она стала их общим проектом. Тёмной, липкой, растущей связью. И отказаться от неё теперь было страшнее, чем продолжать.
Глава 6
Глава 6
Она пыталась прибраться. Выкинула пустые бутылки – их оказалось семь. Сгребла в мусорный пакет старые газеты, окурки из пепельниц, обертки от лапши. Протерла пыль с подоконника, где стоял бинокль. Даже вымыла ту единственную кружку, из которой пила кофе. Потом остановилась посреди комнаты и поняла всю идиотскую безнадежность этого жеста.
От чистоты стало только хуже. Грязь исчезла, но обнажилась суть: убожество. Выцветшие обои с пятнами от давних протечек. Потертый до дыр ковер. Пустые полки. Окно, которое все равно не отмывалось до кристальности, остались разводы. Она не создавала уют. Она просто расчищала полигон для его вторжения.
Он пришел ровно в четыре, как и обещал. Не позвонил в домофон – видимо, зашел с другими жильцами. Стук в дверь прозвучал сухо, без нажима.
Диана открыла. Он стоял на площадке в той же рубашке и темных джинсах, с фотокамерой в руках. Не с пластиковой «мыльницей», а с хорошей, зеркальной. Его взгляд скользнул по ее лицу, затем он заглянул за спину, вглубь квартиры, как врач на пороге палаты.
– Входи, – сказала она сипло и отступила.
Он переступил порог, закрыл дверь за собой. Не стал снимать обувь. Постоял секунду, впитывая атмосферу. Не запах – с ним она справилась, проветрив. Саму плотность воздуха. Воздух запустения.
– Где можно начать? – спросил он деловито.
– Где хочешь, – пожала плечами Диана, снова закуривая. Ей нужен был дым как барьер.
Он кивнул и пошел вглубь, не на кухню, а в комнату. К ее окну. Снял сначала сам вид – «Сигму» напротив, его собственный офис с этой стороны. Щелчок. Потом развернулся и снял кресло у окна, вмятину на подушке, пепельницу на полу рядом. Щелчок.
Он двигался методично, без суеты. Снимал трещину на потолке. Пустую полку. Отражение Дианы в темном экране выключенного телевизора – она стояла в дверном проеме и курила, наблюдая за ним. Щелчок.
Потом он подошел к столу, где лежал ее «Кэнон». Снял его крупно, затем попросил:
– Возьми его.
– Зачем?
– Просто возьми.
Она, нахмурившись, взяла свой фотоаппарат в руки. Он отошел на пару шагов и снял ее: она стояла, сжимая в руках свое оружие, как дикарь, которому вернули копье, но забыли сказать, на кого охотиться. Щелчок.
– Неудобно? – спросил он, не отрываясь от видоискателя.
– Пошел ты.
– Констатирую факт. Тебе некомфортно, когда твой инструмент наблюдения становится объектом моего наблюдения. Интересный парадокс.
Он двинулся на кухню. Снял пустой, но липкий холодильник изнутри. Чистую, но поцарапанную эмаль раковины. Вид из кухонного окна – унылый двор, детская площадка со сломанной качелью.
– Почему ты снимаешь это? – не выдержала она, следуя за ним по пятам. – Это же ничего не значит.
– Все значит, – ответил он, снимая скол на краю столешницы. – Бессмысленных деталей не бывает, бывают плохие наблюдатели. Вот этот скол, например. Ты его сделала?
– Нет.
– А кто?
– Не знаю. Съемщики до меня.
– Значит, это след чужой жизни. Возможно, тоже не самой счастливой. Ты живешь среди следов чужих сколов и трещин. И добавляешь свои.
Он закончил на кухне и посмотрел на нее.
– Теперь снимем тебя. В твоей среде.
– Я не буду позировать.
– Ты и не должна. Просто иди и делай то, что делаешь обычно, когда одна. Я буду снимать. Если не можешь – значит, боишься. А бояться в своей же берлоге – последнее дело.
Он бросил ей вызов. И она его приняла, потому что отступать было уже некуда. Она прошла в комнату, плюхнулась в кресло у окна, взяла со стола сигареты. Закурила не глядя на него.
Он снимал. Щелчки затвора звучали ритмично, как тиканье часов. Он ловил ее профиль на фоне света из окна, руки, поправляющие зажигалку, дым, стелющийся к потолку. Он присел на корточки, снимая снизу – она оказалась в кадре огромной, как идол, на троне из подушек, с сигаретой вместо скипетра.
– Остановись, – наконец сказала она, и голос дал трещину.
– Почему?
– Потому что… потому что это похоже на вскрытие.
Он опустил камеру.
– Ты же хотела видеть. Видеть правду. Правда – она всегда как вскрытие. Кровь, внутренности, причины смерти. Красиво только в кино.
– Я не хотела видеть себя.
– А кого же? Ты думала, правда – это про других? Нет. Правда всегда про тебя. Просто до других ты можешь дотянуться с помощью бинокля или шантажа. А до себя – только так.
Он подошел к ее «Кэнону», все еще лежавшему на столе.
– Возьми его.
– Я сказала, хватит.
– Возьми. И сними меня. Сейчас. Пока я здесь.
Она смотрела на него, не двигаясь. Он стоял посреди ее комнаты, человек из того, другого мира, с камерой в руках, и требовал, чтобы она навела на него объектив. Чтобы замкнула круг.
– Боишься? – спросил он тихо.
– Нет, – соврала она.
Она встала, взяла свой «Кэнон». Подняла его, прицелилась. Он не улыбался, не позировал. Просто смотрел в объектив. Через видоискатель она видела его лицо крупно. Те самые тени под глазами, морщину у губ, жесткую линию скул. Он был реальным. Слишком реальным. Не схемой «изменщик», а живым мужчиной с усталостью в каждом мускуле.
Она нажала на спуск. Щелчок прозвучал громко, как выстрел в тишине комнаты.
– Еще, – сказал он.
Она снимала. Его фигуру на фоне ее убогой обстановки. Его руку, держащую его же камеру. Его взгляд, который теперь, через объектив, казалось, смотрел прямо в нее, в самую глубь.
– Что ты сейчас чувствуешь? – спросил он, не меняя позы.
– Я ненавижу тебя, – выдохнула она, продолжая снимать.
– Это прогресс. Раньше ты ненавидела абстракцию. Теперь ты ненавидишь конкретного человека. Это уже почти личные отношения.
Она опустила камеру.
– Кончай со свой психологией.
– Хорошо, – он согласился легко. Вынул карту памяти из своей камеры, протянул ей. – Это твои фото. Мои глаза. Можешь посмотреть. Удалить. Разослать кому захочешь. В том числе себе в соцсети с подписью «психолог-извращенец в логове шантажистки». Это твое право.
Она взяла карту. Пластик был теплым от работы аппарата.
– А ты?
– У меня осталось то, что я увидел. И пара выводов.
– Каких?
– Во-первых, ты гораздо живее, чем пытаешься казаться. Во-вторых, тебе страшно одиноко. И в-третьих… твой беспорядок – не хаос. Это система. Очень точная система бегства от самой себя. Ты расставила все так, чтобы ни один предмет не напоминал тебе о будущем или о прошлом, где была боль. Только о вечном «сейчас», которое состоит из дыма и алкоголя. Это гениально и по-своему совершенно.
Он говорил, глядя не на нее, а на пустую стену, как будто читал диагноз вслух.
– Я ухожу. Следующая встреча – завтра, у меня. Ты продолжишь снимать. Но теперь, я думаю, ты будешь видеть немного больше.
Он направился к выходу. У двери обернулся.
– И да… можешь не убираться перед следующим моим визитом. Искренность всегда предпочтительнее чистоты.
Он ушел. Она осталась стоять посреди комнаты, сжимая в одной руке свою камеру, в другой – его карту памяти. Эхо его шагов затихло в подъезде.
Она вставила его карту в ноутбук. Открыла папку. И увидела себя его глазами. Не красивую трагичную героиню, не грязную маргиналку. А явление. Объект изучения. На одном из последних кадров она сидела в кресле, и свет из окна падал так, что сквозь дым сигареты было видно, как по ее щеке скатывается одна-единственная, не замеченная ею самой слеза. Она даже не почувствовала, что плакала.
Он поймал это. Ее боль, которую она сама в себе отрицала, предпочитая злость.
Диана закрыла ноутбук. Вынула карту. Не стала стирать. Положила в коробку из-под техники, где уже лежала флешка с фотографиями его измены.
Теперь у нее был компромат на саму себя. И это было страшнее, чем все его фото с проститутками. Потому что это была правда, от которой нельзя было убежать, даже имея полмиллиона рублей. Эта правда жила внутри. И он, этот ебаный психолог, только что аккуратно указал на нее пальцем, как на грибок в углу комнаты.
Она не пошла за коньяком. Села в кресло, взяла пластиковую «мыльницу», которую он ей дал, и стала снимать темнеющую комнату. Без вспышки. Кадры получались смазанными, зернистыми, полными шумов. Как ее жизнь. Но в них было движение. Попытка увидеть.
А внизу, на улице, Александр, выйдя из ее подъезда, остановился и, прислонившись к стене, закрыл глаза. Рука, сжимавшая ремень его фотоаппарата, дрожала. Он только что пересек черту, которую проводил годами. И обратного пути, он чувствовал, не было. Они теперь были сообщниками в этом странном, темном эксперименте. И он, как и она, уже не знал, чем это кончится. Но остановиться было нельзя. Потому что в этом совместном падении в грязь и откровенность было что-то живое. Что-то, что заставляло его чувствовать себя существующим, а не хорошо смазанным механизмом. И это «что-то» было страшнее и притягательнее любой элитной проститутки. Это была реальность. Грязная, неудобная, пахнущая пеплом и отчаянием. Но реальность.
