Текст книги "Аделаида Брауншвейгская, принцесса Саксонская"

Автор книги: Маркиз Донасьен Альфонс Франсуа де Сад

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 12 страниц)

– Что же это, сударыня?

– Надобно сообщить о наших несчастьях Бундорфу: он наверняка окажет нам полезные услуги.

– Вы правы, сударыня, но, думаю, для вас не секрет, что все письма наши перехватывают, и вряд ли хотя бы одно дошло до адресата. Подождем результатов вашего обхождения с Дурлахом, а потом начнем действовать, стараясь не подвергать себя опасности…

Тут, прервав разговор их, в комнату ворвался маркграф.

– Сударыня, вы не знаете, что значит привести в бешенство такого человека, как я, – в ярости кричал он. – Не заставляйте меня явить вам гнев свой!

– Честно говоря, сударь, – произнесла принцесса, – я не вижу ничего особенного в вашем настроении. Скажите только: по какому праву вы так со мной разговариваете?

– По праву силы, способной уничтожить все малое и ничтожное, что встает у нее на пути.

– Иначе говоря, по праву льва или медведя, способного загрызть свою жертву.

– Гм, определение не слишком приятное, но я готов с ним согласиться.

– И еще больше упадете в моих глазах.

– Кто вы такая, сударыня, чтобы сопротивляться моим ухаживаниям, вниманию, коим окружил вас я?

– Гордая и свободная женщина, зависящая только от самой себя и не нуждающаяся ни в вас, ни в ком-либо ином, и которая всегда презирала тех, кто по любому поводу готов употребить силу. Еще раз прошу вас, сударь, велите отвезти меня туда, откуда вы меня похитили, и это единственное средство заставить меня забыть о ваших проступках. Каждая минута, проведенная мною здесь, отягощает вину вашу. Пока я к вам равнодушна… Но бойтесь моей ненависти.

– Я сумею обезопасить себя от нее, – ответил маркграф и вышел, громко хлопнув дверью.

В тот вечер Аделаиде, успевшей привыкнуть ужинать вместе с маркграфом, накрыли стол у нее в комнате. Подобная перемена насторожила ее, а Батильда словами своими лишь разбередила пробудившиеся в ней опасения.

– Это зловещий признак, сударыня, – убеждала ее Батильда. – Поверьте, давайте, как обычно в тяжелую минуту, возьмем с собой все наши бумаги и приготовимся противостоять судьбе.

Настала пора отходить ко сну; прочно заперев дверь своей спальни, они не стали ложиться и с трепетом ожидали, как станут разворачиваться события. В два часа ночи раздался шум; они прислушались: шум нарастал, и вскоре множество рук забарабанили в дверь. Несмотря на прочные запоры, дверь, не выдержав натиска, с треском рухнула на пол и в комнату ворвались трое разбойников. Двое молча схватили Аделаиду и поволокли ее в коридор, а третий в это время удерживал Батильду, рвавшуюся последовать за своей госпожой.

Рыдания Батильды и вопли Аделаиды, проклятия нападавших и хлопанье дверей, ужасный вид принцессы, чьи прекрасные длинные волосы разметались по едва прикрытой разодранным платьем груди, ее ослепительно белые руки, стиснутые грязными волосатыми руками чудовищ, волочащих ее за собой, кровавые полосы на жутких физиономиях негодяев, оставленные ногтями яростно сопротивляющейся жертвы, силою влекомой по мрачному коридору, освещенному лишь бледным похоронным светом луны… Несчастная слабеет, и от зеленоватых отблесков, что время от времени озаряют лицо ее, кажется, что разбойники тащат в могилу мертвое тело…

Аделаиду втолкнули в комнату, куда не проникал ни единый луч света, и заперли на замок. Она осталась одна… Великий Боже! Что за страшные предчувствия охватили ее! В такие минуты силы полностью покидают нас, нам кажется, что нить дней наших вот-вот оборвется, и, парализуя все наши чувства, в душе звучат слова: тебя больше нет…

Осторожно обойдя помещение, принцесса наткнулась на лестницу, коя, сбегая вниз, привела ее в спальню преследователя, озаренную множеством свечей. Хозяин спальни очевидно ждал ее: подав ей руку, он подвел ее к ложу и пожелал разделить его с ней.

– Итак, горделивое создание, – надменно произнес он, – неужели и сейчас ты осмелишься сопротивляться? Кому же ты намерена молиться? Откуда надеешься получить помощь?..

– Я приду к ней на помощь! – раздался знакомый голос, и в комнату, обнажив клинок, ворвался Дурлах. – Да, это я, и я не позволю тебе, отныне недостойному именоваться моим повелителем, я не позволю тебе совершить преступление! Ты посмел оскорбить невинность, и теперь власть твоя бессильна; ты не имеешь права на эту женщину, я вырву ее из твоих ненавистных рук.

Маркграф пытался защищаться… но Дурлах оказался сильнее, и маркграф упал, призывая на помощь слуг…

– Довольно кричать, бросай оружие, – приказал ему барон. – Преступник всегда слаб, и никто не рискнет поддержать его… Я почитаю титул твой, но преступление твое вызывает у меня отвращение. Узнав о нечестивых поступках твоих, все, кто были в замке, бежали; дай и нам покинуть тебя, не чини нам препятствий; как только оскорбленное тобой невинное создание окажется вдали от тебя, дабы не бояться более твоих преступных замыслов, ты вернешь себе свободу.

И, почтительно взяв за руку Аделаиду, Дурлах обратился к ней:

– Идемте, сударыня, экипаж ждет нас, ваша верная Батильда уже заняла в нем свое место.

Затем, повернувшись к напуганному маркграфу, он сказал:

– Ты же не пытайся преследовать нас; следуя твоему примеру, я принял надлежащие меры, и при первой же попытке погони ты немедленно сам станешь ее жертвой.

Не раздумывая, Аделаида пошла за освободителем своим; как только они вместе с Дурлахом сели в экипаж, возница хлестнул лошадей, и карета покатила по дороге в Тироль, откуда беглецы намеревались отправиться в Тренто, родной город барона. Слишком взволнованные, чтобы вести беседу, все трое в молчании доехали до Инсбрука, где остановились передохнуть.

– Как я счастлив, сударыня, – проговорил барон, – что мне удалось спасти вас от страшной участи! Вам грозила потеря не только чести, но и самой жизни, ибо, разъяренный маркграф, услышав жалобы ваши, мог вас убить. К счастью, предвидя это, я сделал все, чтобы разрушить его планы и, как вы сами могли убедиться, внушить ему страх, оснований для которого, разумеется, нет никаких, кроме его нечистой совести. Простите, сударыня, если я не спросил вас, куда бы вам хотелось уехать, но признаюсь, я думал только о безопасности, как о собственной, так и о вашей, ибо там, где безопасно для меня, там не потревожат и вас. Я отвезу вас, сударыня, туда, где проживает моя семья, и там я надеюсь получить вознаграждение за ту маленькую услугу, кою вы соблаговолили принять от меня.

– О, вы, несомненно, заслужили его, сударь, – ответила Аделаида, – и воистину не стоит сомневаться, что вы получите от меня любую награду, кою я в состоянии буду вам вручить!

Но, как записано в книге судеб, несчастная принцесса Саксонская избежала одной ловушки только для того, чтобы угодить в другую, еще более опасную. Небо, беспрестанно ее преследуя, похоже, уготовило ей мир только в тиши могилы.

Выехав из Инсбрука, наши беглецы направились в Бриксен, крошечный городок в Тироле, расположенный у подножия горы Бреннер; в те времена в этих краях орудовала шайка разбойников во главе с кровожадным негодяем, проживавшим на склоне горы, обращенном в сторону Италии. И вот теплым сентябрьским вечером, часов около шести, на подъезде к горе четыре негодяя из шайки дерзкого и жестокого Кримпсера, о котором мы только что рассказали, остановили карету.

– Куда вы направляетесь? – спросил один из разбойников.

– В Бриксен, – ответил Дурлах. – И прошу вас, позвольте нам продолжить свой путь, или же мой кинжал обагрится вашей нечистой кровью, побудившей вас ступить на стезю преступления.

– Что?! Какой-то хлыщ и две жалкие женщины осмеливаются дерзить нам?! – воскликнул другой разбойник. – Давай вытащим их, свяжем и доставим к Кримпсеру, он решит, что с ними делать. А мы тем временем пошарим в их багаже.

Стащив кучера с козел, они тут же, на глазах у пленников, убили его, потом отвели в сторону карету и, прочно связав Дурлаха и обеих женщин, препроводили их к своему главарю.

– Что это за дичь такая? – спросил Кримпсер, увидев пленников.

– Эти негодяи пытались оказать нам сопротивление.

– Что ж, вы все правильно сделали, – промолвил предводитель. – У них есть деньги?

– Их вещи остались в карете, – ответил один из разбойников. – Наши товарищи обыскивают ее, а потом сообщат вам, что им удалось найти.

– Хорошо, а пока отправьте этих субъектов в темницу и посадите в одиночные камеры; если потребуется, завтра мы их убьем или отправим работать на наши шахты. А теперь пошли все прочь, сегодня мне предстоит большая работа, и сейчас я хочу отдохнуть.

Кримпсер, в чьи руки угодила принцесса Саксонская, прежде был солдатом, побывавшим на службе почти у всех правителей Германии. Не имея ни денег, ни ремесла в руках, он стал негодяем по склонности, однако в глубине души сумел сохранить присущие каждому солдату чувства верности и чести, и, возможно, требовался всего лишь подходящий случай, дабы чувства сии вновь пробудились. Но когда он стал во главе разбойной шайки, его уже никто не призывал к добродетели, а жертвы, коих приводили к нему, казались ему исключительно невзрачными, и он обходился с ними крайне жестоко.

На следующее утро Кримпсер поинтересовался о судьбе вчерашних пленников, дабы, в зависимости от того, что ему расскажут, решить, надобно их убивать или нет. Когда же разбойники ответили, что карета следовала из Бадена, Кримпсер, состоявший во вражде с маркграфом, недавно посылавшим против его шайки целое войско, велел усилить охрану пленников. Он не стал приговаривать их к смерти, полагая, что в качестве заложников они принесут ему больше пользы, ибо при случае ими можно весьма выгодно распорядиться и заодно уладить отношения с правителем Баденским, вооруженных отрядов которого он весьма опасался. Поэтому на некоторое время узников оставили в покое.

Время шло; однажды Аделаиде показалось, что донесшийся из-за стены голос принадлежит Батильде. Желая подтвердить свою догадку, она несколько раз ударила в стену.

– Это ты, Батильда? – громко спросила она.

– Да, сударыня.

– Слава Богу, я не ошиблась!

– Нет, дорогая госпожа! Это я, и я в отчаянии, что не могу заботиться о вас, ибо пребываю в заточении.

– Ах, что с нами будет, Батильда?

– Не знаю, сударыня, однако, судя по некоторым обмолвкам здешних гнусных сторожей, я полагаю, нас ждет смерть.

– А что стало с нашим несчастным освободителем?

– Мне кажется, он находится в темнице этажом ниже, но я не знаю, как можно подать ему знак.

– Как бы мне хотелось помочь ему! Но к сожалению, я вряд ли смогу что-нибудь для него сделать. При тебе ли деньги Бундорфа?

– При мне та часть денег, которую вы мне доверили.

– Моя часть тоже при мне. Разбойники вряд ли знают, что мы располагаем значительными суммами.

– Надобно и дальше держать их в неведении.

– Напротив, я уверена, что мы обязаны воспользоваться этими деньгами, дабы завоевать расположение кого-нибудь из сторожей и с его помощью бежать.

– Боюсь, сударыня, ничего не получится: узнав о деньгах, они захотят как можно скорее разделаться с нами.

– А если нас убьют раньше, чем мы попытаемся бежать?

– У меня есть предчувствие, что этого не случится.

– Разве ты не знаешь, сколь призрачны предчувствия наши? Рожденные надеждой, они сродни лжи и точно так же нас обманывают…

Скрежет ключей в замке прервал их разговор: принесли обед. Пользуясь случаем, они попытались расспросить прислужников об участи своей, и получили ответ, что вскоре тюрьма должна освободиться.Разумеется, узницы не поняли загадочного высказывания: ясность всегда претит преступлению; а под видом аллегории преступник доносит до жертв своих ложь, заставляющую их страдать еще сильнее.

– Говорят, вы убиваете людей прямо здесь, – произнесла Аделаида.

– Почему бы и нет? – пожал плечами тюремщик. – Если мы вас ограбили, значит, мы должны убить вас. Сами посудите, ведь если мы не избавимся от вас, то, очутившись на свободе, вы не станете молчать и выдадите наше убежище.

– О, какой отвратительный расчет! – возмутилась Аделаида. – Разве низкий поступок непременно должен влечь за собой отвратительное преступление?

– Мы не привыкли рассуждать! Мы действуем. Полно, полно, успокойтесь, ждать осталось недолго; мне велено носить вам обед еще три дня.

И негодяй вышел, принцесса же похолодела от ужаса.

Немедленно сообщив Батильде все, что сказал ей тюремщик, Аделаида с горечью узнала, что другой тюремщик лишь подтвердил его слова.

– Неужели ты и теперь не хочешь пустить в ход последние наши средства? – спросила Батильду принцесса.

– Нам по-прежнему грозит опасность, сударыня, но, кажется, у нас нет иного выхода; обещаю завтра же попытаться пустить их в ход.

Батильда сдержала слово. Тюремщик согласился взять деньги, но, как принято у негодяев, вместо помощи отнес деньги главарю и выдал просительницу с головой.

Батильду немедленно доставили к Кримпсеру, и тот спросил ее, почему она так поступила; девушка честно призналась, что хотела бежать, чтобы сохранить себе жизнь.

– А у тех двоих, что были с тобой, тоже есть деньги?

– Мне это неизвестно.

– Послушай, – обратился к ней Кримпсер, – от того, что ты мне сейчас расскажешь, зависит твоя жизнь. Советую говорить мне правду; не забывай, что смерть уже ждет тебя. Кто эти люди, что ехали с тобой в карете?

Напуганная Батильда простодушно поведала ему историю с маркграфом Баденским, не скрыла ни единой подробности и, разумеется, назвала имя барона Дурлаха.

– А кто эта женщина, которую влюбленный молодой человек вырвал из лап маркграфа?

Сраженная страхом, Батильда решила, что, раскрыв истину, она окажет услугу своей госпоже, и рассказала о принцессе все, что знала.

– Как! – в изумлении воскликнул Кримпсер. – Ваша госпожа – Аделаида Брауншвейгская, принцесса Саксонская?

– Да, сударь, она самая.

– Отведите эту девушку обратно в темницу, – приказал разбойник, – и через два часа явитесь за дальнейшими приказаниями. А сейчас доставьте ко мне ее госпожу.

Приказание исполнили: Аделада предстала перед Кримпсером.

– Сударыня, – начал разбойник, – извольте сесть и внимательно меня выслушать. Компаньонка ваша сказала мне, что вы – принцесса Саксонская.

– Я отругаю ее за нескромность.

– А я, сударыня, отблагодарю ее. Свирепейший лев на арене Рима пощадил того, кому был обязан жизнью: я не хочу перещеголять в жестокости хищника и не отправлю на смерть дочь герцога, спасшего мне жизнь. В юности, когда я имел честь служить в Брауншвейге, в гвардии вашего батюшки, я совершил дурной поступок, заслуживавший сурового наказания, но августейший батюшка ваш помиловал меня, взяв с меня обещание исправиться. Обещания я не сдержал, однако признательность за его доброту по-прежнему жива в моем сердце, и я счастлив, что мне представился случай это доказать. Вы свободны, сударыня, а когда увидите вашего батюшку, в знак благодарности расскажите ему обо мне: иной благодарности мне не надобно. Вот бумаги, которые были с собой у компаньонки вашей. Мои разбойники проводят вас до границы Венецианского государства: у меня есть все основания просить вас отправиться именно туда. Что же касается барона Дурлаха, я вряд ли смогу отпустить его вместе с вами.

И Кримпсер объяснил, почему и зачем он вынужден задержать Дурлаха: барон останется у него в качестве заложника.

– Но, сударь, – промолвила Аделаида, – если вы решите выдать его повелителю Баварии, вы обречете его на верную смерть.

– Не бойтесь, – ответил главарь разбойников, – я отвечаю за его жизнь.

– Но по крайней мере, вы передадите ему мои живейшие сожаления, что я не могу быть более ему полезна?

– Даю вам слово, сударыня; только что я доказал вам, что сердцу моему не чуждо чувство признательности. Вы признательны Дурлаху, и я с удовольствием оплачу ваш долг, сожалея, что не могу сделать большего для столь прекрасной и достойной уважения принцессы, отца которой я буду чтить до конца дней своих.

Вошел старший помощник Кримпсера, и главарь поручил ему Аделаиду. Помощник вместе с принцессой и Батильдой сел в карету, специально доставленную из Бриксена, и, сопровождаемый эскортом, экипаж покатил к границе Венецианского государства. Доверяя своему помощнику обеих дам, Кримпсер сурово приказал ему не делать остановок нигде, кроме Падуи.

Прибыв в Падую, женщины вышли из кареты, и помощник Кримпсера спросил, хотят ли они, чтобы он и дальше сопровождал их. Дамы ответили, что нет, и, щедро вознаградив провожатого, отпустили его на все четыре стороны. Довольные, что они наконец одни и в безопасности, они решили немного отдохнуть и отправились осматривать город, где прежде не бывали.

Падуя, основанная Антенором четырьмя столетиями раньше Рима, в то время уже славилась своими учеными заведениями и блестящими наставниками. Расположенный в красивейшей долине, орошаемой двумя реками, город являл собой место спокойное и приятное для пребывания, и дамы полагали, что могут беспрепятственно провести в нем несколько дней. Потом они намеревались нанять лодку и среди восхитительных пейзажей проплыть по каналу Бренты до самой Венеции.

Хотя Венеция в ту пору насчитывала всего три сотни лет и была далека от великолепия, коего она достигнет несколько веков спустя, тем не менее уже и тогда город являл собой весьма живописное зрелище.

Когда пребываешь в Венецию по каналу Бренты, издалека город напоминает не столько поселение, сколько стоящий на рейде флот. Здесь, на болотистых островках Адриатического залива, в середине VII века, спасаясь от ярости грабивших Италию готов, нашли пристанище несколько семейств из Падуи; они и основали сей необычный город, решив, что он станет пристанищем для их соотечественников, кои будут им править. Провозгласив территорию лагуны, именуемой Риальто, свободной и независимой, они быстро удвоили население тамошних островков, ибо туда устремились все, кому удалось спастись от зверств воинов Аттилы; свобода торговли, дарованная жителям лагуны, также много способствовала процветанию начинаний падуанцев.

Сначала каждый из островков имел собственного правителя. Затем, договорившись, они сбросили иго Падуи, как в наше время англо-американцы избавились от ига своей матери-родины. Ибо верно сказано: люди не меняются, а потому потомкам всегда приходится решать одни и те же вопросы.

Закрепив свои завоевания и свою неблагодарность поддержкой Пап и императоров, новые венецианцы, гордясь собственным могуществом, преобразовали маленькие владения в единую республику во главе с дожем.

Вскоре и дожи, и те, кто их выбрал, превратились в независимых деспотов. Они стали назначать себе преемников и настолько расширили власть свою, что республике, дабы сдержать их амбиции, пришлось создать совет, получивший от сената право в случае необходимости смещать их, равно как и назначать пожизненно. Наконец, гордые островитяне добились разрешения чеканить собственную монету: в 950 году король Беренгарий II даровал им такое право. В уплату за это право им назначили ежегодно вручать правителю Италии золотой покров; однако вскоре они сумели освободиться от этой дани. В середине X века дожи приняли титул герцогов Далматинских; постепенно величие Венеции настолько возросло, что корабли ее во множестве бороздили воды всех морей, в то время как многие народы Европы, а особенно Германия, ближайшая соседка Венеции, томились во мраке невежества и варварства.

В те времена набережные Риальто еще не застроили великолепными домами, где с охотой принимают путешественников, тем не менее чужестранцам, посещавшим владычицу морей в пору ее детства, без труда находили вполне удобные жилища. Под гостеприимным кровом одной из венецианских гостиниц и остановилась принцесса Саксонская вместе с верной своей спутницей.

Прежде всего принцесса решила узнать, где проживает самый почтенный купец в Венеции: она намеревалась воспользоваться векселем Бундорфа, чтобы получить необходимые для безбедной жизни деньги и заодно завязать полезные знакомства. Ей указали на богатого арматора, синьора Бьянки. Хозяин гостиницы лично отправился к арматору и, отрекомендовав ему баронессу Нейхаус, попросил назначить день и час, когда дама сия могла бы посетить его.

Бьянки незамедлительно отправился к Аделаиде лично, и та предъявила ему вексель. Любезный и воспитанный, арматор заверил баронессу, что не только касса его, но и он сам к ее услугам, и пообещал познакомить ее со всеми развлечениями, что предоставляет путешественникам Венеция. А дабы не быть голословным, пригласил ее на ассамблею, где собиралось самое изысканное общество, украшением коего, без сомнения, должна была стать очаровательная баронесса. С природным изяществом и достоинством, подобающим ее рангу, принцесса обещала посетить ассамблею и согласилась – как только начнет выходить – прибыть к арматору на обед.

Синьор Бьянки отбыл, а дамы, успокоившись и освежившись, предались размышлениям.

– Главарь разбойников оказался вполне порядочным человеком: кто мог представить себе, что в нем столько благородства? Скитаясь по миру, я вижу, как страсти дурно влияют на людские души, размышления же, напротив, влекут их к добру; когда же человек хочет остаться самим собой, он непременно склоняется к добродетели.

– Но разве можем мы совладать с нашими страстями, если мы с ними родились?

– Именно так рассуждает тот, кто следует на поводу у своих страстей. Дорогая Батильда, хотя мы действительно рождаемся вместе с нашими страстями, не стоит придавать им большого значения; они чужды природе нашей, ибо дают о себе знать только в определенные периоды нашей жизни; детству они неведомы, а старости чужды.

– Если это так, тогда почему бы, призвав на помощь достойное воспитание, не истребить их сразу, как только они поднимут голову? Почему бы не подавить их в зародыше, чтобы мы воспринимали их так, как воспринимаем в сорок лет? Почему бы сразу не достичь спокойствия, кое рано или поздно приходит на смену страстям?

– Это было бы возможно, если бы с помощью воспитания мы могли заранее выявить наши страсти; к несчастью, мы ощущаем вредное их воздействие, только когда они начинают разрушать нас; поначалу же они обманчивы и соблазнительны.

– И все же, сударыня, мне кажется, нельзя утверждать, что, поразмыслив хорошенько, человек сумеет совладать со своими страстями.

– Ты права, таких сильных личностей очень мало; я всего лишь напомнила об одном из способов самоусовершенствования, забыв сказать, что результатов достигают очень редко. Размышляя о мотивах многих добродетельных поступков, часто приходишь к печальному выводу, что в основе их лежит эгоизм.

– Понимаю; значит, эгоизм лежит и в основе поступка Кримпсера.

– Нет, мне кажется, в этом случае основную роль сыграло чувство признательности. Возвращаясь же к страстям, хочу добавить, что они гораздо реже посещают нас, когда души наши открыты добродетельным чувствам. Жестокий Кримпсер, для которого ничего не стоит совершить преступление, являет нам пример того, что даже самые разнузданные страсти не исключают великодушных порывов.

– Ах, – воскликнула Батильда, – как было бы хорошо, если бы он простер свою признательность и на Дурлаха и вернул ему свободу!

– Я безутешна, вспоминая отказ его, – ответила принцесса. – Но Кримпсер не только обещал сохранить ему жизнь: он позволил ему надеяться, что, как только я смогу открыто отблагодарить барона за оказанные мне услуги, ему дозволят отбыть в Тюрингию, и он сможет явиться туда, куда я укажу.

Через два или даже три месяца положение наших беглянок нисколько не изменилось, а потому нам совершенно нечем удовлетворить любопытство охочего до событий читателя; мы лишь можем сообщить ему, что, пользуясь наступившим для них покоем, дамы решили насладиться Венецией и полюбоваться этим величественным городом. У нас же появилось время вернуться к злосчастному Фридриху, коего Аделаида полагала первопричиной всех случившихся с ней бед.