Текст книги "Аделаида Брауншвейгская, принцесса Саксонская"

Автор книги: Маркиз Донасьен Альфонс Франсуа де Сад

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 12 страниц)

– Это счастье лишь подогревает желание никогда с вами не расставаться.

– Вы знаете, что это невозможно; сама мысль об этом является преступной.

– Мне кажется, граф полагает иначе.

– Значит, он сообщил вам нечто, отчего у вас появилась надежда?

– Еще нет, но я вижу, как он постоянно хлопочет о том, что более всего интересует нас.

– Ах, милый друг, не будем думать о том, о чем потом придется горько сожалеть; чувства, кои скрывать мы не в силах, сами по себе являются преступными.

– Я не вижу в них никакого преступления; разве вы не полюбили меня раньше, чем познакомились с тем, кто сегодня омрачает ваше счастье?

– Только эта мысль и успокаивает мою совесть; я часто призываю ее на помощь; но еще чаше я прогоняю ее, ибо при виде вас я забываю обо всем…

– Милая, нежная моя подруга, почему Небо не предназначило нас друг для друга?.. Ах, кто знает, что оно нам приготовило…

– Увы, рок судьбы тяготеет над нами, счастье наше идет бок о бок с преступлением.

– В таком случае, Аделаида, нам надо расстаться; не стоит совершать проступка, способного омрачить всю твою жизнь.

– Вот, – произнесла принцесса, кладя ладонь на грудь маркиза там, где билось его сердце, – вот алтарь, на котором я клянусь любить тебя всю жизнь.

– Тогда позвольте мне, – воскликнул маркиз, – подкрепить эту клятву моей собственной, запечатлев поцелуй на руке, коей я столь тщетно добиваюсь! И да погибнет нарушитель сей священной клятвы…

И пылкий влюбленный, нежно сжимая пальчики возлюбленной, в залог вечной верности запечатлел на прекрасной руке принцессы долгий страстный поцелуй.

ГЛАВА VIII

Желая облегчить сердечную печаль, принц Саксонский послал за маркизом Тюрингским.

– Дорогой кузен, – начал он, – вы видите перед собой несчастнейшего из людей. Я отыскал жену, но обрек себя на муку до конца жизни. Как я был бы счастлив, если бы она осталась в отцовском доме, если бы вы никогда не привозили ее сюда! Она вот-вот сделает позор свой достоянием общества: в ответ на мои упреки она не оправдывается, а лишь краснеет, и искренность ее, единственная оставшаяся у нее добродетель, только преумножает терзания мои.

– Но где доказательства вины ее, в чем вы ее подозреваете? – спросил маркиз.

– Когда я спрашиваю, сумела ли она соблюсти честь свою, она смущается и умолкает.

– Ах, государь, где тут доказательство измены? Неужели вы не знаете, что выяснение отношений всегда заставляет женщину краснеть? Ни одна женщина, услышав подобные обвинения, не сумеет сохранить хладнокровие! Если в свое время у вас действительно имелись подозрения относительно молодого Кауница, то кого вы подозреваете сегодня?.. Послушайте, принц, что я вам скажу: вы сами придумали себе неприятности, они существуют исключительно в вашем воображении. Отбросьте заблуждения, порожденные мнительностью, и вы станете счастливейшим из людей.

– Я настроен не столь радужно, как вы, – отвечал принц, – и сомневаюсь в невиновности Кауница… В конце концов, что понесло его в дальний угол сада? Но даже если предположить, что в тот день Аделаида не совершила никаких ошибок, разве можно простить ей побег из Торгау, куда ее отослали по моему приказу? Презрев приказ мой, она бежала, странствовала по Германии, становясь любовницей то маркграфа, то бандитского главаря, то какого-то заговорщика… Разве можно оправдать всю череду измен ее? А когда я ее спрашиваю, она смущается и преступно молчит! Нет, друг мой, ей никогда не удастся оправдаться!

– Поверьте, принц, – отвечал маркиз Тюрингский, – ваша честь мне столь же дорога, как и моя собственная, а потому я собрал все возможные сведения, касающиеся скитаний Аделаиды. Батильда мне все рассказала. Девушка эта, неспособная на ложь, заверила меня, что в поведении супруги вашей невозможно отыскать ничего предосудительного. Во время скитаний своих и вплоть до дня сегодняшнего она ни разу не оступилась, следовательно, вам не в чем ее упрекнуть. Что же касается смущения, в кое повергают ее ваши расспросы, то, как я уже сказал, причиной тому женская застенчивость: если бы она, выслушав вас, дерзко все отрицала, я бы усомнился в ее скромности. Поэтому прогоните ваши химеры, отриньте их навсегда и более не терзайте самую прекрасную и самую несчастную из женщин.

Возможно, это объяснение и успокоило бы Фридриха, если бы Мерсбург, именно его и опасавшийся, не поторопился вновь напустить в душу принца змей ревности.

Когда Фридрих рассказал графу о том, какое спокойствие снизошло на него после разговора с кузеном, Мерсбург промолвил:

– Разумеется, меня это не удивляет, ибо, будучи виновником преступного поведения жены вашей, он как никто иной заинтересован в том, чтобы вы признали ее невиновной.

– Людвиг соблазнил мою жену!.. О нет, это невозможно!

– Принц, я все разведал: хотя он и привез вам в жены дочь герцога Брауншвейгского, он сам мечтал стать ее супругом. Желание сие было обоюдно, а потому все, что случилось, является последствием сговора. Вас ввел в заблуждение Кауниц, случайно оказавшийся возле вольера, поэтому ни пожар в Торгау, ни последующее бегство супруги вашей, ни странствия, в которые она подалась, желая избежать вашего гнева, вы не сумели связать с именем любовника ее. Меж тем даже Батильда, сопровождавшая ее во всех непристойных похождениях, была нанята вашим кузеном с полного согласия вашей преступной супруги.

– Сударь, – взревел Фридрих, закипая от гнева, – вы жизнью ответите за это обвинение! Добудьте мне доказательства, и я осыплю вас благодеяниями; но если вы меня обманываете, вас ждет эшафот.

– Не ожидал я, государь, что сообщение мое будет встречено угрозами, однако я подчиняюсь всем вашим требованиям. Да будет вам известно, что сегодня вечером влюбленные договорились встретиться возле рокового вольера, где они встречались прежде; приходите туда, и, если окажется, что я вас обманул, вот грудь моя: пронзите ее своим мечом.

Нетрудно представить себе, что негодяй все устроил так, как требовал коварный замысел его.

Прежде всего следовало сменить место встреч Аделаиды и маркиза Тюрингского, кои после возвращения принцессы обычно беседовали у нее в апартаментах. Но Мерсбург заявил, что это опасно и предложил устроить свидание, как и прежде, возле вольера; ничего не заподозрив, влюбленные согласились, посчитав, что на прежнем месте наверняка будет более безопасно. И, как следствие, на следующий день, ближе к закату, маркиз Тюрингский примчался к вольеру, где ожидала его принцесса. Едва завидев ее, он бросился на колени и принялся умолять дать ему обещание, что если она потеряет супруга, то отдаст свою руку только ему одному.

Неосторожно дав требуемое от нее преступное обещание, Аделаида скрепила его пламенным поцелуем… О, бесценный залог чистой любви, увы, от вашего огня уже запылал факел фурий!

– Предатель! – взревел Фридрих, бросаясь на маркиза. – Иди, иди сюда и собственной рукой положи конец дням того, чьей смерти с таким нетерпением ты ждешь!.. Иди же, убей меня и разруби узы, омрачающие твое счастье! О, почему я не разглядел истинное лицо твое, почему не убил в объятиях несчастной, развращенной твоей недостойной лестью? Почему не скрепил клятву вашу потоками крови, текущей в ваших жилах? Но нет, я этого не сделаю, ибо тогда нечестивые души ваши, покинув мир сей, сольются воедино, а я не намерен даровать вам такое удовольствия. Я отомщу за честь свою, и мстить буду на поле брани. Приди же, Людвиг, и найди там смерть или возлюбленную! А если смерть суждена мне, то исполни последний приказ мой: собственными руками вырви из груди моей сердце и каждый день показывай его неверной моей супруге.

– Что ж, повелитель, вперед, – с гордым видом воскликнул отважный соперник Фридриха, – на бой, на поле брани! Я следую за вами: пусть на меня одного падет ваш гнев. Аделаида чиста, и я готов предоставить вам сколько угодно доказательств. Назначайте время и место, и я докажу, что тот, кому вы сочли достойным доверить бразды правления, столь же достоин скрестить с вами оружие.

Соперники расстались. Аделаида лишилась чувств, и Фридрих распорядился унести ее; в ожидании поединка каждый удалился к себе.

– О Мерсбург, – проговорил Фридрих, увидев своего коварного друга, – какую страшную услугу вы мне оказали! За все время вы оказали мне немало услуг, но это самая жестокая!

– Государь, – ответил граф, – я не мог долее смотреть, как вас осыпают оскорблениями; все, что я сделал для вас, я делал по велению чести и дружбы!

– Ах, друг мой, какой ужасной оказалась истина! Скажите, что мне теперь делать с несчастной моей супругой?

– Пока вы не можете ничего предпринять, – ответил граф, – исход поединка решит ее участь. Если, к несчастью, для вас он завершится плачевно, тот, кто займет ваше место, избавит ее от наказания. Но как бы ни хотелось вам наказать ее, даже если вы победите, политические интересы подсказывают вам помиловать ее. Как я уже сказал, иное решение поссорит вас с ее отцом, а вы знаете, почему сейчас нельзя разрывать этот союз. И не забывайте: воинская удача зыбка, ей часто повелевает случай, а не справедливость, следовательно, вам надобно назначить преемника, дабы сохранить спокойствие среди ваших подданных.

– Я думал об этом, – произнес Фридрих, – и вот что я скажу: в случае моей гибели бразды правления перейдут к моей супруге. Надеюсь, мое великодушие растрогает ее, и, быть может, несколько слезинок из прекрасных глаз ее оросят крышку моего гроба. В том же завещании я повелю ей взять в супруги моего самого лучшего друга… да, тебя, Мерсбург, и, полагаю, ты уже об этом догадался.

– Нет, государь, это невозможно: если Аделаида любит маркиза Тюрингского, значит, преемником вашим следует назначить его.

– Мое великодушие не простирается столь далеко. Если я готов увидеть в жене своей честную женщину, то на Людвига я могу смотреть только как на предателя.

– Как вам будет угодно! Тогда пусть завещание ваше гласит, что регентша вправе отдать свою руку тому, кого она сочтет достойным трона.

– Согласен!

Завещание, составленное согласно требованиям тогдашнего времени, приобрело свою неумолимую силу; Фридрих подписал его и стал готовиться к поединку.

На следующее утро после вызова Мерсбург явился к принцессе.

– Сударыня, – начал он, – событие, к коему прикованы взоры всей Саксонии, без сомнения, станет для вас началом новой жизни.

– Ужасной жизни, сударь, ужасной и мучительной для моего сердца! Ибо сегодняшний день лишит меня либо супруга, либо возлюбленного.

Тут Мерсбург поведал ей содержание завещания.

– Ах, – воскликнула Аделаида, – как смогу я править, если супруг погибнет от руки маркиза Тюрингского! Как смогу остаться на троне, если возлюбленный мой падет от руки супруга!.. Ах, я не знаю, что мне делать!

– Интересы государства обязывают вас исполнить волю супруга, изложенную в завещании. В случае своей гибели государь желает, чтобы вы вышли замуж, выбрав себе достойного супруга, способного облегчить вам бремя правления. Вы можете остановить свой выбор на маркизе или любом другом, на кого упадет ваш взор.

– Но, сударь, что на этот раз стало причиной несчастий, обрушившихся на мою голову?

– Ваша неосмотрительность, сударыня… неосторожность, кою я тотчас устранил бы, если бы имел возможность повидаться с вами. Кто-то из пажей прогуливался возле вольера; увидев вас, он помчался к принцу и все ему рассказал; мгновенно пробудившаяся ревность заставила супруга вашего отправиться на место свидания. Если бы вы, сударыня, больше мне доверяли, несчастья можно было бы избежать; но вы всегда были ко мне справедливы, и вот результат ваших необоснованных опасений.

– Поверьте, дорогой граф, я нисколько не заслуживаю подобного упрека: ведь завтра вы, возможно, останетесь моим единственным другом.

– И вдобавок самым искренним, сударыня!

Вот запели трубы, и на арену вышли герольды. Соперники заверили Мерсбурга, назначенного распорядителем поединка, что дело их правое и отступать они не намерены. Оруженосцы тщательно проверили оружие участников поединка, и всадники выехали на ристалище, куда уже бросили перчатку.

Прозвучал сигнал к бою, и облаченные в доспехи соперники, пришпорив коней, понеслись друг на друга, выставив вперед копья и прикрываясь щитами. Бой был долгим: сталь звенела о сталь, от щитов летели искры. Однако в доспехах Фридриха оказался изъян, и, не выдержав удара копья противника, принц вылетел из седла и, упав на арену, обагрил ее своей кровью.

Немедленно спешившись, маркиз Тюрингский подбежал к поверженному противнику и попытался помочь ему, но напрасно. Оплакивая лавры, кои он не намеревался пожинать, он тем не менее решил возложить их к стопам возлюбленной своей. Однако отыскать принцессу составило великого труда; запершись у себя, она с трепетом ожидала исхода битвы, чреватого для нее единственно лишь слезами.

– Принцесса, – обратился к ней маркиз Тюрингский, когда Аделаида покинула убежище свое, – никогда еще победа не была для меня столь печальной, ведь теперь для вас я навсегда останусь убийцей вашего супруга. Поэтому я более не вправе претендовать на вашу руку.

– Сударь, – отвечала Аделаида, – вы правы, эта злосчастная победа навсегда воздвигла между нами непреодолимую преграду; и тем не менее вы сохранили мое уважение. Завещание супруга моего передает мне трон, однако он по праву должен принадлежать вам. Привыкнув смотреть на вас как на своего правителя, саксонцы будут рады снова увидеть у вас в руках скипетр, который вы столь часто украшали лаврами. Так примите же его, сударь, вы его достойны, и навсегда забудьте несчастную женщину, не посмевшую разделить с вами трон, ибо это преступное желание зародилось в ней без всякого на то права, в результате чего супруг ее пал от руки вашей. Взойдите на трон, сударь, он принадлежит вам, и не отдавайте его никому. А если душа ваша, направив полет свой к душе моей, принадлежащей вам навеки, обнаружит в ней еще не угасший пламень страсти, не усугубляйте ее страдания, укоряя ее за то, что она принесла в жертву и преступную любовь, и себя самое… Правьте, сударь… а я стану плакать; мы оба исполнили свой долг, и счастье это сознавать неизмеримо выше любых соблазнов мира сего.

С этими словами принцесса вернулась к себя в апартаменты. Людвиг хотел удержать ее, бросился к ногам ее… напрасно… она ушла.

На следующий день Аделаида созвала правителей всех подчиненных ей земель. В последний раз украсив себя королевскими регалиями, она явилась на ассамблею и властным тоном торжественно произнесла:

– Великодушные и почтенные представители нации, случилось горестное событие, достойное найти свое место в анналах. Мы все сожалеем об утрате государя, коего вы любили, словно родного отца, а я почитала как самого мудрого и добродетельного супруга. Назначив меня исполнителем воли своей, он поручил мне позаботиться, чтобы на трон взошел тот, кого и вы, и я сочтем наиболее достойным его преемником. Сам же он пожелал увидеть на своем месте маркиза Тюрингского, сумевшего, пока супруг мой странствовал, не только привести вас к победам на поле брани, но и успешно управлять государством, а потому я утверждаю, что он единственный, кто может занять место Фридриха. Но, назначая маркиза Тюрингского его преемником, я не могу представить вам его как своего супруга. Фридрих пал от его руки, и кровь его навсегда разлучила меня с маркизом. Злосчастные ошибки маркиза Тюрингского, к несчастью, слишком тесно связаны с моими собственными, а потому у меня нет иного выхода, как навсегда удалиться в монастырь.

И, сняв с себя все королевские регалии, она сказала:

– Полагаю, господа, будет лучше, если вам я вручу знаки своего королевского отличия. Я оставляю их в Тюрингии, дабы их передали той, кого новый правитель сочтет достойной разделить с ним трон. Я не вправе надеяться остаться в памяти людской, но если и новый правитель, и вы, почтенные саксонцы, иногда будете вспоминать обо мне, то, произнося имя той, кто когда-то была вам дорога, скажите: «Она жила ради нашего счастья и пожертвовала собой ради чести».

Из глаз собравшихся потоком хлынули слезы, и все на разные голоса стали уговаривать принцессу, неизмеримо возвысившуюся поступком своим в глазах собравшихся, занять трон. Но Аделаида слушала только свою совесть: она решила удалиться от мира и покинула собрание.

Оказавшись в окружении саксонской знати, маркиз Тюрингский вынужден был немедленно заняться неотложными государственными делам.

На следующий день его короновали.

Разъяренный Мерсбург, видя, как все злодеяния его оказались напрасны, как план его захватить трон рушится и сводится на нет, решился на последнее преступление. Не в силах долее с завистью наблюдать, как успешно управляет Саксонией его соперник, он организовал заговор с целью погубить маркиза Тюрингского. Однако тот не погиб и, раскрыв заговор, велел схватить Мерсбурга и доставить его на суд пэров, чтобы те вынесли ему приговор. Граф признался во всех совершенных им преступлениях; вот его признания:

– Если самая страстная любовь может служить оправданием самым черным злодеяниям, значит, я заслужил капельку сожаления со стороны тех, от кого прежде требовал почтения. Я ни на что не надеюсь, ничего не жду, кроме смерти: я заслужил ее. Но прежде выслушайте меня. Страсть, подобная той, что владеет мной сегодня, заставила меня совершить свое первое преступление: вам известно об ужасной кончине госпожи Кауниц. Ее отказ уязвил меня, оскорбил мое самолюбие, и я велел отравить ее. Гнев мой пал и на ее сына; пожелав скомпрометировать принцессу, чей образ прочно занял место в моем сердце, я решил возбудить ревность и у возлюбленного ее, и у ее супруга. Кинжал Фридриха, готовый пронзить грудь любовника Аделаиды, я направил в грудь юного Кауница. Я постоянно разжигал ревность принца Саксонского, желая обратить себе на пользу горестную гибель его, кою я сам и подготовил. Поединок, из которого маркиз Тюрингский вышел победителем, замыслен был мною давно; уверенный в победе маркиза, я, таким образом, устранял одного из конкурентов, полагая, что потом не менее удачно отделаюсь и от другого; все интриги мои плелись исключительно ради этой цели. Заточение принцессы в крепость Торгау не входило в мои планы: я всего лишь хотел подтолкнуть ее к бесчестным поступкам, дабы унизить ее в глазах супруга. Расставляя ловушки, куда она каждый раз попадала, я сделал ее несчастной; вдобавок со стороны она каждый раз казалась виновной. Но сама она не оступилась ни разу, поэтому, чтобы доказать ее неспособность править и занимать трон, достойный принадлежать только тому, кто непричастен к ее похождениям, мне пришлось заставить ее покинуть Торгау. А так как на обольщения она не поддавалась, я велел поджечь крепость. При выезде из моего замка, куда она согласилась приехать, ибо почитала его убежищем, я велел Шиндерсу, разбойнику, состоящему у меня в услужении, схватить ее. Бежав из потайной башни, она угодила в застенки тайного трибунала, откуда ей вряд ли удалось бы бежать, если бы не помощь отца Батильды, оказавшегося в числе судей этого трибунала, о чем мне было неведомо. Я удалил от трона Фридриха, убедив его передать бразды правления маркизу Тюрингскому, над коим я приобрел власть, став поверенным его сердечных тайн. Новые смуты в Саксонии также явились результатом моих интриг при дворе императора Генриха. Когда Фридрих пожелал вернуться и вновь взять власть в свои руки, я велел императорским стражникам схватить его и заточить в крепость Альтенбург. Там я держал его до тех пор, пока не вовлек супругу его в очередные опасные испытания, выгодные как для любви моей, так и для моего честолюбия, ибо, споткнувшись, принцесса становилась недостойной ни трона, ни маркиза Тюрингского, ее возлюбленного, а следовательно, открывала путь к трону мне. Преследуя все те же цели, я возбудил в маркграфе Баденском любовь к Аделаиде, а потом бросил ее в лапы разбойника с горы Бреннер. Я опутал ее невидимой паутиной забот своих, моими стараниями она оказалась втянутой в заговор Контарино. В отчаянии, что мне не удалось овладеть ею, я решил оставить ее в Венеции до тех пор, пока сам не сяду на трон Саксонии, полагая, что потом смогу потребовать венецианцев вернуть ее мне. Нагромождая вымышленную гору ошибок и оплошностей принцессы, я старался убедить в ее беспутстве не только ее супруга, но и всю Саксонию. Фридрих получал тревожные известия то от Кримпсера, то от так называемого некроманта, услугами коего я воспользовался, чтобы окончательно смутить принца, к которому я всевозможными способами старался подорвать доверие народа… Наконец, я устроил свидание Аделаиды с маркизом Тюрингским и сообщил о нем Фридриху, уверенный, что засим последует поединок, но прежде будет составлено завещание, содержание коего я также предвидел. Благородство и великодушие Аделаиды расстроило мои планы, и, чтобы добиться цели, у меня остался только кинжал заговорщика. Заговор, потрясший трон моего соперника, доказывает, что ради собственной выгоды я готов на любое преступление. Небо справедливо; Людвиг Тюрингский на троне, а меня ждет эшафот, где прольется моя кровь. И пусть история моя не сохранится для потомков, ибо последующие поколения должны находить в прошлом только добродетельные примеры, следы же бесчестья надобно уничтожать навсегда.

Мерсбурга приговорили к смерти; впрочем, он сам себе вынес смертный приговор. Казнили его на глазах у жителей города Дрездена, и его кровь укрепила основы трона маркиза Тюрингского; всю свою долгую жизнь маркиз трудился ради счастья жителей Саксонии.

Известие о казни Мерсбурга ускорило решение Аделаиды уйти в монастырь. Питая глубокую признательность к Батильде и барону Дурлаху, свои последние распоряжения она сделала в их пользу. Нынешнего же властелина она попросила отпустить ей долги сердечные. И с бесконечной деликатностью и щедростью Людвиг Тюрингский исполнил последнюю просьбу женщины, которую любил по-прежнему и чей образ хранил в сердце своем до последнего вздоха.

В подтверждение исполнения всех предписаний Аделаиды он отправил ей письмо, подписав его собственной кровью. Поцеловав подпись, Аделаида спрятала письмо на груди и пешком в одиночестве отправилась в святую обитель, кою посетила она в конце странствий своих.

– Я возвращаюсь к вам, святой отец, – сказана она отцу Урбану, целуя ему руку. – Видите, я сдержала свое обещание.

Через несколько дней она объявила о своем желании принять постриг и попросила у аббатисы дозволения самой устроить убранство церкви, где пройдет обряд пострижения… Аббатиса согласилась.

По приказу Аделаиды церковь затянули черным и отворили могилу принцессы Саксонской, разместив вокруг не менее двух десятков горящих лампад и поставив напротив сиденье из черного дерева.

Сестры украсили боковые приделы. Затем, встав друг за другом, они во главе с отцом Урбаном и настоятельницей выстроились по обеим сторонам главного алтаря… Пробило полночь.

Звон монастырских колоколов, горестный, словно безутешный плач, известил небо о начале жертвоприношения. Распростершись на полу, святые отшельницы негромко затянули «de profundis»…Казалось, эти мрачные приглушенные голоса, исторгнутые могилой, в последний раз обращаются к Предвечному, стремясь донести до него священные строки пророка: «Из глубины взываю к тебе, Господи. Господи, услышь голос мой» [7]7
  Пс., 129:1,2.


[Закрыть]. Затем монахини поднялись и, скрестив на груди руки, принялись внимать речам, что произносила Аделаида.

– Слушайте меня, святые жены, – начала принцесса Саксонская, – жены, коим уже отведено место на небесах: никогда не сожалейте о данном вами обете, навечно отделившем вас от мира, где всюду подстерегают нас западни, каждодневно сулящие нам погибель. Уроните чистую слезу вашу, глядя на несчастную жертву коварных этих ловушек! Ах, разве грозили бы мне опасности без счета, разве были бы пути мои усеяны шипами, если бы с ранних лет довелось мне разделить с вами труды ваши и молитвы? Что нашла я среди людей, погрязших в нечестии? Ложь и коварство, предательство и низость, тревоги и терзания. Редкие минуты радости, озарившие жизнь мою, лишь ярче высветили пропасть, куда лживые слова нечестивцев подталкивали меня. Ах, дорогие сестры! В этом коварном мире не можем мы в простоте сохранить чистоту души своей. Кажется, даже воздух его источает яд, а потому, живя в миру, мы развращаемся и катимся в бездну вместе со всеми обитателями его. Живя бок о бок с мирянами, нам приходится постоянно притворяться или мириться с тем, что нас обманывают, и, сетуя на слабость свою, либо плакать вместе с добродетелью, либо краснеть вместе с пороком. Но стоит ли жить в опасном сем бездействии? Ведь бездействие сродни презрению. А если вы оказали сопротивление буре? Тогда вы получаете место в первом ряду; в противном случае вы довольствуетесь вторым рядом; но в первом над вами занесен кинжал, а во втором вас ожидают цепи… Так где же счастье? Там, – продолжала Аделаида, указывая на могилу, – и только там кончаются несчастья наши и наступает счастье: на земле счастья нет. Несчастливый мечтает о счастье, но никогда не обретает его; тот, кто мнит себя счастливым, теряет свое счастье в ту минуту, когда начинает понимать, каким оно должно быть. Так признаем же, сестры, что единственной радостью, доступной нам в этом мире, является отсутствие несчастья. Так захотел Господь, дабы показать нам, что Он один является источником всех благ, а потому только в лоне Его человек обретает надежду отыскать счастье. Так возблагодарим же Его за те радости, кои Он дозволяет нам в этом мире, и не станем требовать большего. Нет, повторяю я, нет счастья в жизни, обрести счастье мы можем только в могиле, ибо только там мы перестаем вдыхать яд аспидов, каждодневно нас терзающих. Дорогие мои сестры, я твердо решила избавиться от пороков мирской жизни и добровольно принимаю постриг.

Тут к ней приблизилась аббатиса и, облачив ее в одежды ордена, покрыла голову священным платом, соединившим ее с Богом и навсегда отдалившим от мира святостью принятого ею сана.

С этого дня сестра Аделаида стала выполнять обязанности по монастырю и подчиняться правилам устава, слывшим самыми суровыми в христианской Европе. Гордыня ее уступила место кротости и добродетели. Всегда первая в церкви, самая пламенная в молитве, самая хлопотливая в работах по дому, она быстро стала примером для тех, кого почитала за образец.

Насильственно сломленная гордыня, суровый образ жизни и волею подавленные чувства, по-прежнему пылавшие в тайниках души ее, изнурительные посты и долгие коленопреклонения на холодном полу вскоре подорвали ее здоровье: чахотка ослабила все ее члены…

Ее уговаривали принять целительные средства, но она отказывалась.

– Отец мой, – сказала она Урбану, принесшему ей лекарства, – я пришла в дом к вам не для того, чтобы жить, а для того, чтобы научиться, как поскорее умереть. Желанный миг настал, и сердце мое преисполнено небесной радостью… Предоставьте же мне бестрепетно вкусить его: я давно и страстно мечтаю приблизиться к вратам царства небесного. Господь милосерд и не будет ко мне слишком суров. Ах, как презираю я собственные суетные желания, привязывающие меня к земле! Присоединяя свой слабый голос к голосам ангелов, я надеюсь донести до Господа мольбу свою, и Он, услышав ее, заберет меня к Себе; там я наконец найду счастье, кое столь безуспешно искала я в этом мире… Как закоснел в злодействе слепец, отвергающий небесное блаженство, уже коснувшееся меня своей благодатью! О святой отец, святой отец… чувства начинают изменять мне… Мои глаза, ослепленные величием Господа, Он протягивает мне руки, я более не различают ничего, кроме Него… Велите поскорее начертать пеплом крест у подножия алтаря, дабы положить меня на него в той же позе, в какой сын Спасителя испустил на нем дух… Прежде я хотела лежать в одной могиле с принцессой; теперь я отказываюсь от этой суетной чести. В монастырском саду под ивой я собственными руками вырыла себе могилу, дабы бренные останки мои похоронили там, где хоронят останки моих товарок. А если страдания мои внушили вам жалость, то, орошая слезами могилу мою, вознесите к Небу мои обеты, чтобы Оно приняло их, исходящими из ваших уст.

Таковы были последние слова принцессы Саксонской.

А что скажете вы, прочитав историю женщины, жестоко оскорбленной, но ни единожды не оступившейся? И, сознавая, что проступки ваши неизмеримо более тяжкие, чем заблуждения ее, какой приговор вынесете ей вы?