Текст книги "Аделаида Брауншвейгская, принцесса Саксонская"

Автор книги: Маркиз Донасьен Альфонс Франсуа де Сад

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 12 страниц)

И вот когда все занялись подготовкой к карнавалу, наши рыцари въехали в Венецию и остановились в трактире, находившемся неподалеку от гостиницы, где проживала Аделаида.

Ах, как горько столь старательно и с такими трудами искать любимую, в то время как предмет поисков твоих пребывает у тебя под боком, а ты, будучи в неведении, не можешь устремиться к нему в объятия!

Всем известно, какие безумства позволяют себе венецианцы во время карнавала; однако главной особенностью венецианских карнавальных сумасбродств является полнейшее хладнокровие их участников: В самом деле, разве не странно, что, глядя, как здравомыслящие горожане – священники, нотабли, сенаторы, старцы, почтенные матроны – бегают ряжеными по улицам, никто даже не подумает отказать им в мудрости или рассудительности? Следовательно, карнавальные чудачества порождены не игрой ума и нелепыми поступками, а костюмами. Почтенные горожане ведут себя так, словно они с цепи сорвались, только потому, что переодеваются в маскарадные костюмы: снимите с них домино или плащ Арлекина, и к ним вновь вернется здравый смысл. Тем не менее характерной чертой венецианцев стали считать именно сумасбродство и в соответствии с этим определили им место среди других народов.

Подобно всем прочим горожанам, Фридрих и Аделаида тоже хотели побегать по улицам; но, не подозревая, что они оба находятся в Венеции, каждый отправился на карнавал сам по себе, а значит, даже если им и довелось повстречаться, они вряд ли узнали друг друга.

В Венеции Фридриху сообщили, что некая саксонка участвовала в попытке государственного переворота; так как он знал, что с некоторых пор именно так называют его жену, у него появилась надежда отыскать ее в этом городе. Но инкогнито принцессы препятствовало поискам; доверив секрет своего рождения арматору и нескольким именитым членам правительства, Аделаида попросила сохранить его, поэтому никто даже не намекнул Фридриху, что супруга его здесь; расспрашивать также было не у кого, а особых привычек и примет Аделаида не имела. Все, что удалось выяснить принцу Саксонскому, заключалось в следующем: на Риальто проживала некая дама из Саксонии, но ни имени ее, ни города, откуда она родом, никто не знал. Фридрих немедленно обошел несколько гостиниц на Риальто, но так как по просьбе прекрасной саксонки ему везде отвечали, что интересующая его дама недавно отбыла в Германию, поиски его успехом не увенчались.

Тогда принц вместе с Мерсбургом решили надеть маски и, слившись с толпой, отправиться бродить по улицам, где именитые чужестранцы сейчас проводили все свое время; иного способа отыскать Аделаиду они не видели. Ах, сколь ненадежны подобного рода поиски, сколько бесполезных хлопот и волнений они доставляют! И все же они принесли свои плоды, и об этом мы вам сейчас расскажем.

Благодаря высокому росту Аделаида даже в толпе не оставалась незамеченной. На площади Сан-Марко Фридрих увидел очаровательную женщину, шествовавшую в окружении восхищенных поклонников, осыпавших ее комплиментами. Протиснувшись сквозь толпу, он шагнул навстречу красавице, совершавшей променад вместе с супругой арматора, и приветствовал ее на немецком языке. Выражение лица ее изменилось, однако она по-итальянски ответила ему, что не поняла из его речи ни слова. В эту минуту сопровождавший принца Мерсбург незаметно сжал руку Аделаиды и шепнул ей по-итальянски:

– Опасайтесь человека, только что с вами заговорившего.

Уверенная, что разговаривает с собственным супругом, Аделаида, изменив голос, по-итальянски заявила принцу, что не может поддержать с ним беседу, ибо не понимает его речи. Когда Мерсбург перевел Фридриху ее слова, тот, сгорая от любви и ревности, воскликнул по-немецки:

– Это она, друг мой, она! И я не отстану от нее, пока не сниму с нее маску!

Немедленно передав слова его Аделаиде, Мерсбург посоветовал ей как можно скорее бежать от разъяренного супруга, без сомнения жаждавшего схватить ее и заковать в цепи.

Сообразив, в какое затруднительное положение попала принцесса, жена арматора знаком подозвала нескольких молодых дворян, и те, стремительно отделив Аделаиду от собеседников ее, быстро посадили обеих женщин в гондолу и умчали их.

Нетрудно догадаться, в каком ужасном состоянии пребывал оставшийся на площади Фридрих: он видел, как гондола с молодыми людьми увозила его супругу, которую он столько времени безуспешно разыскивал, но ничего не мог сделать. О, сколько новых поводов для тревоги и ревности!

– Друг мой, – обратился он к Мерсбургу, – не кажется ли тебе, что более странное положение трудно себе представить?

– Я не считаю его странным, – хладнокровно ответил Мерсбург. – Эта женщина – не Аделаида; давайте расспросим людей, и вы убедитесь, что я прав.

– Господа, – обратился он к юношам, которые только что осыпали Аделаиду комплиментами, – нельзя ли узнать, кто та особа, на которую вы столь благоговейно взирали? Ни я, ни друг мой не обнаружили в ней ничего особенного.

– Вы просто не видели ее лица, – ответили им. – Это самая красивая женщина во всей Европе.

– Не скажете ли нам, как ее зовут?

Уверенный, что ответы не будут идти вразрез с его замыслом, он попросил их отвечать на языке франков, ибо друг его не понимает по-итальянски.

– Эта женщина, – отвечали молодые люди, – искательница приключений из Неаполя, прибывшая сюда в поисках фортуны, что само по себе является поступком вполне разумным, ибо сейчас здесь для такого рода женщин самое раздолье. Она не только красива, но и умна, однако часто бывает непоследовательна. Вместе с Контарино она присоединилась к вчерашним заговорщикам, что едва не стоило ей жизни; из тюрьмы она вышла по приказу соперника Контарино, ее нынешнего любовника. Первый погубил ее, второй спас. А теперь прощайте, господа! Более мы ничего сообщить вам не можем; в Венеции запрещено обсуждать государственные дела; возможно, мы и так сказали вам слишком много…

И они удалились.

– Ну вот, принц, что я говорил? – торжествующе произнес граф. – Теперь вы сами видите, что ошиблись. Разве стала бы ваша жена участвовать в заговоре? А тем более убегать вместе с молодыми людьми? Какие бы проступки вы ей ни приписывали, полагаю, вы и сами скажете, что на такое она неспособна.

– И все таки, друг мой, – порывисто воскликнул Фридрих, – женщина, которую мы только что видели, – это Аделаида. Скажу вам больше: я чувствую, что она верна мне, а потому я обожаю ее и в то же время ненавижу. Она правильно сделала, что бежала от меня, ибо, упав к ногам ее, я бы ее заколол: да, отчаявшаяся любовь вложила бы мне в руки кинжал, дабы я смог кровью ее обагрить алтарь, где Гименей принял клятвы от неблагодарной моей супруги.

– Это уже просто бред какой-то, сударь… – произнес Мерсбург. – Тише, за нами наблюдают, уйдемте отсюда; вам сейчас не следует оставаться на людях.

– Вы совершенно правы, и я иду за вами, ибо чувствую, что сам себе не принадлежу. Решите же участь мою, а еще лучше, покончите со мной, это самая большая услуга, кою вы только можете мне оказать: жизнь стала для меня невыносимой.

На следующий день, успокоившись, Фридрих пожелал продолжить поиски и начать с дома арматора. Граф пытался возразить, принц настаивал… завязался спор… но тут принесли письмо, и принц стал читать его:

«Та, кого вы ищете, находится в Венеции и сгорает от желания увидеть вас; но я не знаю, где она проживает. Если вы готовы проплыть две мили по каналу Бренты, возможно, вам удастся повидать ее. Наша гондола приблизится к вашей, и вы, возможно, ее увидите. Никому ни слова; малейшая нескромность, и все пропало».

Полагая, что друг его не числится среди нежелательных персон, Фридрих показал записку Мерсбургу.

– Что ты об этом думаешь? – спросил он. – Видишь, ты заблуждался, полагая, что ее уже нет в Венеции; она здесь, дорогой граф, она здесь! И я найду ее, чего бы мне это ни стоило.

ГЛАВА VII

Усилия графа Мерсбурга, пытавшегося убедить принца, что анонимные письма не заслуживают доверия, оказались напрасны. Фридрих твердо решил не покидать Венецию до тех пор, пока не найдет супругу, и сделать все, что требовал от него неизвестный автор загадочного письма.

Поэтому в урочное время оба саксонца сели в гондолу и отправились к месту встречи. Едва они приблизились, как на ожидавшей их гондоле запели баркаролу, и их собственные гондольеры подхватили ее. Сблизившись, гондолы соприкоснулись бортами… Боже! Какая страшная картина предстала перед глазами влюбленного супруга! В гондоле стоял гроб, над которым молились двое священников; какой-то человек, лица коего разглядеть не было никакой возможности, бросил в гондолу принца записку; Фридрих развернул ее и с дрожью в голосе прочел:

«Такова участь принцессы Саксонской и всех, кто плетет заговоры против Республики. Вчера я в последний раз видел супругу свою; ее арестовали и доставили к месту казни. И запомни: обвинение, предъявленное жене, вполне может быть предъявлено и мужу. Скорее покинь Венецию, и знай, что, ежели ты желаешь уничтожить Республику, приходи с войском, а не злоумышляй против нее».

Пока Фридрих читал, гондолы быстро удалялись друг от друга.

Мерсбургу пришлось употребить силу, дабы помешать Фридриху броситься в воду. Принц кричал, что хочет умереть на гробе своей единственной любимой жены.

– Бежим, принц, бежим из города, – убеждал его граф, – это все, что мы можем сделать; вспомните о своем долге перед народом, о чести вашего имени, о славе. Ваше место на троне Саксонии; потомки не простят вам, если вы проявите слабость и лишите себя жизни из-за женщины, тем более когда эта женщина не раз пробуждала ваше недовольство.

Но любви неведомы доводы разума, и средства, употребленные, чтобы загасить ее факел, зачастую лишь раздувают его.

В отчаянии принц никого не желал слушать и лишь взывал к Всевышнему.

– О праведное Небо! Неужели я больше не увижу возлюбленную жену свою, – восклицал он, вскакивая, подобно буйно помешанному, с кровати, куда его уложили по возвращении, – неужели я навсегда потерял ее?! И все проступки мои, за которые я хотел попросить у нее прощения, так и останутся непрощенными?.. О Мерсбург, разве могу я вернуться на трон, зная, что она никогда не разделит его со мной? Что значит теперь для меня слава, если я потерял ту, ради которой я стремился к этой славе? Пожелав единолично царить в ее сердце, я потерял ее, и теперь должен последовать за ней… Но сколь дерзок народ Венеции, нагло бросивший мне вызов! Решено: на него я обрушу справедливую месть свою и потоплю его в его собственной крови! Он жаждет войны, и он ее получит. Я сотру этот город в порошок, и руины его надменных дворцов станут надгробием на могиле той, кого они отняли у меня.

Пока шли спешные приготовления к отъезду принца, принесли еще одно послание, и, как и прежде, податель его моментально скрылся. Принц прочел записку:

«Женщина, с которой вы хотели побеседовать на площади Сан-Марко, ждет встречи с вами. Приходите сегодня вечером на то же место: она будет одна, и вы сможете говорить с ней, сколько вам угодно.»

– Право, Мерсбург, – воскликнул принц, – в этом мерзком городе, похоже, все задались целью свести меня с ума! Что все это значит? Если женщина с площади Сан-Марко – Аделаида, в чем я ни разу не усомнился, значит, в гробу, который мы видели на канале, была не она! Но если на канале мы видели ее гроб, то кто тогда написал эту записку?

– Не понимаю, – произнес Мерсбург, – как может любовь настолько вскружить вам голову? Дорогой принц, только такой страстно влюбленный, как вы, неспособен прозреть истину. К несчастью, принцесса действительно была замешана в заговоре, за что Республика жестоко покарала ее, в чем вы могли убедиться собственными глазами. Женщина же, замеченная вами на Сан-Марко, всего лишь куртизанка из Неаполя, о чем вам и было сказано, и вы это слышали собственными ушами.

– Но эту так называемую неаполитанку похитили у нас на глазах, – возразил Фридрих, – и как ты, надеюсь, помнишь, сказали, что похищенная – принцесса Саксонская, которую везут на казнь!

– В одно и то же время вполне могли похитить двух женщин, – невозмутимо ответил граф. – Но разумеется, принцессу похитили втайне – в отличие от куртизанки, ибо Республика всегда тайно расправляется со своими врагами.

– Допустим. Тем не менее я хочу разгадать эту страшную загадку, способную свести с ума самых опытных мудрецов; меня не оставляет предчувствие, что опутавшая нас сеть хитросплетений изготовлена для того, чтобы заставить меня прекратить поиски.

– Вы поступаете крайне неосмотрительно, повелитель, – проговорил граф, – и поступок ваш может дорого вам обойтись. Я повинуюсь вам, но только с одним условием: если и сегодня вечером ничего не разъяснится, завтра мы покинем Венецию.

Фридрих пообещал, и они отправились на свидание.

Ни одна женщина из тех, что гуляли по площади, не была похожа на ту, которую они видели в тот памятный день карнавала; отчаявшись, они уже собрались уходить, как перед ними из толпы вынырнул какой-то человек без маски и нагло заявил принцу:

– Если завтра вы не уберетесь из Венеции, вы покойник.

– Вот видите, – укоризненно промолвил Мерсбург, – что я вам говорил?

– Значит, она мертва, – воскликнул принц, покидая площадь вслед за графом, – и я навсегда потерял ее! Больше сомнений нет!

– Ах, дорогой принц, – отозвался Мерсбург, сделав вид, что разделяет горе своего повелителя, – довольно, довольно закрывать глаза на случившееся несчастье. Несчастья всегда приходят не вовремя, поэтому мы и стараемся сделать вид, что ничего не произошло. Едем, принц, едем, я не хочу, чтобы мне пришлось везти в Саксонию тела обоих правителей ее, составлявших счастье ее народа. Я вижу занесенный над вами меч, но любимый народом государь не вправе окончить жизнь под топором палача.

Ужасная ночь осталась позади: вняв уговорам, утром Фридрих согласился покинуть Венецию, и в тот же день они с Мерсбургом прибыли в Триест, откуда перебрались обратно в Германию.

Нетрудно догадаться, что поглощенная единственной мыслью – не попадаться на глаза супругу, дабы не стать жертвой его гнева, Аделаида не была причастна к приключениям саксонского правителя. Правда, в тот день, когда Фридрих заговорил с ней, она действительно гуляла на площади Сан-Марко с женой арматора и, увидев неожиданно возникшего перед ней супруга, в испуге стремительно от него бежала. Однако последующие происшествия не имели к ней никакого отношения. Со своей стороны, она предприняла попытку проникнуть в замыслы мужа, дабы благоразумно держаться от него подальше, но пока она его разыскивала, синьора Бьянки вручила ей письмо от Мерсбурга. Дальнейшие ее решения были приняты под воздействием этого письма, поэтому мы приводим его полностью:

«Сударыня, вы подвергаетесь большой опасности, и, не претендуя на особые заслуги в глазах ваших, все же смею надеяться, что именно меня должны вы благодарить за вновь обретенное спокойствие. Ваш муж хотел похитить вас, и с помощью покровителей, которых ему удалось найти среди членов сената, вас должны были принудить уехать вместе с ним в Саксонию, где для вас уже приготовлены новые оковы. С таким мужем вы стали самой несчастной из женщин. Вы не представляете, сколько хитростей и уловок пришлось мне изобрести, чтобы избавить вас от его ярости; когда настанут светлые времена, я все вам расскажу. Сейчас же сообщаю вам, что мы уезжаем, и, когда вы получите это письмо, нас уже не будет в Венеции. Не беспокойтесь, с принцем я неразлучен. Надеюсь, привязанность моя к вам дозволяет мне дать вам несколько советов. Возвращайтесь в Саксонию; маркиз Тюрингский, с коим вы давно пребываете в разлуке, с нетерпением ждет вашего возвращения. Когда вы приедете, мы, ваш супруг и я, уже будем на месте. Пока я рядом с ним, вам нечего бояться, ибо главным долгом и основным занятием своим я буду почитать служить вам и оберегать вас от опасностей. Настала пора разбить ваши оковы, пора вернуть вам счастье. Но прежде следует принять кое-какие предосторожности; уповая на ваше благоразумие, я расскажу вам, что надо делать, и тешу себя надеждой, что вы поступите правильно; поэтому не теряйте времени и приезжайте. Ваш муж считает вас погибшей и очень об этом сожалеет: чтобы утихомирить его ярость, я убедил его в вашей гибели. Если ваше внезапное появление осушит его слезы и он вновь поддастся гневу, я буду радом и сумею вас защитить; его несправедливость придаст сил маркизу Тюрингскому, и мы избавим вас от варвара-супруга. Не бойтесь же его, и смело возвращайтесь; остановитесь в Фридрихсбурге, куда к тому времени приедем и мы, и выдайте себя за чужестранку. Дайте мне знать, когда ожидать вас, и ни о чем не беспокойтесь».

– Итак, Батильда, что ты думаешь об этом письме? – спросила принцесса Саксонская свою спутницу.

– Сударыня, я всегда полагала, что Мерсбург является вашим самым лучшим другом. Раз он готов обеспечить безопасность вашу, значит, вы можете спокойно следовать его советам. Подумайте сами: он хочет, чтобы вы наконец встретились с возлюбленным; хочет покончить с вашими несчастьями, а значит, положить конец бродячей жизни, кою приходится нам вести, той жизни, опасности которой вы не раз испытали на себе.

– Что ж, дорогая Батильда, последуем его совету, и пусть фортуна наконец повернется к нам лицом… Но почему воображение мое рисует картины самые мрачные?

Несмотря на заверения Батильды, Аделаида опасалась ехать прежней дорогой, полагая, что рискует встретиться на ней с мужем: ведь если верить Мерсбургу, преждевременная встреча не сулила ей ничего хорошего.

– Тогда, сударыня, – сказала Батильда, – давайте повременим, чтобы они смогли опередить нас. Покинем Венецию и остановимся в первом же городке, который покажется нам особенно приятным, и проведем там несколько дней.

И они уехали…

Едва странницы наши въехали в Баварию, как тут же дороги стали непроходимыми. С трудом перебравшись через бушующие потоки, которые, выплескиваясь из берегов, то замедляли, то преграждали их продвижение, они свернули на узкую тропу, проложенную у подножия гор, скрывавших за тучами свои вершины; с другой стороны тропа обрывалась, а внизу зияла бездонная пропасть.

Невозможно передать весь ужас, охвативший Аделаиду… Неожиданно чужой экипаж потребовал уступить ему дорогу… напуганные лошади Аделаиды бешено рванулись вперед, а кучер, не сумев удержать их, свалился с козел… и вот уже, закусив покрывшиеся белой пеной удила, скакуны мчатся куда глаза глядят… Пропасть уже близко, и даже самый зоркий глаз не может разглядеть в ней ничего, кроме смерти, подъявшей свою роковую косу… Вопли женщин лишь подстрекают неукротимых скакунов, вершащих свой яростный бег; малейший камешек, попавший под колесо кареты, может стать причиной гибели ее пассажиров, а с ними и всех их радужных надежд… Небо не внемлет их словам, напрасно они умоляют его о пощаде… Неожиданно появился всадник; опередив экипаж, он сумел оттеснить его к подножию скал, и, рискуя свалиться в пропасть, успокоил обезумевших лошадей. Опасность миновала… Соскочив на землю, всадник схватил коней под уздцы, и те окончательно смирились. Выглянув в окошко, принцесса Саксонская с превеликим удивлением узнала спасителя своего, коему уже не в первый раз выпадала честь прийти ей на помощь.

– Как?! Дурлах… Это вы?! – воскликнула она.

– Ах, сударыня, – ответил Дурлах, узнав Аделаиду, – какое счастье даровано мне снова! После того как мне удалось вырвать вас из лап жестокого маркграфа Баденского, я еще раз сумел сохранить вам жизнь, прервав опасную гонку!

– О Дурлах, вы…

И Аделаида бросилась в объятия дорогого друга:

– Ах, как я рада вас видеть!.. А я была уверена, что вы стали жертвой негодяя маркграфа. О храбрый мой освободитель! Как вы, наверное, проклинали меня в застенках Кримпсера, обвиняя меня в коварстве!

– Нет, я все знаю… Но поторопимся свернуть с опасной дороги. Отсюда недалеко до Регенсбурга, где живет моя сестра; позвольте мне отвезти вас к ней: она будет рада принять вас. В ее доме вы будете в полной безопасности, и там я расскажу вам обо всем, что произошло со мной вплоть до той самой минуты, когда случай второй раз представил мне возможность оказать вам услугу.

Добравшись до берега реки, они сели в лодку, которую странницы наши сочли более надежным средством передвижения, нежели следующий по бездорожью экипаж.

Сестра Дурлаха, удачно нашедшая себе в Регенсбурге супруга, оказала гостям радушный прием. После того как женщины освежились и привели себя в порядок, барон рассказал им, как Кримпсер выдал его маркграфу Баденскому, а тот решил его убить и распустил слух о его смерти. Но в конце концов, маркграф пощадил его, заставив дать обещание отправиться на поиски баронессы Нейхаус и, отыскав ее, немедленно доставить в маркграфство. Не желая выполнять данное им обещание, Дурлах перебрался к сестре в Регенсбург, откуда отправил маркграфу прошение об отставке, предложив оному маркграфу назначить кого-нибудь другого исполнить вышеуказанное поручение, ибо его честь и совесть не дозволяют ему это сделать; согласие же он дал только для того, чтобы спасти свою жизнь…

– Сегодня, – сказал в заключение барон, – дела привели меня туда, где мне посчастливилось вновь встретить вас. Так решайте же, сударыня, вправе ли я радоваться тому, что вместе с отрадным событием, коего удостоила меня судьба, я обрел надежду убедить вас, пусть даже в знак признательности, хотя бы на день подарить мне счастье принадлежать вам.

– Дорогой барон, – произнесла Аделаида, – садитесь рядом со мной и внимательно меня выслушайте.

Батильда пожелала удалиться, однако повелительница удержала ее.

– Дорогой Дурлах, так как чувства мои пребывают на перепутье между признательностью и самой нежной любовью, долг мой и честь велят мне немедленно дать вам ответ. Я знаю, что обязана вам жизнью; если бы вы дважды не спасли меня, что могла бы я предложить возлюбленному, похитившему мое сердце? Разумеется, ничего; вопрос этот я задаю самой себе, но я могла бы услышать его и от вас, и, признаюсь, у меня не было бы на него ответа. К сожалению, я могу сказать вам только одно: вы спасли мне жизнь, и я отдаю ее вам; берите ее, она ваша. Но если вы будете столь великодушны, что сохраните мне ее, знайте, я не могу связать ее с вашей.

И, возвысив голос, продолжила:

– Клятвы, нерушимые как с одной стороны, так и с другой, узы, кои я не могу расторгнуть, – вы сами видите, друг мой, что судьба навеки возвела преграду между мной и вами.

– Ах, сударыня, – в отчаянии воскликнул Дурлах, – я вижу, вы замужем и у вас есть любовник!

– Не только. У меня еще есть друг, и этот друг вы, Дурлах, друг, ради которого я хотела бы пожертвовать всем… но я не могу этого сделать; клятвы я принесла тому, кто составляет счастье моей жизни; узы являются ее наказанием, однако долг побуждает меня хранить их, и я не могу их разорвать. Так требуйте же от меня, дорогой барон, всего, что я могу дать вам, не совершив преступления, и вы получите.

– Ничего, сударыня, – воскликнул Дурлах, заливаясь слезами, – я ничего не стану требовать от вас! Ах, сколь же я несчастен!

– Нельзя называть себя несчастным, когда у тебя есть верный друг, а я буду вам другом на всю жизнь.

Видя, что молодой человек продолжает рыдать, Аделаида вытерла ему слезы.

– Ах, дорогой Дурлах, – утешала она своего чувствительного и нежного друга, присоединяя рыдания свои к его слезами, – быть может, случится так, что ваша верная рука не сможет более оказать мне услуги..

– Как можно, сударыня? Неужели вы считаете, что я смогу оставить вас в беде? Ах, ваши страдания раздирают мне душу!

– Кто знает, возможно, творя добро, я когда-нибудь сумею облегчить терзания свои…

И тут принцесса назвала свое имя.

– Сударыня, – воскликнул барон, бросаясь к ногам государыни, – ваши титулы не преумножили и не умалили мою любовь; тот, кто любил баронессу Нейхаус, просит принцессу Саксонскую даровать ему счастье служить ей до конца жизни.

– Как друг, барон, как друг; все самое прекрасное, что в душе моей связано с этим понятием, я отношу к вам. Несчастья вынудили меня на время удалиться от двора, теперь я возвращаюсь. Надеюсь, вы приедете ко мне, дабы полностью насладиться правами, дарованными вам вечной и искренней дружбой, в которой вам клянется Аделаида. Вы знаете, как необходима правителям дружеская поддержка: на троне друзей встретишь редко… Поклянитесь, что в вас я всегда найду верного друга.

Едва сдерживая рвущиеся из груди рыдания и утирая слезы, несчастный молодой человек снова пал к ногам принцессы и стал уверять ее, что сердце его, принять которое она отказалась, отныне и до конца жизни ему более не принадлежит. Наконец на смену сей бурной и трогательной сцене явилось благодатное спокойствие, и Дурлах, равно как и сестра его, в дальнейшем заботились только о том, как им наилучшим образом принять знатную странницу, посланную им самой судьбой.

Проведя несколько дней в Регенсбурге, принцесса сказала Дурлаху, что ей надо ехать дальше. Барон, все еще не исцелившийся от любви, от такого ужасного известия едва не лишился чувств. Мы с содроганием встречаем известие о разлуке с любимым, а час расставания для нас подобен молнии, слепо разящей наповал. Разделяя печаль своего друга, Аделаида взяла с него обещание навестить ее в Дрездене. И странницы, по-прежнему инкогнито, причины коего нам известны, продолжили свой путь по дороге на Нюрнберг, надеясь в урочное время добраться до назначенного им места встречи.

В то время подле Нюрнберга располагался знаменитый женский монастырь ордена святого Бенедикта, основаный сестрой Бенедикта, святой Схоластикой, утвердившей в нем весьма суровый устав. Затем на время устав смягчили, но впоследствии, при святой Кларе, он вновь стал суровым, каким был в XI веке.

Снедаемая любопытством, Аделаида захотела осмотреть обитель, ибо, как сказала она с улыбкой, возможно, когда-нибудь ей самой придется в нее вступить; и она предложила спутнице своей посетить означенный монастырь. На следующий день после прибытия в Нюрнберг принцесса вместе с Батильдой сели на коней и вдвоем отправились в обитель, расположенную в глубокой долине, мрачной и дикой. В притулившейся на склоне уединенной хижине жил святой отшельник, и наши героини попросили его послужить им проводником. Святой человек согласился, но велел привязать коней возле хижины; далее они пошли пешком.

– Вы выбрали наилучшее время для посещения, сударыни, – сказал отшельник. – В эту неделю святые сестры предаются своим самым благочестивым трудам.

– Сударыня, – зашептала охваченная воспоминаниями Батильда, – что, если этот отшельник такой же негодяй, как тот, кто обманул нас, когда мы бежали из башни Шиндерса?.. Сумеем ли мы сами выбраться из этой дыры?

И, обратившись к отшельнику, она спросила:

– Скажите, святой человек, а есть ли в обители монахи-мужчины?

– Только один, он возглавляет общину тамошних сестер, – ответил отшельник. – Его зовут Урбан, ему шестьдесят лет, и он служитель Господа. Уверен, он по-доброму примет вас, и вам будет чему у него поучиться.

Не прекращая разговора, путницы спускались по отвесной тропе, заросшей вереском, дроком и колючими кустарниками, длинные ветви которых назойливо цеплялись за одежду. Так шли они два часа; наконец показалось аббатство. Окруженное плотным кольцом кипарисов, сосен и лиственниц, оно едва просматривалось с тропинки.

– Вот вы и достигли стен святой обители, – произнес отшельник. – Теперь позвольте мне удалиться, дальше я идти не могу. Позвоните, и вам откроют ворота. А когда станете возносить молитвы Господу, не забудьте помолиться и за меня.

Батильда предложила отшельнику денег, но тот отказался, заверив, что возложенное на него покаяние не позволяет ему брать плату за свой нелегкий труд.

Тем временем Аделаида позвонила в колокольчик. Выбежавшая к ним навстречу сестра тотчас бросилась к ногам принцессы.

– Кто бы вы ни были, – быстро заговорила она, – благословите меня, ибо я великая грешница.

Взволнованная, Аделаида подняла ее; монахиня затронула самые чувствительные струны души принцессы, и та словно преобразилась.

– Сестра моя, – произнесла она, – поверьте, сколь бы ни были велики прегрешения ваши, увидев ваше раскаяние, Небо простит вас… Скажите, нельзя ли посетить вашу святую обитель и отогреться у божественного огня ваших небесных душ?

– Извольте, сударыня, назвать ваше имя, – ответила монахиня, – и я пойду доложить аббатисе.

– Скажите ей, что я прибыла сюда, движимая единственным желанием проникнуться духом сего святого места, а потому имя мое ничего не значит.

– Хорошо, сударыня; я не замедлю сообщить ее ответ.

– Если эта бедная девушка считает себя великой грешницей, – заметила Батильда, – то кто же тогда мы, сударыня?

– Увы, дорогая подруга, – вздохнула Аделаида, – мы очень далеки от совершенства!

Вернувшись, сестра сказала, что сейчас монахини пребывают на молитве, поэтому аббатиса просит гостей поприсутствовать на службе, по окончании которой она сможет их принять.

Путницы последовали за своей провожатой. О, какое трогательное волнение охватило их обеих, когда они увидели, как сто коленопреклоненных дев, воздев руки к небу, хором распевали возвышенные слова молитвы, отчего казалось, что собор, внимая трудам их, приоткрывал свод свой, дабы голоса благочестивых созданий возносились непосредственно к Всевышнему. С каким пылом присоединила Аделаида голос свой к голосам монахинь, пропев вместе с ними:

–  Да будут постыжены и жестоко поражены все враги мои; да возвратятся и постыдятся мгновенно [4]4
  Пс., 6:11.


[Закрыть].

Исполняя псалом, где звучали и раскаяние, и месть, и вера, Аделаида, казалось, стала еще прекрасней. Словно устами ее пела душа самого царя-пророка, сочинившего сей псалом. Сестры, с восхищением на нее взиравшие, видели, как изменилось выражение лица ее, когда прозвучали слова раскаяния:

–  Но я открыл Тебе грех мой и не скрыл беззакония моего; я сказал: «Исповедую Господу преступления мои», и Ты снял с меня вину греха моего [5]5
  Пс., 31:5.


[Закрыть].

Все неотрывно глядели на вдохновенный лик гостьи, и всем виделся ангел, заслуживший гнев Небесный, но раскаявшийся и прошенный. Слезы наполнили прекрасные глаза Аделаиды, и монахини ощутили исходившую от нее святость, хотя именно за святостью и чистотой пришла она к ним в обитель.

Служба окончилась, и сестры стали подходить к священнику за благословением; некоторые из них, преклонив колени, каялись в недостаточном рвении при исполнении святой молитвы.

– Господь да услышит вас, дочери мои, – отвечал им священник. – Он наш отец милосердный, всегда готовый раскрыть объятия Свои навстречу раскаявшемуся грешнику и утешить его.