Текст книги "Закрой жалюзи (СИ)"

Автор книги: Маркуца Озорная

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 5 страниц)

Глава 10

На окно она прилепила скотчем лист ватмана. На нём чёрным маркером, корявыми, злыми буквами было выведено: «МНЕ ПОХУЙ». Плакат закрывал пол-окна, кричал в пустоту. Символ её новой, окончательной свободы от всего. От него, от его семьи, от его сломанной жизни, от своей вины. Главное – самой поверить.

Но внутри было тихо и пусто. Не похуй. А страшно.

Александр что-то в ней запустил. Не процесс выздоровления – это было бы слишком пафосно. Он вскрыл старый нарыв, и теперь оттуда, вместо привычного гноя ненависти, сочилось что-то другое. Воспоминания. Не об уходе отца. О том, как он, ещё не ушедший, учил её кататься на велосипеде, держал за седло. Как смеялся её шуткам, хвалил рисунки. Эти картинки были ярче и больнее, чем образ предателя.

Она больше не могла злиться на отца с прежней яростью. И уж точно не могла винить его в смерти матери. Рак – это не от измен. Рак – это биология, злой рок, чёртова случайность. Эти два события шли в голове параллельными линиями, которые больше не пересекались в точке «Он её убил». Осознание было холодным и неутешительным. Оно не принесло облегчения, но отняло опору. Всю её взрослую жизнь она стояла на фундаменте из этой ненависти. Теперь под ногами был зыбучий песок.

Она пыталась напиться. Коньяк вызывал тошноту после первого глотка. Сигареты казались отвратительными. Её тело, её химия бунтовали против старого, проверенного способа бегства.

Она была пустой. Ни злобы, ни целей, ни даже привычного саморазрушения. Одно голое, никчемное существование в грязной квартире. И в эту пустоту всё чаще лезли другие образы: Александр. Не его измены жене, а усталые глаза в тот миг, когда он прижал её к себе. И крепкие, тихие объятия, в которых мир на секунду переставал раскалываться. Она боялась этих воспоминаний. Они были слабостью. Смертельной.

Через неделю молчания она пришла к нему. Не позвонила, просто вошла. И увидела, что он переехал в кабинет. На диване – скомканное одеяло, на столе – гора пластиковых контейнеров от лапши и суши, пустые банки энергетика. В воздухе – спёртость, дух немытого тела и отчаяния.

Он лежал на диване в помятой футболке и тех же джинсах, уставившись в потолок. Небритый, с сальными волосами.

– Встань, – сказала она, но в голосе не было прежней силы, только хрип.

Он медленно перевёл на неё взгляд. Ничего не сказал.

– Ты сдох тут что ли? – спросила она, подходя ближе.

– Пока нет, – ответил он сипло.

– А запах стоит, будто сдох.

– Ты по делу или позлорадствовать забежала?

– Я... почини меня, – выпалила она. – Верни, как было. Я не могу так. Мне... нечем дышать.

Он сел. Глаза были мутными.

– Я тебя починил, – сказал он тихо. – Ты больше не больна ненавистью. Ты здорова. Просто здорова и пока пуста. А теперь ты просишь сломать тебя обратно. Это новый уровень идиотизма, даже для тебя.

– А ты? – кивнула она на гору мусора. – Это твой способ починить себя? Утонуть в дерьме?

– Я не чинился. Просто разобрал себя на запчасти и потерял инструкцию по сборке, – он провёл рукой по лицу. – Ира подала на развод. Уехала. Сына забрала. Адреса не оставила. Через адвокатов всё.

Диана замерла. Она ожидала скандала, криков, упрёков. Не этой тихой, тотальной капитуляции.

– Дай мне номер, я поговорю с ней, – сказала она, и её собственный голос прозвучал наивно, по-детски. – Я обьясню. Скажу, что ничего не было. Что это всё... эксперимент.

Он посмотрел на неё с какой-то странной, усталой нежностью.

– Объяснять некому. Да и нечего. Она права. Со мной невозможно. Я... выдохся. И с Ирой давно пора было развестись, это была не семья, а привычка. А вот сына... – голос его дрогнул, и он отвернулся. – Сына терять больно.

И в этот момент Диана поняла кое-что важное. Её отец сдался. Столкнулся с трудностями (больная жена, трудный подросток) – и сбежал, отказался, слил в детдом.

Александр – не сбежал. Он развалился, но мучился из-за потери. Он был плохим мужем, но, возможно, не плохим отцом. Ответственным в своём падении. И это делало его... хорошим. В каком-то исковерканном смысле. Лучше, чем она о нём думала. Лучше, чем её отец.

И ещё она поняла, что ему сейчас хуже, чем ей. И что вытаскивать из этой ямы некому, кроме неё.

Она не знала, как это делается. Не было инструкций. Была только та грубость, которой она привыкла выражаться.

– Ладно, хватит ныть, – сказала она резко. – Встал. Пошёл.

Она начала действовать. Не как психолог. Как человек, раздраженный чужим безволием. Сгребла гору контейнеров в пакет, завязала, швырнула в коридор. Распахнула окно – ворвался холодный воздух. Он вздрогнул.

– Что ты делаешь?

– Выношу мусор. Ты – часть его. Так что не мешай.

Она вынесла пакеты. Вернулась, ткнула в него пальцем.

– Ты воняешь. Поедешь домой. Помоешься. Побреешься. Сменишь одежду.

– Не хочу, – пробормотал он, отворачиваясь к стене.

– А мне похуй, чего ты хочешь! – крикнула она, и это была уже не игра в равнодушие, а настоящая злость. – Ты слабое ничтожество? Сломался? Ира ушла – и всё, конец света? А если завтра я не увижу тебя в этом окне в нормальном состоянии, в чистой рубашке, я знаешь что сделаю?

– Что? – он обернулся, и в его глазах мелькнул слабый интерес.

– Офис подожгу. Опыт у меня есть. И на этот раз сработает. Понял, Волков? Встал. Куртку нашел. Пошёл на хуй домой.

Он смотрел на неё – помятую, в растянутой футболке, с лихорадочным блеском в глазах – и вдруг... усмехнулся. Слабенько, криво. Но это была усмешка. Не психолога. Просто человека, которого только что разбудили от кошмара пинком.

– Угрозы поджогом... это твой метод мотивации?

– Самый действенный. Воняешь, как бомж. Позорище. Давай, сгинь с глаз.

Он медленно, с трудом поднялся, нашёл куртку. Надел. На пороге обернулся.

– А ты?

– А я прибираться ещё буду. Чтобы тебе завтра было куда прийти. Если, конечно, не сдохнешь по дороге.

Он кивнул и вышел.

Диана осталась одна в зловонном кабинете. Вымыла кружки. Подмела, протёрла пыль. Проветрила ещё раз. Её движения были резкими, бездумными. Но в них была цель.

Потом она вернулась домой. Подошла к окну. Посмотрела на плакат «МНЕ ПОХУЙ». Взяла, отлепила скотч, смяла бумагу в комок и выкинула. В комнате стало светлее.

Потом устроила генеральную уборку. Не ту, показную, как перед его приходом. Настоящую. Вымыла полы, протерла пыль на полках, даже постирала шторы. Выкинула старые журналы, пустые бутылки (их почти не осталось), груз прошлой жизни.

Поздно ночью она села за ноутбук. Зашла в свои заброшенные профессиональные аккаунты в соцсетях. Удалила старые, пыльные посты. Написала коротко и без эмоций: «Принимаю заказы на фотосъёмку. Интерьеры, портреты, арт. Цена договорная». И нажала «опубликовать».

Она не стала ждать одобрения или заказов. Просто выключила свет и легла спать.

Наутро, в десять, она подошла к окну с чашкой кофе. Подняла бинокль. В офисе 714 горел свет. И он был там, сидел за столом. Чисто выбритый. В свежей рубашке. Работал. Он посмотрел в её сторону, как будто чувствовал взгляд. Поднял руку. Не в приветственном жесте, а просто показал раскрытую ладонь: «Я здесь. Я в порядке».

Диана опустила бинокль. Сделала глоток кофе. Не похуй. Было тяжело, странно и страшно. Но это было живо. Они оба, медленно, коряво, начинали возвращаться к жизни. Не к старой. К новой. Хуёвой, сложной, без гарантий. Но своей.

Глава 11

Они не звонили и не писали друг другу. Молчание стало новым правилом, более жёстким, чем любая договорённость. Диана запретила себе брать в руки бинокль. Отодвинула его в дальний угол подоконника и заставила себя работать.

Она запустила в соцсетях акцию: «Фотосъёмка за копейки. Пока не передумала». Откликнулось много желающих. Запечатлеть свой новый ремонт, детей, котиков или модный сейчас "депрессивный шик" .

Она бралась за всё. Снимала квартиру-студию стильного блогера, глядя на идеальный беспорядок с холодной профессиональной отстранённостью. Потом ехала на другой конец города снимать трёх котов на подоконнике для пожилой женщины. Работала на износ, приходила домой затемно, когда окно кабинета 714 было уже тёмным.

Она просто надеялась – не позволяя себе даже сформулировать эту надежду, – что у него всё нормально. Или хотя бы не совсем плохо.

В один из таких вечеров сон не шёл. Усталость была тяжёлой, свинцовой, но мозг отказывался отключаться. Она натянула куртку и пошла куда глаза глядят. Ноги сами принесли её к «Сигме». Не к парадному входу, а к узкой лестнице в цоколь, которая вела в бар «Глубина». Убогое место с красноречивым названием, где тусовались уставшие клерки и одинокие алкоголики.

Она зашла. В полумраке, под синим светом неоновой вывески «Пиво», у стойки сидел он. Александр. Перед ним стоял бокал коньяка. Он не пил. Просто смотрел на старый телевизор под потолком, где без звука мелькали идиотские клипы: полуголые девушки тряслись на яхте, потом реклама шампуня, потом кадры с прыгающими пончиками.

Диана подошла и села на соседний барный стул.

– Интересно? – спросила она хрипло.

Он не повернул головы, лишь скосил на неё глаза.

– Да. Познавательно. Смотри, – он кивнул на экран, где пончик в костюме супергероя летел по небу. – Антиутопия в чистом виде. Персонаж без лица, состоящий из сахара и отчаяния, пытается спасти мир, который его же и сожрёт. Глубоко.

Уголок его рта дрогнул. Она не ответила на улыбку. Выпила залпом свой виски, который бармен поставил перед ней без слов.

– Всё-таки хреново тебе, – констатировала она, ставя пустой стакан на стойку. Бармен подлил ещё.

Он наконец повернулся к ней. Да, выбрит, в чистой рубашке. Но глаза были пустыми, как выгоревшие лампочки.

– И тебе, – ответил он просто. – Иначе бы ты тут не сидела в два ночи, разглядывая со мной мультяшных пончиков.

Они помолчали. Фоном звучала какая-то безликая электронная музыка.

– Нашёл сына? – спросила она тише.

– Нет. Адвокат передаёт, что они в другом городе. Что Максим ходит в новый сад. Что у него всё хорошо. Что мне лучше не беспокоить. – Он сделал глоток коньяка. – Это правильная стратегия. Рациональная.

Диана почувствовала, как сжимается всё внутри. Она не знала, как поддержать. «Соболезную»? Смешно. «Всё наладится»? Ложь. Она открыла рот, чтобы выдать что-то своё, колючее, вроде «ну и хуй с ним, вырастет – сам найдёт», но слова застряли в горле. Они звучали бы фальшиво и по-злому. Ей стало неловко от собственной беспомощности.

И тогда он сказал это. Тихо, глядя не на неё, а на свои руки, сжатые вокруг бокала.

– Я скучал по тебе.

Воздух в баре стал густым, как сироп. Диана фыркнула, пытаясь сбить напряжение.

– Заткнись.

– Не заткнусь, – его голос приобрёл странную, упрямую твёрдость. – Я скучал по твоему «заткнись». По тому, как ты стряхиваешь пепел куда попало. По твоим десяти дурацким кадрам в день, даже самым унылым. По тому, как ты смотришь на мир, будто он тебя обокрал, и ты пришла требовать своё обратно. Даже по твоим угрозам поджога. По этому всему. Скучал.

Она слушала, и внутри всё натягивалось, как струна. Тонкая, звенящая от невыносимого напряжения. Она неосознанно сжала пальцами тонкий стакан с виски.

Стекло лопнуло с тихим жалобным хрустом. Острая боль пронзила ладонь, тёплая кровь сразу же выступила и потекла по пальцам, смешиваясь с остатками алкоголя.

– Чёрт! – выдохнула она больше от неожиданности, чем от боли.

Началась суета. Бармен бросил полотенце. Александр встал, его апатия мгновенно испарилась, сменившись чёткими, профессиональными движениями. Он подхватил её за локоть.

– Аптечка есть?

– В подсобке! – крикнул бармен.

Через минуту Александр уже промывал ей порез перекисью в тусклом свете подсобки, заваленной ящиками. Боль была острой, чистой. Она молча смотрела, как его пальцы, уверенные и нежные, накладывают пластырь и бинтуют ладонь.

– Легче раздавить стакан, чем признаться, что тоже умеешь скучать, да? – спросил он, не поднимая глаз на её лицо.

Она не ответила. Сжала зубы. Но остановить предательский град слёз, навернувшихся на глаза от боли, от неловкости, от этой дурацкой, невыносимой правды, уже не могла.

Он закончил перевязку, поднял на неё взгляд. Не стал спрашивать, не утешал. Просто обнял. Притянул к себе, вставая с колен, и прижал её здоровую руку к своей груди, а свою ладонь положил ей на затылок.

– Тихо, – прошептал он ей в волосы. – Всё. Тихо, маленькая. Хорошая моя.

И она, к своему ужасу, не заставила его заткнуться. Она вжалась в его плечо, в знакомый запах одеколона, и позволила себе плакать. Не от боли в руке. От всего. От усталости, от пустоты, от того, что кто-то наконец назвал её «хорошей» и «своей», даже зная всю её подноготную.

Они простояли так, пока её дыхание не выровнялось. Потом он оплатил счёт, накинул на неё свою куртку поверх её тонкой, и повёл домой.

На пороге она, не отпуская его руку, сказала в пол:

– Останься.

Он посмотрел на её бледное лицо с черными разводами потекшей туши, на перевязанную руку, на глаза, в которых ещё стояли слёзы.

– Я вонючий и пьяный, – сказал он, но это уже была не отговорка, а последняя формальность.

– Да вроде не воняешь. А пьяный – так и я тоже. Останься.

Он вошёл, закрыл дверь. Они не говорили о любви. Не было страстных поцелуев. Просто скинули обувь, и он, как тогда в кабинете, обнял её, лёг рядом на кровать и прижал к себе, как будто защищая от всего мира, а может, ища защиты сам. Её рука с белой повязкой легла на его грудь.

И засыпая Диана подумала, что это, наверное, и есть самое страшное. Не ненависть. А это тихое, обречённое спокойствие между двумя сломанными людьми, которые нашли друг в друге не спасение, а просто место, где можно перевести дух, пока мир снаружи продолжает рушиться. И этого, почему-то, было достаточно.

Глава 12

Отца она узнала не сразу. Сначала увидела спину: поношенное пальто дешёвого кроя, редкие грязно-седые волосы над воротником. Он стоял у подъезда её дома, курил, нервно оглядывался.

Диана остановилась в десяти метрах, сжимая ключи в кармане так, что они впились в ладонь. Холодный укол адреналина пронзил желудок. Она хотела развернуться и уйти, но ноги будто вросли в асфальт.

Он обернулся. Время сжалось, выстрелив ей в лицо обрывками детства. Те же глубокие носогубные складки, опущенные уголки рта, которые она когда-то боялась. Только теперь лицо было обвисшим, землистым, с мутными глазами. Он посмотрел на неё, и в его взгляде не было ни раскаяния, ни радости узнавания. Был расчётливый, животный интерес. Как у нищего, высматривающего, у кого можно попросить.

– Диана? – голос оказался хриплым, сиплым, как будто его долго не использовали. – Дочка?

Она не ответила. Подошла ближе, до границы, где запах его становился настойчивым. Пахло дешёвым табаком, перегаром и немытой одеждой. Пахло детством, которое закончилось в тринадцать.

– Чего приперся? – её собственный голос прозвучал плоским, металлическим.

– Узнал, что ты тут. Через знакомых... – он замялся, видимо, сочиняя на ходу. – Решил навестить. Ты... выросла.

– Удивительно. Обычно дети не растут? – она прошла мимо него к подъезду, не приглашая внутрь. Он, однако, юркнул за ней, придерживая дверь.

В лифте молчали. Он косился на неё, она смотрела на цифры, горящие над дверью. В её голове стоял гул. Всё, что она строила последние недели – хрупкое равновесие, запрет на мысли о нём, попытки жить – треснуло по швам от одного его вида.

В квартире он обвёл взглядом комнату, и она увидела, как в его глазах мелькнуло что-то вроде разочарования. Не шикарно. Значит, не разжиться.

– Присаживайся, – бросила она, сама оставаясь стоять у окна. – Говори быстро. Чего нужно?

Он сел на краешек стула, потер ладони о колени.

– Что ты, дочка, сразу... Я просто повидаться. Стар стал. Заболел.

– Конкретнее.

– Печень... – он махнул рукой, делая вид, что не хочет обременять. – Врачи говорят, лечение дорогое. А пенсия... Ты же фотограф теперь, я слышал. Подрабатываешь.

«Слышал». Значит, следил. Искал подход.

– У меня нет денег, – сказала она автоматически.

– Ну что ты, я же не про много... – начал он было, но она перебила.

– Ни копейки. Ты понял? Ты сдал меня, как вещь в камеру хранения. Срок хранения вышел. Претензии не принимаются.

Он помолчал, и вдруг его лицо исказилось знакомой, детской обидой. Той самой, с которой он уходил хлопать дверью, когда мать просила помочь.

– Жёсткая ты стала. В мать. Та тоже злая была в конце.

– В конце её жрал рак, – холодно парировала Диана. – А ты предал её ещё до этого. Меня заодно. Так что не гони на мою мать. Уходи.

Он не ушёл. Стал говорить, жаловаться. На жизнь, на здоровье, на то, как несправедливо всё сложилось. И с каждым его словом ярость в ней не росла. Она таяла, сменяясь другим, более страшным чувством – омерзением. Он был не чудовищем. Он был жалким, мелким, слабым человеком. И от этой слабости исходила такая вонь душевной нищеты, что её тошнило.

Когда он наконец ушёл, пообещав «зайти ещё», Диана не пила. Она позвонила Александру. Без приветствия.

– Он нашёлся. Отец.

С той стороны пауза.

– Где ты?

– Дома.

– Я еду.

Он приехал через двадцать минут. Выслушал её скупой, рубленый пересказ. Она ждала, что он обнимет, скажет что-то утешительное. Вместо этого он, помолчав, произнёс:

– Ты должна его сфотографировать.

– Что? – она не поняла.

– Сделай проект. Серию портретов. Не отца. Источника твоей травмы. Изучи его. Как ты изучала плесень в холодильнике.

– Ты совсем ебнулся? Я его видеть не могу!

– Именно поэтому – должна. Пока ты видишь в нём демона из прошлого, он владеет тобой. Сведи его к набору физиологических процессов. К морщинам, пятнам на коже, дрожанию рук. Разбери на детали. И, может быть, тогда он перестанет быть мифом и станет просто старым, больным мудаком.

Это было жестоко. Бесчеловечно. И в этом была та самая хирургическая точность, которая в нём и притягивала, и пугала. Он предлагал не прощение. Он предлагал вскрытие.

Она согласилась. Не из храбрости. Из отчаяния и странной, извращённой благодарности за то, что он даёт ей не утешение, а оружие.

Она позвонила отцу. Сказала: «Приходи. Я сделаю тебе несколько фото. Заплачу». В её голосе не было тепла. Было предложение сделки. Он, услышав про деньги, согласился.

Он приходил три раза. Она заставляла его сидеть у окна в её же квартире, в том самом кресле, где она сама сидела с биноклем. Она работала молча, с холодным, сосредоточенным лицом. Щелчок затвора звучал как выстрел.

И через объектив она видела. Видела не отца, а объект. Жёлтые белки глаз с лопнувшими капиллярами. Трещины на потрескавшихся губах. Пигментные пятна на лысеющей голове. Дрожь в пальцах, когда он закуривал. Его попытки «взять позу» – жалкие, неумелые. Он был пустым. За всей грязью и болезнями не было ни силы, ни харизмы, ни даже настоящей хитрости. Была просто деградация.

На третью сессию он, пытаясь быть «ближе», начал рассказывать похабный анекдот. И в момент, когда он хихикал, показывая кривые зубы, Диану осенило. Её поразила не ненависть. Её поразило сходство. Манера отводить глаза, когда становится неловко. Резкий, почти агрессивный смех в неуместной ситуации. Даже то, как он сутулился, будто прячась от мира. Это были её жесты. Её защитные механизмы. Тот же побег. Только он сбежал в алкоголь и жалость к себе, а она – в ненависть и саморазрушение.

Диана опустила камеру.

– Всё. Иди.

– А деньги? – тут же оживился он.

Она сунула ему в руку несколько купюр, которые он пересчитал с жадной быстротой. Уходя, он даже не посмотрел на неё.

Дверь закрылась. Диана осталась одна с фотоаппаратом, полным портретов своего страха. И страх этот оказался маленьким, ничтожным и до ужаса знакомым.

Когда пришёл Александр, она не плакала. Сидела на полу, прислонившись к дивану, и смотрела в одну точку.

– Ну? – спросил он, садясь рядом.

– Он... никто, – выдохнула она. – И я... я такая же.

– Какая же?

– Слабая. Трусливая. Готовая сбежать и всё сломать, лишь бы не чувствовать. – Она повернула к нему лицо, и в её глазах стояла болезненная пустота. – Я ненавидела его за то, что он бросил меня. А что я сделала? Я бросила саму себя.

Александр не стал спорить. Не стал утешать. Он кивнул.

– Теперь ты это видишь.

– И что мне с этим делать? – её голос сорвался на шёпот. – Как с этим жить? Раньше у меня был враг. Отец-предатель. Теперь врага нет. Есть просто... дыра. И я сама в ней.

Он взял её руку, разжал пальцы, вжимавшиеся в ладонь.

– Не знаю, – сказал он честно. – Я знаю, как разобрать. Не знаю, как собрать. Это тебе решать. Будешь собирать – помогу. Не будешь... – он не договорил.

Она поняла. Он больше не будет её «чинить». Он будет просто рядом. Если она захочет. А захочет ли она? Хватит ли у неё сил не просто ненавидеть или нуждаться, а строить? Даже если строительным материалом будет эта дыра и эти жалкие обломки самой себя?

Она не ответила. Прижалась лбом к его плечу. Они сидели так в тишине, пока за окном не стемнело. Вопрос висел в воздухе, тяжёлый и нерешённый. Но впервые за много лет у Дианы не было готового, яростного ответа. Был только вопрос. И рядом – человек, который не обещал на него ответить.