Текст книги "Философия в будуаре, или Безнравственные учителя (Другой перевод)"

Автор книги: Маркиз Донасьен Альфонс Франсуа де Сад

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 12 страниц)

ЭЖЕНИ. Видите, какая я послушная, как я его обрабатываю, целую... до умопомрачения... Ай-ай-ай, друзья мои, больше не могу! Успокойте меня... а то я не выдержу... из меня полилось!.. Я сама не своя...

ДОЛЬМАНСЕ. А я поступлю, как истинный мудрец. Не стану вновь возвращаться в эту прелестную задницу, сперму, зародившуюся там, я приберегу для госпожи де Сент-Анж: нет ничего забавней, чем начинать дело в одной жопе, а кончать в другой. Ну как, шевалье, ты уже заведен?.. Приступим к дефлорации?

ЭЖЕНИ. О небо, не хочу, чтобы этим! Такой – мне на погибель! Ваш, Дольмансе, поменьше, совершите эту операцию вы, умоляю!

ДОЛЬМАНСЕ. Невозможно, ангел мой. Ни разу в жизни не пользовался влагалищем. Увольте, не начинать же мне на старости лет?! Первые ваши плоды принадлежат шевалье: он единственный, кто достоин их сорвать, нечего посягать на его права.

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. Отвергнуть девственницу... такую хорошенькую... свеженькую... Держу пари: моя Эжени – первая красотка Парижа! О, сударь, вы излишне принципиальны!

ДОЛЬМАНСЕ. Отнюдь, мадам, скорее, недостаточно последователен – многие мои собратья, определенно, не стали бы иметь дело и с вами... Я же пошел на это и не намерен останавливаться – напрасно вы обвиняете меня в том, что культ мой доведен до фанатизма.

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. Вперед, шевалье! Только поосторожней, помни, в какой узкий пролив тебе предстоит втиснуться – явное несоответствие вместилища и содержимого.

ЭЖЕНИ. О, он убьет меня, спасения не будет! Ну и пусть! Огонь моего желания сильнее страха – рискну... Входи в меня, милый, проникай, я твоя.

ШЕВАЛЬЕ ( держа в руке свой восставший член). Да уж! Деваться некуда, надо протискиваться... Сестренка, Дольмансе, каждый держит ее за ногу... Ну и работенка! Хоть на части ее режь, хоть разорви, а пройди...

ЭЖЕНИ. Осторожней, потихоньку, я не выдержу... ( Она кричит; слезы текут по щекам.) Помогите! Подружка моя... ( Отбивается.) Нет, не хочу его принимать! Отпустите, не то закричу караул!

ШЕВАЛЬЕ. Ори сколько угодно, маленькая дрянь, сказал – войду, значит войду, хоть тысячу раз подохни!

ЭЖЕНИ. Варвар!

ДОЛЬМАНСЕ. Фу-ты, черт, понимаю! Когда у тебя твердеет – тут уже не до любезностей!

ШЕВАЛЬЕ. Держите ее; я уже там! Пробиваю!.. Крепкий орешек, проклянешь все на свете с этими девственницами! Посмотрите, она вся в крови!

ЭЖЕНИ. Иди ко мне, мой тигр! Иди, рви на части, теперь мне все равно! Целуй меня, палач мой, целуй, я тебя обожаю! Ах, когда он внутри, совсем не страшно, сразу забываешь о страданиях... Мне жаль девчонок, пугающихся сладостной этой атаки! Из-за ничтожного неудобства – отказаться от такого блаженства!.. Вталкивай! Вталкивай, шевалье, я дохожу до точки... Твоя сперма – целительный бальзам: смажь ею раны, тобою нанесенные... Глубже, доставай до матки... Ах, боль сменяется наслаждением... земля уходит из-под ног... ( Шевалье извергается, Дольмансе обрабатывает его зад и яички, а госпожа де Сент-Анж щекочет клитор Эжени, после чего композиция нарушается.)

ДОЛЬМАНСЕ. Я нахожу, что именно сейчас по свежепроторенной дорожке нашей малютки должен проехаться Огюстен.

ЭЖЕНИ. Огюстен?! С его громадиной?! И прямо сейчас, когда я еще обливаюсь кровью?.. Вы что, жаждете моей смерти?

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. Поцелуй меня, сердце мое... мне жаль тебя... но приговор уже вынесен и обжалованию не подлежит: терпи, ангел мой.

ОГЮСТЕН. Ух ты, ё-моё! Я не прочь! Коли нужно натянуть эту девчушку, я и в Рим потопаю пешим ходом.

ШЕВАЛЬЕ ( хватаясь за огромный член Огюстена). Эй, Эжени, видишь, как он вздыбился? Вполне готов сменить меня на моем посту.

ЭЖЕНИ. О Боже правый, за что мне такое наказание? Вы хотите меня погубить, это ясно...

ОГЮСТЕН ( овладевая Эжени). О нет, зазря вы, мамзель: от этого еще никто не умирал.

ДОЛЬМАНСЕ. Минутку, сынок, одну минутку: пока ты ее имеешь, пусть она подставит мне свою попку... Да, отлично, а теперь вы, госпожа де Сент-Анж, извольте подойти ко мне поближе: я обещал употребить вас сзади и слово свое сдержу, располагайтесь так, чтобы, занимаясь вами, я тем временем мог высечь Эжени. А меня пусть отхлещет шевалье. ( Все устраиваются.)

ЭЖЕНИ. О проклятие! Он меня прикончит! Поласковее, мягче, грубиян!.. Ах ты, скот! Вбивает... что есть силы... негодяй! До самого дна! Я умираю!.. О Дольмансе, и еще ваша порка! Подогреваете меня с двух сторон, мои ягодицы горят, как в огне...

ДОЛЬМАНСЕ ( хлеща с размаха). То ли еще будет, маленькая шельма! Увидишь, как сладостно ты разрядишься... Раз уж вы ковыряетесь в ней, Сент-Анж, позаботьтесь, чтобы легкий ваш пальчик смягчил боль, которую причиняем ей мы с Огюстеном. Ощущаю, мадам, как сжимается ваш анус... Похоже, мы придем к финишу одновременно... Ах, я зажат между братом и сестрой – это просто божественно!

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ (о бращаясь к Дольмансе). Давай-давай, солнышко, не останавливайся! Никогда еще мне не было так хорошо!

ШЕВАЛЬЕ. Дольмансе, предлагаю поменяться местами: ты элегантно переходишь из жопы моей сестры в жопу Эжени – пусть почувствует всю прелесть положения, когда двое бьют по задней стенке, – а я тем временем проделаю то же самое с сестренкой, она же в свою очередь вернет твоим ягодицам удары розог, которыми ты только что до крови обагрил попку прелестной Эжени.

ДОЛЬМАНСЕ ( исполняя). Согласен. Будь по-твоему, друг мой: действительно, трудно вообразить перестановку более элегантную!

ЭЖЕНИ. Как! Оба в меня, Боже правый!.. Не знаю, к кому из них приноравливаться, – довольно было бы и одного этого жеребца... Ах, сколько спермы натечет от них двоих! Уже проливается... Если бы не эта мощная эякуляция, меня бы уже, наверное, не было в живых... А ты, моя милая, делаешь то же, что и я... О, как она ругается, мерзавка! Дольмансе, извергайся! Ну же, любовь моя!.. Я уже затоплена этой грубой деревенщиной: он впрыснул мне до самых потрохов... Ну, теперь оба долбаря одновременно! Друзья, примите и мою любовную влагу – пусть соединится с вашей... Взлетаю в поднебесье... ( Композиция расстраивается.) Ну как, дорогая, довольна ты своей ученицей? Заправская я теперь шлюха? Вы довели меня до такого... я взбудоражена... вне себя... Совершенное опьянение – клянусь, готова помчаться на улицу и отдаться первому встречному!

ДОЛЬМАНСЕ. Как она прекрасна!

ЭЖЕНИ. Вас я ненавижу – вы посмели мне отказать!

ДОЛЬМАНСЕ. Я сохранил верность своим догматам.

ЭЖЕНИ. Ладно, прощаю вас, но только из уважения к основополагающим принципам распутства. Понимаю, что именно они отныне становятся для меня руководством к действию, коль скоро я избираю стезю преступления. Присядем и поговорим; мне надо передохнуть хоть минутку. Продолжайте ваши наставления, Дольмансе, утишьте мое волнение, заглушите угрызения совести, ободрите меня.

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. Справедливое требование: практика непременно должна быть подкреплена теорией, иначе ученица не достигнет совершенства.

ДОЛЬМАНСЕ. Итак, на какой предмет занять вас беседой, Эжени?

ЭЖЕНИ. Меня интересует, действительно ли необходимы в обществе правила морали и насколько существенно их влияние на национальный дух.

ДОЛЬМАНСЕ. Надо же! Как раз сегодня утром, выйдя из дому, я приобрел в Пале-Эгалите одну брошюрку. Судя по названию, она содержит ответ на поставленный вами вопрос... Едва вышла из печати.

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. Посмотрим-ка. ( Читает.) «Французы, еще одно усилие, если вы желаете стать республиканцами». Название, по-моему, многообещающее. У тебя приятный голос, шевалье, почитай нам вслух.

ДОЛЬМАНСЕ. Думаю, не ошибусь, полагая обнаружить в этой книжке ответ на вопросы Эжени.

ЭЖЕНИ. Уверена, что так и будет!

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. Ступай, Огюстен, это не для твоих ушей, но далеко не уходи: понадобишься снова, мы вызовем тебя звонком.

ШЕВАЛЬЕ. Приступаю к чтению.

«Французы, еще одно усилие, если вы желаете стать республиканцами».

Религия

Приготовьтесь внимать и размышлять – идеи я вам предложу воистину грандиозные; пусть не все они придутся вам по душе – что ж, с меня довольно заронить в вас даже малую их толику и оказать тем самым посильное содействие Просвещению. Не скрою: меня печалит нерасторопность, с коей мы продвигаемся к цели; беспокоюсь – как бы вновь нам не проиграть. Полагаете, мы приблизимся к идеалу после дарования подходящих законов? Полно фантазировать. Что есть закон, не подкрепленный верой? Нам нужен новый культ, приспособленный к характеру республиканца, культ, исключающий всякую возможность возврата к духовным ценностям Рима. Мы наконец осознали: вера должна опираться на существующую в обществе мораль, а вовсе не наоборот – нам необходима религия, способная не только оправдать сложившиеся нравы, но и усовершенствовать их, религия, беспрестанно возвышающая душу до вершин свободы – единственного достойного кумира современности. Призадумайтесь, возможно ли в наш век почитать какого-то раба времен императора Тита, какого-то жалкого комедианта из Иудеи, считая его религию пригодной для свободолюбивой воинственной нации в период духовного ее возрождения! Не пристало вам, сограждане, верить в такой бред. Французов, по-прежнему погруженных в мрачные топи христианства, подстерегают две опасности, с одной стороны, их одолеют священники – порочная грязная шайка, одержимая тщеславием, тиранством и деспотизмом, с другой – низменные пошлые догматы и мистерии бесчестной лживой религии; стоит ослабить горделивость республиканской души – на нее тотчас наденут ярмо, сброшенное ценой неимоверных усилий.

Будем бдительны – уже на заре своего возникновения религия эта служила действенным оружием в руках тиранов, так, одна из первых ее догм гласит: «Отдайте кесарю кесарево»; мы же сбросили кесаря с трона и не намерены вновь наделять его полномочиями. Дорогие соотечественники, не тешьте себя напрасными надеждами о превосходстве священников, присягнувших положению о церкви, перед священниками, не подчиняющимися закону о ее реорганизации; порочность, присущая сословию в целом, неискоренима. Не пройдет и десяти лет, как церковники позабудут свои клятвы о бескорыстии, прибегнув к суевериям и предрассудкам христианской веры, дабы вернуть утраченную власть над душами; они снова прикуют вас цепями к королям, ибо монархия служит им подспорьем, усиливая их могущество – из-под хрупкого республиканского здания будет выбита опора, и оно рухнет.

Обращаюсь к тем, кто способен держать в руках серп: нанесите решающий удар по древу суеверия; не ограничивайтесь подрезанием ветвей: рубите под корень заразный ствол; ни на миг не обольщайтесь – республиканская система, основанная на свободе и равенстве, задевает кровные интересы служителей алтарей Христа, никто из них искренне ее не примет, скорее напротив – не упустит шанса ее расшатать и при первой же возможности восстановить былое господство над умами. Какой священник, памятуя об утерянных привилегиях, не предпримет все от него зависящее, лишь бы возвратить себе некогда отнятые почтение и авторитет? Сколько слабых робких душ тотчас завлечет в рабство этот постриженный честолюбец! Неужели не ясно – прежние злоупотребления воспрянут с новой силой! Со времен зарождения христианской церкви, и до наших дней, роль священника ничуть не изменилась. Что лежит в основе всех достижений церковников? Льготы, предоставляемые духовному сословию. То есть, до тех пор, пока не наложен запрет на эту религию, проповедники ее вновь и вновь станут обращаться к испытанным средствам воздействия, неустанно добиваясь искомого результата.

Следует раз и навсегда покончить с тем, что грозит гибелью нашему детищу. Помните – плод наших трудов предназначен для потомков, дело нашей чести – не оставлять ни одного вредоносного зернышка для взращивания хаоса, из которого мы вырвались с таким трудом. Предрассудки мало-помалу рассеиваются, народ отрекается от католических небылиц; он сносит храмы и развенчивает идолов. Брак отныне рассматривается исключительно в качестве гражданского акта; разрушенные исповедальни используются как общественные помещения; так называемые «верные» покидают апостольские собрания, оставляя на съедение мышам слепленных из теста богов. Не останавливайтесь на полпути, французы: Европа, положа руку на повязку, закрывающую ей глаза, ждет, когда же вы наконец решитесь сорвать ее. Поторопитесь: не оставляйте святейшему Римуни времени, ни сил обуздать ваш порыв и сохранить хотя бы немногих своих прозелитов. Беспощадно отсекайте его надменную, но уже дрожащую от страха голову. Не пройдет и нескольких месяцев – над развалинами кафедры Святого Петра вознесется деревце свободы, чьи раскидистые ветви заслонят презренных идолов христианства, бесстыдно воздвигнутых на костях Брута и Катона.

Французы, не устану повторять: Европа надеется, что вы освободите ее и от скипетра,и от кадила.Поймите: невозможно избавиться от пут королевской тирании, не разбив оков религиозных предрассудков. Обе тирании связаны одной цепью, и оставляя в живых одну из них, вы тотчас окажетесь во власти второй, недобитой. Не пристало республиканцу преклонять колени ни перед воображаемым верховным существом, ни перед наглым самозванцем; нет у него отныне иных божеств, кроме мужества и свободы. Едва в Риме начали проповедовать христианство, он утратил свое величие, неминуемо погибнет и Франция, если вовремя не прекратит почитать этот культ.

Достаточно изучить абсурдные догматы, зловещие таинства, чудовищные обряды и непримиримую мораль этой гнусной религии, чтобы стало очевидно, сколь неприемлема она для республиканца. Неужели вы и впрямь полагаете, что я стану дорожить мнением субъекта, припадающего к ногам никчемного служителя Иисуса? Совершенно исключено! Презренный этот тип будет вечно цепляться за близкие ему – именно в силу его ничтожности – зверства старого режима; кто добровольно смирился с глупостью и пошлостью вероисповедания, бездумно признанного большинством в качестве господствующего – не вправе диктовать мне законы и заниматься моим просвещением, ибо я презираю его, как раба суеверия и предрассудков.

Желая убедиться в справедливости данного утверждения, достаточно приглядеться к индивидам, которые по-прежнему верны неразумному культу наших отцов; нетрудно заметить, что большинство из них – непримиримые враги нынешней системы правления, принадлежащие к справедливо презираемой касте роялистови аристократов. И это вполне естественно – раб коронованного разбойника пресмыкается у ног идола из хлебного мякиша, такой предмет поклонения как нельзя лучше соответствует низкой его душонке. Кто прислуживает королям, непременно почитает и богов! Но нам ли, французы, нам ли, дорогие единоземцы, смиренно ползать, влача ненавистные оковы? Лучше тысячу раз умереть, нежели снова попасть в кабалу! Раз мы так нуждаемся в некоем культе, изберем для подражания древних римлян, у них объектами веры становились великие деяния, большие страсти и прославленные герои. Такие кумиры возвышали душу, электризовали ее, приобщая простых смертных к добродетелям почитаемого божества. Поклонник Минервы стремился к благоразумию. В сердце того, кто припадал к стопам Марса, вселялось мужество. Все божества, избранные достойными сими людьми, преисполнены силы; искры их небесного пламени разносились по душам тех, кто воздавал им почести; человек той поры надеялся, что и сам однажды станет предметом чьего-то восхищения, и потому выбирал для подражания объекты истинно возвышенные. Полная тому противоположность – бессильные христианские божки. Что предлагает нелепая эта вера? [8]8
  Внимательное рассмотрение постулатов христианства обнаруживает исключительную его нечестивость, истоки которой кроются и в простодушном жестокосердии иудеев, и в равнодушной неразборчивости язычников. Вместо усвоения лучших достижений древних народов христиане, казалось, умышленно создали религию, основанную на совокупности окружавших их пороков. (Прим. авт.)


[Закрыть]Пробудит ли в вас сколь-нибудь возвышенные идеи пошлый самозванец из Назарета? А может, внушит вам какие-то добродетели его грязная противная мамочка – бесстыжая Мария? Отыщется ли в христианском раю, сплошь забитом святыми, достаточно примеров величия, геройства и доблести? О неспособности жалкой этой религии порождать великие идеи явно свидетельствует малое число художников, сумевших воплотить ее атрибуты в созданных ими памятниках культуры; так, в Риме большинство украшений и орнаментов папского дворца выполнено по греко-римским, а не раннехристианским образцам; сколько простоит наш мир, столько продлится ни с чем не сравнимое влияние язычества на творчество великих мастеров.

Быть может, более возвышенными и величественными окажутся сюжеты чистого теизма? Быть может, принятие химеры иного рода зарядит наши души энергией, столь необходимой для взлелеивания и реализации на практике республиканских добродетелей? Распрощаемся и с этим обманчивым призраком – единственной системой, пригодной в нашу эпоху для людей здравомыслящих, является атеизм. На данном этапе познания становится ясно: движение присуще самой материи, и побудитель, передающий ее импульсы, не более чем иллюзия, ибо для сущности, подвижной по своей природе, двигатель совершенно бесполезен; пора осознать, сколь предусмотрительно изобрели себе такого бога первые законодатели, превратив его в удобное средство нашего закабаления; они закрепили за собой право высказываться от имени этого призрака и научились его устами поддерживать нелепые законы, призванные нас поработить. Ликург, Нума, Моисей, Иисус Христос, Магомет – словом, все великие плуты, деспотично завладевшие нашими умами, ловко приобщали ими же придуманные божества к осуществлению своих собственных непомерно честолюбивых замыслов: покорение целых народов происходило с санкции богов – к ним взывали, как правило, либо «весьма кстати», либо к собственной выгоде.

Равного презрения заслуживает как сам ни на что не годный бог, усердно проповедуемый самозванцами разных мастей, так и сопутствующие ему религиозные ухищрения; смешными этими игрушками не позабавить людей истинно свободных. Полная ликвидация религиозных культов на всей европейской территории – одно из важнейших для нас положений. Сломанных скипетров недостаточно; сотрем в порошок и идолов: от суеверия до роялизма один шаг. [9]9
  Проследите за историей всех времен и народов: повсюду монархический образ правления избирался именно в периоды наивысшего расцвета невежества и суеверия; короли извечно служат опорой религии, а религия извечно коронует королей. Ты – мне, я – тебе. Как в одной истории про управляющего и повара: «Вы мне перец, а я вам масло». Несчастные творения человеческие, доколе будете вы походить на незадачливого хозяина, потворствующего двум плутам? (Прим. авт.)


[Закрыть]Необходимость таких мер очевидна, ибо одна из первейших статей королевской власти – усиление господствующей религии как одной из политических основ. Трон снесен, теперь закрепим победу навсегда – без оглядки выбьем из-под него подпорки.

Сограждане, нет сомнений: религия в корне противоречит идее свободного общества; многие уже ощутили это на себе. Человек освобожденный не станет гнуть спину перед ипостасями христианства: непригодны для республиканца ни догматы его, ни обряды, ни таинства, ни мораль. Еще одно усилие – потрудитесь искоренить предрассудки, не давайте выжить ни одному из них, поскольку любой, оставшийся в живых, вытянет за собой остальные, и тогда, словно в колыбели, выпестуются все до единого. Довольно полагать религию полезной для рода человеческого. Примите хорошие законы – и вы прекрасно без нее обойдетесь. Тому, кто утверждает, что вера необходима народу в качестве развлечения и сдерживающего начала, спокойно ответим: в добрый час! Но в таком случае, извольте предложить вероучение, подобающее людям свободомыслящим. Вернемся к языческим божествам. С радостью преклоним колена перед Юпитером, Геркулесом или Палладой; но довольно с нас сказок о творце вселенной, которая приходит в движение сама по себе; довольно разговоров о Боге, не обладающем протяженностью и тем не менее заполняющем безграничное пространство, о Боге всемогущем, не способном исполнить ни одно из своих желаний, о всеблагом существе, постоянно доставляющем нам неприятности, о поборнике порядка, чье правление зиждется на полном беспорядке. Довольно с нас Бога, портящего природу, порождающего замешательство в умах и подталкивающего человека к совершению безобразий; нельзя наблюдать за таким Богом, не содрогаясь от возмущения – предадим Его забвению, из которого Его недавно чуть было не извлек бесчестный Робеспьер. [10]10
  Все религии в один голос превозносят мудрость и всемогущество божества; но стоит коснуться его деяний – тотчас обнаруживаются непоследовательность, бессилие и слабоумие. Уверяют, будто Всевышний сотворил мир для самого себя, если так, то почему он не добился от людей надлежащего почитания? Господь создал нас для поклонения ему, а мы денно и нощно насмехаемся над ним! Бедный боженька! (Прим. авт.)


[Закрыть]

Французы, пусть место недостойного этого призрака займут величественные образы, обеспечившие Риму мировое господство; с христианскими идолами мы расправимся так, как недавно расправились с мифами о наших королях. Мы уже научились водружать символы свободы на опорах, некогда служивших тирании; теперь нам по силам устанавливать статуи великих людей на пьедесталах, прежде занятых изваяниями шутов, почитаемых христианами. [11]11
  Речь идет о великих деятелях, чья репутация сложилась в незапамятные времена. (Прим. авт.)


[Закрыть]Без опаски вводите атеизм в деревню. Думаете, крестьянам не дано понять, сколь необходимо избавиться от католического культа, противного истинным принципам свободы? Вспомните, как безучастно наблюдали они за разгромом алтарей и домов священников. Ах, поверьте, с не меньшей легкостью отрекутся они и от своего несуразного бога. В самых примечательных местах их поселений следует установить статуи Марса, Минервы, Свободы и ежегодно справлять там празднества; кто отличится наивысшими заслугами перед отечеством, будет жалован на этих празднествах гражданским венком. Прежде чем уединяться в роще, влюбленные посетят сельский храм, воздавая почести Венере, Гименею и Амуру. Постоянство в любви будет увенчано представительницами красоты – грациями. Чтобы удостоиться их венка, мало просто любить, его надо заслужить героизмом, талантами, человечностью, великодушием, проявлением гражданской доблести – вот какие титулы возложит юноша к ногам своей возлюбленной, титулы куда более ценные, нежели требуемые прежде – в угоду пустому тщеславию – знатность и богатство. Такое богослужение, по крайней мере, вызовет расцвет добродетелей, в отличие от христианства, которому мы столь малодушно поддались и которое порождает одни только преступления. Новый культ станет союзником свободы, чьими служителями мы себя считаем; придав ей новое дыхание, он поддержит и разожжет ее костер, в то время как теизм суть смертельный враг горячо почитаемой нами свободы. Пролилась ли хоть капелька крови, когда рушились языческие идолы в Восточной Римской империи? Отнюдь: в те времена переворот, вызревший благодаря оцепенению загнанного в рабство народа, произошел без малейших осложнений. Так стоит ли опасаться, что умозрительное сооружение философов окажется прочнее здания, выстроенного деспотами? Никому, кроме священников, не удержать в рабском поклонении химерическому богу тот самый народ, который вы так страшитесь просвещать; удалите священников от толпы – и завеса спадет естественным путем. Поверьте, народ гораздо мудрее, чем вы себе представляете, сумев высвободиться из оков тирании, он не замедлит избавиться и от суеверий. Вы боитесь простолюдина, с которого снимут эту узду? Что за неразумие! Ах, сограждане, неужели тот, кого не останавливает реальный меч правосудия, убоится неких духовных мук в аду? Да он привык над ними потешаться с детства! Теизм ваш не раз содействовал преступлениям, предотвратить же не сумел ни одного. Верно, страсти ослепляют нас, затуманивая наш взор, и мы представляем в ином свете таящиеся в них опасности, но возможно ли предполагать, что столь далекие от нас наказания, предвещенные вашим Богом, способны рассеять миражи, которые не в силах разрубить даже меч правосудия, постоянно висящий над страстями и их последствиями? Очевидно, что дополнительная узда, навязанная некоей божественной идеей, бесполезна, и более того, в иных случаях, даже опасна. Какую же службу она может нам сослужить? Какими мотивами должны мы руководствоваться, продолжая настаивать на идее о существовании Бога? Мне возразят, что мы еще не готовы укреплять нашу революцию столь решительным образом. Ах, дорогие соотечественники, путь, пройденный нами с 1789 года, гораздо труднее того, что нам предстоит проделать, – теперь не потребуется столь радикальной обработки общественного мнения, как в пору взятия Бастилии. Поверьте в мудрость и смелость народа, низвергнувшего с вершин почестей до подножия эшафота бесстыдного монарха: народ, сумевший за короткий срок перебороть столько предрассудков и разорвать столько пут, ради общего блага и ради процветания республики без труда пожертвует неким фантомом, еще более обманчивым, нежели призрак королевской власти.

Французы, нанеся первые удары по религии, не останавливайтесь на достигнутом. Продолжит ваше дело народное образование; не откладывайте до лучших времен эту работу – она должна стать предметом особых ваших забот; в основу народного просвещения следует заложить естественную мораль, отринутую образованием религиозным. Богословский вздор, утомляющий юные души ваших детей, замените на превосходно отлаженные принципы общественных отношений; вместо заучивания ненужных молитв, которые с успехом выветрятся из их голов, едва им стукнет шестнадцать лет, пусть усваивают свои общественные обязанности; научите их дорожить добродетелями, позабытыми ныне из-за засилья религиозных сказок, и объясните, что добродетели необходимы для их личного счастья; пусть почувствуют себя счастливыми оттого, что сделают других столь же благополучными, какими сами желали бы стать. Только не обосновывайте эти истины на химерах христианства, не повторяйте прошлых своих ошибок, ибо едва ученики ваши разберутся, насколько ничтожен фундамент разрушаемого здания, они рискуют превратиться в негодяев, хотя бы в знак протеста против того, что опрокинутая ими религия запрещала быть таковыми. Если же, напротив, внушать, что добродетель необходима исключительно оттого, что от нее зависит их счастье, они станут порядочными людьми из эгоизма – и надежной тому гарантией явится всеобщий и непреложный закон личной выгоды. Тщательно оберегайте народное образование от вмешательства церковников. Никогда не забывайте: нам надлежит воспитывать не жалких приспешников того или иного божества, а людей свободных. Пусть к непостижимым и возвышенным таинствам природы новичков приобщит философ; пусть докажет: познание Бога таит в себе опасность, ничуть не содействуя благополучию – люди не станут счастливее, признавая первопричиной того, что и так не вполне ясно, нечто еще более непонятное. Надо не просто внимать голосу природы, а – что еще важнее – научиться извлекать наслаждение, соблюдая ее законы, простые и мудрые, начертанные в душе каждого человека, – разгадку любого своего побуждения следует искать в собственном сердце. На вопрос о Создателе есть ответ: окружающий мир всегда останется тем, что есть, он не имеет ни начала, ни конца, бесполезны и тщетны усилия человека взойти к началу того, что он не в силах ни вообразить, ни объяснить. Нам не дано составить истинное представление о существе, не воздействующем ни на один из наших органов чувств.

Все наши мысли суть воспроизведение объектов, затрагивающих нас тем или иным образом. На чем же основаны представления о Боге, то есть идее, явно лишенной объекта? Подобное допущение, – продолжите вы поучать, – по неосуществимости сопоставимо со следствием без причины. Идея в отсутствие прототипа – всего лишь несбыточная мечта. Некоторые ученые, – добавите вы, – уверяют, что человек рождается с представлением о Боге, приобретя его в материнской утробе. Однако утверждение сие ложно, скажете вы: любой принцип основан на суждении, всякое суждение – следствие опыта, опыт, в свою очередь, достигается путем постоянных испытаний наших чувств; отсюда следует, что религиозные принципы, как явно ни с чем не соотносимые, врожденными не являются. Как же удалось убедить существо разумное, что главным в жизни ему следует считать нечто в высшей степени труднопонимаемое? Человека очень сильно запугивают – ведь в страхе утрачивается способность рассуждать; настоятельные рекомендации не доверять своему разуму приводят к тому, что взбудораженный мозг начинает во все верить, ничего не подвергая сомнению. Далее поясните своим ученикам, что две основные опоры любой религии – невежество и страх. Именно состояние неопределенности, испытываемое смертными перед лицом Всевышнего, является главной побудительной причиной их приверженности к религии. Человеку свойственно бояться темноты как в физическом, так и в духовном смысле; привычный страх постепенно перерастает в потребность чего-нибудь опасаться или на что-нибудь надеяться. Осветите полезность морали: побольше примеров – поменьше уроков, побольше доказательств – поменьше книг, так вы превратите своих учеников в достойных граждан, в храбрых воинов, в добропорядочных отцов и супругов, в людей, ратующих за свободу своей страны; идея рабства перестанет омрачать их дух, а религиозное благоговение – их таланты. Во всех душах воцарится истинный патриотизм, блистая во всей своей силе и чистоте; он станет господствующим чувством, и ни одна чужеродная идея не расхолодит его запала; труд ваш не пропадет, второе поколение, более уверенное в себе, закрепит ваши достижения, придав им статус всеобщего закона. А теперь задайте вопрос: что произойдет, если из страха или малодушия советы ваши будут оставлены без внимания и фундамент здания, подлежащего разрушению, будет сохранен? И отвечайте: на старом основании будут воздвигнуты прежние колоссы, с той лишь безжалостной разницей, что на сей раз они упрочат свои позиции, и ни вашему поколению, ни последующим уже не под силу будет свергнуть их с пьедестала.

Долой сомнения: любая религия – колыбель деспотизма; первыми на свете деспотами становились священники; первый римский царь Нума и первый римский император Август присоединили к своим званиям священный сан; Константин и Хлодвиг более походили на аббатов, нежели на властителей; Гелиогабал служил жрецом бога солнца. Деспотизм и религия неразлучны – во все эпохи и во все века; вознамерившись разрушить деспотизм, необходимо подорвать основы религии, поскольку законы одного из этих институтов неизбежно обусловливают законы другого. Тем не менее я вовсе не призываю к ссылкам и расправам; такого рода бесчинства глубоко чужды душе моей, я и в мыслях не оскверню себя ими ни на миг. Довольно убийств и изгнаний: ужасы эти к лицу только королям и берущим с них пример злодеям; желая вызвать отвращение к негодяям, негоже действовать их методами. К идолам применим силу, а для их служителей прибережем насмешки: язвительные замечания Юлиана для христианской религии гораздо вредоноснее всех зверств Нерона. Покончим же раз и навсегда с представлением о Боге и произведем жрецов в солдаты; кое с кем из священников так уже случилось; пусть теперь осваивают это весьма почетное для республиканца ремесло и прекращают разглагольствования о своем мифическом сверхсуществе и о презренной своей вере. Вынесем приговор святошам-шарлатанам: первый из них, кто заведет разговор о Боге и религии, будет осмеян, посрамлен и забросан грязью на всех перекрестках всех французских городов; провинившегося дважды ожидает пожизненное тюремное заключение. Цель ясна: искоренить из сердец и из памяти рода людского эти небезопасные детские игрушки; следует узаконить оскорбительные богохульства, разрешить свободное хождение атеистической литературы; объявить конкурс на лучшее произведение, способное просветить европейцев в этом важном предмете; и пусть внушительная награда, присуждаемая народом, достанется тому, кто все выскажет и все наглядно объяснит настолько убедительно, чтобы моим соотечественникам захотелось схватиться за косу и срезать под корень ненавистные их открытым сердцам призраки. Полгода – и с бесчестным Богом будет покончено навеки: он канет в небытие, а мы, избавившись от него, отнюдь не станем менее праведными, мы по-прежнему будем дорожить уважением окружающих и трепетать перед мечом правосудия; мы останемся людьми порядочными, осознающими, что истинный патриот, в отличие от королевского прислужника, не позволит распоряжаться своей жизнью каким-то заоблачным химерам; не легкомысленная надежда на лучший мир, не страх перед великими карами, превосходящими по жестокости бедствия, насылаемые природой, станут отныне руководить нашей душой – нет у республиканца другого вождя, кроме добродетели, и иного сдерживающего начала, кроме совести.