Текст книги "Выдержал, или Попривык и вынес"

Автор книги: Марк Твен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 18 страниц)

ГЛАВА VIII

Мы съ большимъ вниманіемъ, чуть не вывернувъ шеи, ожидали и слѣдили за появленіемъ «верхового-почтаря» (pony-rider), летучаго посланника, который проѣзжалъ, развозя письма, пространство отъ Сентъ-Же до Сакраменто, 1900 миль, въ восемь дней! Подумайте, что могутъ вынести животное и несчастный смертный! Верховой почтарь былъ обыкновенно человѣкъ маленькаго роста, полный энергіи и большой выносливости. Онъ не могъ обращать вниманія на время и погоду; день, ночь, зима, лѣто, дождь, снѣгъ или градъ были для него безразличны, онъ всегда былъ обязанъ быть на-готовѣ, чтобы тотчасъ же вскочитъ въ сѣдло и мчаться, какъ вихрь, по своему опредѣленному пути, несмотря на то, гладка ли дорога или бѣжитъ она, едва замѣтная, черезъ горы и овраги, черезъ мѣста безопасныя или тамъ, гдѣ кишатъ враждебные индѣйцы! Верховому почтарю некогда было лѣниться; онъ дѣлалъ безъ остановки 50 миль какъ придется: днемъ, при лунномъ свѣтѣ, при звѣздномъ небѣ или во мракѣ. Онъ обладалъ всегда великолѣпною лошадью рысистой породы, холеной и береженой, дѣлалъ на ней съ быстротою молніи десять миль и прилеталъ на станцію, гдѣ два человѣка держали уже подъ уздцы нетерпѣливо ждавшаго свѣжаго коня. Моментально онъ и почтовая сумка оказывались на другой лошади и оба исчезали изъ виду, какъ молнія. Одежда почтаря была тонкая и плотно прилегавшая къ тѣлу, сверхъ всего онъ носилъ широкій плащъ, на головѣ маленькую шапочку, а панталоны затыкалъ въ сапоги, какъ дѣлаютъ ѣздоки на скачкахъ. Онъ не былъ вооруженъ и на немъ ничего не полагалось лишняго, такъ какъ почтовая плата за вѣсъ была пять долларовъ за письмо. Въ его сумкѣ преимущественно находились дѣловыя письма, а простой корреспонденціи было мало. На его лошади тоже не было ничего лишняго, на ней былъ только признакъ сѣдла и никакого покрывала, она имѣла легкія подковы, а иногда и онѣ отсутствовали. Маленькіе, плоскіе почтовые карманы по бокамъ были такъ малы, что туда могла помѣститься только дѣтская книжка, но въ нихъ было много важныхъ, дѣловыхъ документовъ и газетныхъ сообщеній, и все это было написано на тонкой и прозрачной бумагѣ, для уменьшенія вѣса и объема. Почтовая карета проходила отъ ста до ста двадцати пяти миль въ сутки, верховой же почтарь около двухъ сотъ пятидесяти. Всѣхъ верховыхъ почтарей въ ежедневномъ разгонѣ было 80, ночь и день скакавшихъ отъ Миссури до Калифорніи; 40 человѣкъ отправлялись на западъ и 40 на востокъ, въ распоряженіи ихъ было 400 прекрасныхъ коней, которые, благодаря этому, всегда были въ движеніи. Мы имѣли съ самаго начала непреодолимое желаніе видѣть «верховаго-почтаря», но какимъ-то образомъ, всѣ они обгоняли насъ или встрѣчались намъ по ночамъ, такъ что мы только слышали свистъ и гиканіе, а привидѣніе степей исчезало прежде, чѣмъ мы успѣвали кинуться къ окну; но теперь мы его поджидали ежеминутно и радовались, что увидимъ его днемъ. Вдругъ кучеръ закричалъ:

– Вотъ онъ ѣдетъ!

Всѣ мы высунулись въ окно и глядѣли во всѣ глаза. Далеко, въ безграничной дали ровной степи, взорамъ нашимъ представилась на горизонтѣ черная точка, ясно движущаяся. По крайней мѣрѣ, мнѣ такъ казалось! Черезъ секунду или черезъ двѣ обозначились лошадь и сѣдокъ, которые то поднимались, то спускались и стремительно неслись къ намъ, подвигаясь все ближе и ближе и тѣмъ все яснѣе и яснѣе обрисовываясь; наконецъ, до нашего уха доносится топотъ копытъ, еще секунда – и возгласъ привѣтствія раздается съ козелъ нашей кареты, со стороны же верхового безмолвный взмахъ рукой, и лошадь и сѣдокъ моментально, къ нашей досадѣ, пролетаютъ мимо, какъ метеоръ.

Все это произошло такъ быстро, что, если бы не оставшійся слѣдъ брызнувшей пѣны отъ лошади на одной изъ почтовыхъ сумокъ, мы могли бы еще сомнѣваться, видѣли ли мы въ дѣйствительности лошадь и человѣка.

Вскорѣ съ грохотомъ проѣхали мы Скотсъ-Блафъ-Пассъ. Гдѣ-то около этихъ мѣстъ мы въ первый разъ наткнулись на натуральный щелочный источникъ, текущій по дорогѣ, и мы чистосердечно его привѣтствовали, какъ замѣчательное чудо, о которомъ стоило написать домашнимъ, ничего подобнаго не видавшимъ. Этотъ источникъ придавалъ дорогѣ мыльный видъ, а во многихъ мѣстахъ земля была какъ бы на-чисто вымытая. Этотъ оригинальный щелочный источникъ возбудилъ въ насъ такое пріятное ощущеніе, что мы чувствовали особое довольство и нѣкоторую гордость, когда могли записать его въ наши путевыя замѣтки, какъ предметъ, видѣнный нами и неизвѣстный еще другимъ. Мы немного походили на легкомысленныхъ путешественниковъ, взбирающихся безъ всякой видимой нужды на опасную вершину Монблана, не извлекая отъ того никакого удовольствія, кромѣ только сознанія, что это изъ ряду выходящая попытка. Но случается иногда, что нѣкоторые изъ этихъ путешественниковъ, оступившись, летятъ внизъ по горѣ въ сидячемъ положеніи, взвивая за собою упругій снѣгъ, ударяются объ уступы и камни. летя далѣе, царапаются о ледяныя глыбы, рвутъ свое платье, хватаются за предметы, чтобы спастись, и, полагая удержаться за деревья, падаютъ дальше съ ними вмѣстѣ, снова встрѣчая на пути камни, утесы и валуны; обвалы снѣга, льда, цѣлый лѣсъ сучьевъ сопровождаютъ ихъ и, прибавляясь постепенно, валятся на путешественниковъ, которые въ стремительномъ паденіи въ страшную бездонную пропасть находятъ смерть.

Все это весьма картинно, но каково имъ лежать на шесть или на семь тысячъ футовъ подъ снѣгомъ!

Мы проѣзжали песчаныя горы, гдѣ въ 1856 году индѣйцы напали на почту, убили кучера, кондуктора и всѣхъ пассажировъ, исключая одного, какъ говоритъ преданіе; но это, какъ видно, была ошибка, такъ какъ мнѣ приходилось нѣсколько разъ встрѣчать на берегу Тихаго океана слишкомъ сто человѣкъ, которые выдавали себя за потерпѣвшихъ въ этомъ грабежѣ и едва спасшихся отъ смерти. Не было причинъ сомнѣваться въ правдивости ихъ словъ – я слышалъ это изъ собственныхъ ихъ устъ. Одинъ изъ потерпѣвшихъ говорилъ мнѣ, что у него въ продолженіе семи лѣтъ послѣ этого нападенія по всему тѣлу виднѣлись еще оконечности стрѣлъ, а другой увѣрялъ, что онъ до того былъ весь пронизанъ стрѣлами, что послѣ ухода индѣйцевъ, когда онъ въ силахъ былъ встать и осмотрѣть себя, то не могъ удержаться отъ слезъ, при видѣ своего совершенно уничтоженнаго платья.

Однако, самое вѣрное преданіе удостовѣряетъ, что только одинъ человѣкъ, а именно Взбитъ, остался въ живыхъ, но и то страшно израненный. Онъ проползъ на рукахъ и на одномъ колѣнѣ (такъ какъ другая нога была сломана) нѣсколько миль до станціи. Онъ ползъ двѣ ночи, днемъ прячась по кустамъ, и страдалъ отъ голода, жажды и усталости въ теченіе сорокачасового своего ужаснаго путешествія. Индѣйцы ограбили дочиста карету, захвативъ съ собою не малое количество добра.

ГЛАВА IX

Мы проѣхали Портъ-Ларами ночью и на седьмое утро нашего путешествія были въ Черныхъ Холмахъ, гдѣ вершина Ларами казалась намъ такъ близка, что рукой подать; одинокій, большой густого темносиняго цвѣта, зловѣще смотрѣлъ этотъ дряхлый колоссъ изъ подъ нависшихъ тучъ, какъ бы нахмуря чело. Въ дѣйствительности вершина была на тридцать или на сорокъ миль отъ насъ, а казалась немного отодвинутой вправо ниже горнаго хребта. Мы завтракали на станціи подъ названіемъ «Подкова». (Horse-shoe) въ шестистахъ семидесяти шести миляхъ отъ Сентъ-Же. Теперь доѣхали мы до враждебной страны индѣйцевъ и въ полдень проѣхали станцію Лапарель, чувствуя себя не совсѣмъ спокойными все время, пока были въ сосѣдствѣ съ ними, будучи убѣждены, что за каждымъ деревомъ, мимо котораго мы пролетали въ очень близкомъ разстояніи, скрываются одинъ или два индѣйца.

Въ послѣднюю ночь индѣецъ, засѣвъ въ засаду, выстрѣлилъ въ верхового почтаря, который, несмотря на это, продолжалъ свой быстрый полетъ. Верховый почтарь не смѣлъ останавливаться и только одна смерть могла удержать его; пока еще онъ дышетъ, онъ долженъ, прилѣпленный къ сѣдлу, мчаться во весь опоръ, даже если бы бы зналъ, что индѣйцы поджидаютъ его. За два съ половиною часа до нашего пріѣзда въ Лапарель смотритель станціи, четыре раза стрѣлявшій въ идѣйца, съ горестью объявилъ: «Что индѣецъ все время шнырялъ вокругъ, стараясь что-нибудь стянуть». Мы вывели такое заключеніе изъ его разсказа, что шныряніе «вокругъ» индѣйца принесло ему несчастье. Карета, въ которой мы ѣхали, была спереди пробита, – воспоминаніе послѣдняго переѣзда въ этой мѣстности; пуля, пробившая карету, ранила также слегка и кучера, но онъ не обратилъ на это вниманія, говоря, что мѣсто, гдѣ человѣкъ пріобрѣтаетъ «мужество», находится на югѣ Оверлэнда между племенемъ Апаховъ, и то до проведенія компаніей желѣзнаго пути вверхъ, на сѣверъ. Онъ говорилъ, что Апахи причиняли ему много непріятностей въ жизни и что ему приходилось чуть ли не умирать съ голоду среди изобилія, потому что они такъ пробили пулями ему животъ, что никакая пища не могла въ немъ удержаться. Но, конечно, его разсказу не всякій повѣрилъ.

Мы плотно спустили сторы въ эту первую ночь въ странѣ враговъ и легли на наше оружіе. Мы спали мало, а больше лежали смирно, прислушиваясь и не разговаривая. Ночь была темная и дождливая. Мы ѣхали лѣсомъ, между скалами, горами, ущельями и такъ были сдавлены всѣмъ этимъ, что, когда мы старались заглянуть въ щель сторы, мы ничего не могли разсмотрѣть. Наверху кучеръ и кондукторъ сидѣли смирно, изрѣдка переговариваясь почти шепотомъ, какъ это дѣлается въ ожиданіи какой-нибудь опасности. Мы прислушивались, какъ падалъ дождь на крышу, какъ колеса шумѣли по мокрому песку, какъ завывалъ заунывно вѣтеръ и все время находились подъ вліяніемъ страннаго чувства, которое ощущается невольно яри ночномъ путешествіи въ закрытомъ экипажѣ, а именно – потребности сидѣть смирно, не шевелясь, несмотря на толчки и на покачиваніе кареты, на топотъ лошадей и на шумъ колесъ. Мы долго прислушивались съ напряженнымъ вниманіемъ и затаивъ дыханіе, часто кто-нибудь изъ насъ забывшись, или глубоко вздыхалъ, или начиналъ говорить; но тотчасъ же товарищъ останавливалъ его, говоря: «Тише, слушайте», и тотчасъ же смѣльчакъ дѣлался задумчивымъ и обращался весь въ слухъ. Такъ тянулось скучно время, минута за минутой, дока наконецъ усталость не взяла верхъ и мы незамѣтно забылись и заснули, если только можно называть такое состояніе сномъ, такъ какъ это былъ сонъ съ перерывами, съ мимолетными, безсвязными видѣніями, изобилующими непослѣдовательностью и фантазіями, настоящій хаосъ. Вдругъ сонъ и ночная тишина были прерваны поднятой тревогой и воздухъ огласился страшнымъ дикимъ и раздирающимъ крикомъ! Тогда въ десяти шагахъ отъ кареты мы слышимъ:

– Помогите, помогите! (Это былъ голосъ нашего кучера).

– Бей его, убей его, какъ собаку!

– Меня рѣжутъ! Дайте мнѣ пистолетъ!

– Смотри за нимъ, держи его, держи его!

Два пистолета выстрѣлили; слышно смѣшеніе голосовъ и топотъ множества ногъ, какъ будто толпа, волнуясь, окружаетъ какой-то предметъ; раздаются нѣсколько глухихъ тяжелыхъ ударовъ какъ бы палкою, и жалобный голосъ говоритъ: «Оставьте, джентльмены, пожалуйста оставьте – я умираю!» Потомъ слышится слабый стонъ и еще ударъ и наша карета полетѣла далѣе въ темноту, а тайна этой суматохи осталась для насъ тайной.

Какъ жутко было! Все это длилось не болѣе восьми или даже пяти секундъ. Мы только успѣли броситься къ сторамъ и неловко и спѣша развязать и отстегнуть ихъ, какъ кнутъ рѣзко свистнулъ надъ каретой и съ грохотомъ, и шумомъ помчались мы внизъ по откосу горы.

Остальную часть ночи, которая уже, впрочемъ, почти проходила, мы провели въ разсужденіи о тайнѣ. Мы не могли развѣ дать ее и должны были съ этимъ помириться, такъ какъ на всѣ наши вопросы, обращенные къ кондуктору, сквозь шумъ колесъ, до насъ долетало одно: «Завтра узнаете».

Мы закурили трубки, открыли немного окна для тяги, лежали въ темнотѣ и другъ другу передавали перенесенныя впечатлѣнія, какъ кто себя чувствовалъ въ этотъ моментъ, сколько кто предполагалъ тысячъ индѣйцевъ сдѣлали на насъ нападеніе, чему приписать послѣдующіе звуки и причину ихъ возникновенія. Тутъ стали мы теоретически разбирать все происшедшее и пришли къ тому, что ни одна теорія не могла намъ разъяснить, почему голосъ нашего кучера былъ слышенъ не съ козелъ, и почему индѣйцы-разбойники говорили такимъ чисто-англійскимъ языкомъ, если только это были дѣйствительно индѣйцы.

Итакъ, мы уютно болтали и курили остатокъ ночи, прежній воображаемый ночной страхъ исчезъ, давъ мѣсто размышленію о дѣйствительности.

Объ этомъ ночномъ происшествіи намъ такъ и не пришлось развѣдать ничего положительнаго. Все, что мы могли узнать изъ отрывочныхъ фразъ и отвѣтовъ на наши вопросы, было только то, что суматоха произошла у станціи, что мы тамъ смѣнили кучера и что кучеръ, привезшій насъ туда, говорилъ съ раздраженіемъ о какихъ-то бродягахъ, которые наводняли эту мѣстность, («не было человѣка въ окружности, голова котораго не была бы оцѣнена, и никто изъ нихъ не смѣлъ показываться въ селеніяхъ», – говорилъ кондукторъ). Онъ съ негодованіемъ отзывался объ этихъ личностяхъ и говорилъ, «что если тамъ ѣздить, то необходимо имѣть около себя на сидѣніи заряженный и взведенный пистолетъ и самому начинать палить въ нихъ, потому что каждый простякъ пойметъ, что они подстерегаютъ тебя».

Вотъ все, что мы могли узнать; кондукторъ и новый кучеръ, какъ было видно, относились равнодушно къ этому дѣлу. Они вообще оказывали мало уваженія человѣку, который имѣлъ неосторожность передавать что-нибудь нелестное объ этихъ людяхъ и потомъ при встрѣчѣ съ ними являться неподготовленнымъ; приходилось брать «обратно обвиненіе», какъ они, смѣясь, называли смерть человѣка, убитаго тѣмъ, кто имѣлъ подозрѣніе на его болтовню; также они негодовали на того, который не умѣлъ во-время молчать, подвергаясь лишней болтовней своей гнѣву и мщенію этихъ безразсудныхъ дикихъ животныхъ, каковыми были эти бродяги, и кондукторъ прибавилъ:

– Я вамъ скажу, это дѣло рукъ Слэда!

Это замѣчаніе возбудило до крайности мое любопытство. Теперь индѣйцы потеряли всякое значеніе въ моихъ глазахъ и я даже забылъ объ убитомъ кучерѣ. Столько волшебнаго было въ этомъ имени Слэдъ! Ежеминутно готовъ былъ прервать какой хотите начатый разговоръ, если только приходилось слышать что-нибудь новое о Слэдѣ и о его подвигахъ. Гораздо раньше нашего прибытія въ Оверлэндъ-Сити слышали мы много о Слэдѣ и объ его округѣ (онъ былъ надзирателемъ округа) Оверлэндѣ; съ тѣхъ поръ, какъ мы покинули Оверлэндъ-Сити, мы только и слышали въ разговорахъ кондуктора и кучера, что о трехъ предметахъ: «Калифорнія», серебряныя руды въ Невадѣ и объ этомъ отчаянномъ Слэдѣ, при чемъ большая часть разговора была о немъ. Мы постепенно пришли къ убѣжденію, что душа и руки Слэда были пропитаны кровью обидчиковъ, посягнувшихъ на его достоинство; это былъ человѣкъ, безпощадно мстившій за всѣ оскорбленія, обиды и пренебреженія, нанесенныя ему, – тутъ же на мѣстѣ или черезъ годъ, если раньше не представился случай; человѣкъ, котораго чувство ненависти мучило денно и нощно до тѣхъ поръ, пока онъ не удовлетворялся мщеніемъ, и не просто мщеніемъ, а непремѣнною смертью своего врага; человѣкъ, у котораго лицо засіяетъ радостью при видѣ врага, неожиданно застигнутаго имъ. Превосходный и энергичный служака въ Оверлэндѣ, но бродяга изъ бродягъ, въ то же время и ихъ безпощадный бичъ, Слэдъ былъ между тѣмъ хотя самый кровожадный и опасный, но драгоцѣнный гражданинъ, проживающій въ дикихъ непреступныхъ горахъ.

ГЛАВА X

Поистинѣ двѣ трети разговора нашихъ кучеровъ и кондукторовъ до прибытія въ Жюлесбургъ касались Слэда. Для того, чтобы иностранцы имѣли ясное понятіе о томъ, что значитъ въ Скалистыхъ Горахъ отчаянный удалецъ, я предоставлю читателю всю мѣстную болтовню въ видѣ разсказа.

Слэдъ родился въ штатѣ Иллинойсъ отъ хорошихъ родителей. Двадцати шести лѣтъ онъ въ ссорѣ убилъ человѣка и скрылся. Въ Сентъ-Жозефѣ въ Миссури онъ присоединился къ одной изъ первыхъ партій переселенцевъ въ Калифорнію и былъ выбранъ главой ея. Однажды въ степи онъ сильно поспорилъ съ однимъ изъ обозныхъ извощиковъ, такъ что они оба схватились за револьверы; извозчикъ оказался ловчѣе и первый успѣлъ зарядить оружіе; видя это, Слэдъ сказалъ, что стыдно рисковать жизнью изъ-за такого пустяка, предложилъ бросить пистолеты и вступить въ кулачный бой. Извозчикъ, ничего не подозрѣвая, согласился и положилъ свой револьверъ на землю; Слэдъ, радостно улыбнувшись надъ его простотою, убилъ его наповалъ!

Слэдъ снова бѣжалъ и повелъ необузданный образъ жизни, то нападалъ на индѣйцевъ, то скрывался отъ иллинойскаго шерифа, который обязанъ былъ его задержать за первое убійство. Разсказывали, что въ одной стычкѣ съ индѣйцами, онъ собственноручно убилъ трехъ изъ нихъ и, отрѣзавъ имъ уши, послалъ эти трофеи начальнику племени.

Вскорѣ Слэдъ пріобрѣлъ себѣ громкую извѣстность своею отважною смѣлостью и потому легко получилъ такое значительное мѣсто, какъ надзиратель округа Жюлесбурга, замѣстивъ уволеннаго господина Юльюса. Нѣсколько разъ передъ этимъ толпа бродягъ воровала у общества лошадей, останавливала дилижансы и радовалась мысли, что не найдется такого смѣлаго человѣка, который бы рѣшился отмстить имъ за ихъ продѣлки. Слэдъ отмстилъ имъ скоро. Бродяги тогда пришли къ тому заключенію, что новый надзиратель неустрашимъ. Онъ живо справлялся со всѣми виновными. Въ результатѣ оказалось, что нападенія прекратились, имущество общества оставалось цѣлымъ и дилижансы округа Слэда всегда проѣзжали въ безопасности! Правда, чтобы достигнуть этихъ благихъ послѣдствій, Слэдъ убилъ нѣсколько человѣкъ, кто говоритъ трехъ, кто – четырехъ, а нѣкоторые говорятъ и шесть человѣкъ, во всякомъ случаѣ міръ ничего не потерялъ отъ этого. Первая крупная ссора произошла у него съ бывшимъ надзирателемъ Юльюсомъ, который также былъ извѣстенъ своимъ безразсуднымъ и бѣшенымъ характеромъ. Юльюсъ ненавидѣлъ Слэда за то, что онъ замѣстилъ его, и только ждалъ случая, чтобы съ нимъ сцѣпиться. Слэдъ имѣлъ неосторожность вновь взять въ услуженіе человѣка, котораго Юльюсъ когда-то прогналъ. Потомъ Слэду удалось перехватить упряжку лошадей, въ укрывательствѣ которыхъ онъ обвинялъ Юльюса, говоря, что онъ приберегалъ ихъ для себя. Война была объявлена, и въ теченіе одного или двухъ дней они осмотрительно ходили по улицамъ, ища другъ друга: Юльюсъ, вооруженный двуствольнымъ ружьемъ, а Слэдъ со своимъ сослужившимъ уже ему службу револьверомъ. Однажды, когда Слэдъ входилъ въ лавку, Юльюсъ пустилъ въ него зарядъ изъ-за двери; Слэдъ былъ раненъ, но и Юльюсъ получилъ въ отместку нѣсколько тяжелыхъ ранъ. Оба упали и были снесены домой, и оба клялись, что въ слѣдующій разъ прицѣлъ будетъ вѣрнѣе и они не дадутъ промаха. Долго пролежали они въ постели; Юльюсъ всталъ первый, собралъ свои пожитки, навьючилъ ими пару муловъ и ушелъ въ Скалистыя Горы понабраться силъ, чтобы быть готовымъ ко дню разсчета. Въ теченіе нѣсколькихъ мѣсяцевъ о немъ не было ни слуху ни духу, всѣ успѣли забыть его, исключая самого Слэда; не въ характерѣ этого человѣла было забывать врага, напротивъ, общій говоръ былъ, что Слэдъ назначилъ награду тому, кто доставитъ ему Юльюса живымъ или мертвымъ.

Черезъ нѣсколько времени общество, видя умѣлое и энергичное управленіе Слэда, возстановленный имъ порядокъ и тишину въ одномъ изъ самыхъ плохихъ округовъ, перевело его въ Скалистыя Вершины, округъ, находящійся въ Скалистыхъ Горахъ, для того, чтобы и тамъ водворить порядокъ. Это было самое гнѣздо бродягъ и негодяевъ, тамъ не было и признака уваженія къ законамъ, царствовали насиліе и кулачная расправа. Самыя простыя недоразумѣнія разрѣшались тутъ на мѣстѣ ножемъ или револьверомъ. Убійства совершались среди бѣла дня и частое повтореніе ихъ никого не возмущало и никто не вмѣшивался въ эти дѣла; полагали, что убійцы, вѣроятно, имѣли на то свои причины, и вмѣшательство постороннихъ сочлось бы неприличнымъ. Послѣ убійства все, что требовалъ этикетъ Скалистыхъ Горъ, это было, чтобы свидѣтель помогъ убійцѣ похоронить свою дичь, въ противномъ случаѣ при первомъ убійствѣ съ его стороны, когда ему понадобится такая же услуга, ему непремѣнно припомнятъ его грубость.

Слэдъ поселился тихо и смирно среди конокрадовъ и убійцъ, и въ самый первый разъ, какъ одинъ изъ нихъ осмѣлился въ его присутствіи дерзко прихвастнуть, онъ тутъ же его и пристрѣлилъ. Онъ началъ усиленно преслѣдовать бродягъ и въ весьма короткое время совершенно прекратилъ ихъ грабежи и нападенія на почтовые табуны, вернулъ большое количество краденыхъ лошадей, убилъ нѣсколько самыхъ отчаянныхъ мошенниковъ округа и навелъ такой ужасъ на остальныхъ, что они прониклись къ нему особымъ уваженіемъ, восхищеніемъ, боязнью и слушались его! Онъ такъ же великолѣпно повелъ дѣло тутъ, какъ и въ Оверлэндъ-Сити. Поймалъ двухъ человѣкъ, загнавшихъ стадо, и собственноручно повѣсилъ ихъ. Онъ изображалъ въ своемъ участкѣ верховнаго судью, присяжнаго засѣдателя и взялъ на себя и роль палача, и не только защищалъ отъ обидъ своихъ служащихъ, но и проходящихъ переселенцевъ. Однажды у нѣсколькихъ переселенцевъ украдено было ихъ имущество, они пожаловались Слэду, который случайно зашелъ въ ихъ станъ, и онъ съ однимъ спутникомъ-товарищемъ отправился въ извѣстный ему притонъ, хозяевъ котораго онъ подозрѣвалъ; отворивъ дверь, онъ началъ стрѣлять направо и налѣво, и убилъ трехъ, а четвертаго ранилъ.

Извлекаю слѣдующую статью изъ маленькой интересной книжки [2]2
  «Бдительные въ Монтанѣ» проф. Т. Ж. Димсдэль.


[Закрыть] изъ Монтана:

Во время своихъ разъѣздовъ Слэдъ велъ себя полнымъ властелиномъ; бывало, пріѣдетъ на станцію, заведетъ тамъ ссору, перевернетъ весь домъ вверхъ дномъ и жестоко обойдется съ жильцами. Несчастные не имѣли возможности отомстить за себя и были принуждены покоряться. Однажды, въ одно изъ такихъ нашествій, убилъ онъ отца красиваго, маленькаго воспитанника своего, Джемма, котораго призрѣлъ и который послѣ казни Слэда остался жить съ его вдовой. Разсказы о неистовыхъ поступкахъ Слэда такъ многочисленны и разнообразны, что по почтовому тракту составилась цѣлая легенда объ этой личности; онъ вѣшалъ, нападалъ, убивалъ, закалывалъ и билъ людей, сколько могъ и хотѣлъ. Что касается мелкихъ и незначительныхъ ссоръ и стрѣляній, то можно утвердительно сказать, что подробное описаніе жизни Слэда было бы наполнено такими развлеченіями съ его стороны.

Сладъ стрѣлялъ изъ морского револьвера всегда безъ промаха. Легенда гласитъ, что въ одно прекрасное утро въ Скалистыхъ Вершинахъ, когда онъ чувствовалъ себя въ отличномъ расположеніи духа, увидѣлъ онъ приближающагося человѣка, который когда-то ему не угодилъ – замѣтьте, какою памятью обладалъ этотъ человѣкъ на такого рода дѣла. – «Джентльмэны, – сказалъ Сладъ, вынимая пистолетъ, – это будетъ выстрѣлъ на хорошіе двадцать ярдовъ – я ему сниму третью пуговицу на сюртукѣ!», что онъ и сдѣлалъ. Окружающіе восхищались такою мѣткостью и приняли участіе въ похоронахъ.

Былъ также случай такого рода: одинъ человѣкъ, торговавшій виномъ на станціи, чѣмъ-то разгнѣвалъ Слэда, и тотчасъ же пошелъ и сдѣлалъ духовную. Дня черезъ два Слэдъ вошелъ къ нему и потребовалъ водки, человѣкъ этотъ нагнулся подъ прилавокъ (очевидно, чтобы достать бутылку, можетъ быть, и что-нибудь другое), но Слэдъ улыбнулся той давно извѣстной всѣмъ кроткой, лицемѣрной и самодовольной улыбкой, означающей смертный приговоръ и сказалъ ему: «Нѣтъ, не ту, а дайте самаго высшаго сорта». Такимъ образомъ несчастному торговцу пришлось повернуть спину Слэду, чтобы съ полки достать дорогую водку, и когда онъ обернулся къ нему лицомъ, то встрѣтилъ дуло пистолета Слэда. «И въ одну минуту, – прибавилъ мой разсказчикъ многозначительно, – этотъ человѣкъ былъ изъ мертвыхъ самый мертвый».

Почтовые кондуктора и кучера говорили намъ, что иногда Слэдъ оставлялъ безъ вниманія, не безпокоя и не упоминая даже имени ненавистнаго врага своего, въ продолженіе нѣсколькихъ недѣль, по крайней мѣрѣ, такъ случилось раза два. Одни говорили, что это была хитрость съ его стороны, чтобы убаюкать подозрѣніе жертвы и тѣмъ впослѣдствіи воспользоваться, другіе же увѣряли, что онъ приберегалъ врага, какъ школьникъ прячетъ пирожное, чтобы продлить какъ можно долѣе чувство предвкушенія мести. Одинъ изъ такихъ случаевъ былъ съ французомъ, который оскорбилъ Слэда. Ко всеобщему удивленію Слэдъ не убилъ его на мѣстѣ, а оставилъ въ покоѣ на довольно продолжительное время, кончивъ, однако, тѣмъ, что разъ поздно ночью отправился къ французу, и когда этотъ послѣдній отворилъ ему дверь, онъ его застрѣлилъ, втолкнулъ ногою трупъ во внутрь жилья, и поджегъ домъ, гдѣ, кромѣ убитаго, сгорѣли его вдова и трое дѣтей! Разсказъ этотъ слышалъ я отъ многихъ, и видно было, что разсказчики убѣждены были въ истинѣ своихъ словъ. Онъ, можетъ быть, и вѣренъ, а можетъ быть, и нѣтъ. «Худая слава бѣжитъ» и т. д.

Однажды Слэдъ попался въ плѣнъ людямъ, которые рѣшили предать его суду Линча; они обезоружили его, заперли крѣпко на-крѣпко въ дровяномъ сараѣ и поставили стражу. Онъ убѣдилъ своихъ враговъ послать за его женою, съ которой хотѣлъ имѣть послѣднее, свиданіе. Жена оказалась смѣлая, любящая и умная женщина, она вскочила на лошадь и поскакала на видимую опасность. Когда она явилась, ее впустили, не сдѣлавъ предварительно обыска и, прежде чѣмъ дверь успѣла затвориться за ней, она проворно вытащила пару револьверовъ и вдвоемъ съ мужемъ пошла смѣло противъ враговъ; подъ частыми и усиленными выстрѣлами вскочили они вмѣстѣ на коня и скрылись невредимыми.

Слэдъ подкупилъ негодяевъ, чтобы захватить давнишняго врага своего Юльюса, котораго они нашли въ хорошемъ убѣжищѣ, въ самыхъ отдаленныхъ мѣстахъ горъ, поддерживавшаго свое существованіе охотой. Негодяи привезли его съ завязанными ногами и руками въ Скалистыя Вершины, внесли его и положили на середину скотнаго двора, прислонивъ спиною къ столбу. Говорили, что радость, озарившая лицо Слэда, когда онъ объ этомъ узналъ, была положительно страшна. Онъ пошелъ удостовѣриться, крѣпко ли связанъ его врагъ, потомъ легъ спать въ ожиданіи слѣдующаго утра, чтобы, продливъ удовольствіе, покончить съ нимъ. Юльюсъ провелъ ночь на скотномъ дворѣ, а въ мѣстности этой не бываетъ теплыхъ ночей. Утромъ Слэдъ забавлялся истязаніемъ врага: то прицѣлится на него изъ револьвера, то щипнетъ и уколитъ его, то отрѣжетъ палецъ, несмотря на мольбы Юльюса, скорѣе покончить его страданія. Наконецъ, Слэдъ снова зарядилъ револьверъ и, подойдя къ своей жертвѣ, сдѣлалъ ей нѣкоторыя характеристическія замѣчанія и выстрѣлилъ въ упоръ. Тѣло лежало цѣлые полдня на томъ же мѣстѣ, никто не рѣшался дотронуться до него, не получивъ на то приказанія; наконецъ, Слэдъ нарядилъ нѣсколько человѣкъ и самъ принялъ участіе въ похоронахъ, предварительно отрѣзавъ у покойника уши и положивъ ихъ къ себѣ въ жилетный карманъ, гдѣ онъ ихъ и носилъ нѣкоторое время съ большимъ удовольствіемъ. Такъ мнѣ разсказывали про эту исторію и въ такомъ видѣ я читалъ ее въ калифорнскихъ газетахъ. Едва ли она вѣрна во всѣхъ своихъ подробностяхъ.

Въ назначенное время мы подъѣхали къ станціи и сѣли завтракать съ полудикою и съ полуцивилизованною компаніею вооруженныхъ бородатыхъ горцевъ, съ содержателями притоновъ и со станціонными служащими. На видъ самый порядочный, самый спокойный человѣкъ, какихъ мы еще не встрѣчали между служащими въ оверлэндскомъ обществѣ, сидѣлъ во главѣ стола, рядомъ со мною. Никогда еще юноша не былъ такъ пораженъ и удивленъ, какъ я, когда услыхалъ, что его зовутъ Слэдомъ.

Тутъ рядомъ со мною сидитъ это легендарное лицо, этотъ, людоѣдъ-чудовище, который дракой, ссорами и другими способами отнялъ жизнь у двадцати шести человѣкъ, или всѣ лгали на него! Я съ гордостью сознавалъ, что не всякому путешественнику, изучавшему чужія страны и новые нравы, удавалось лицезрѣть, слышать и разговаривать съ такимъ сказочнымъ злодѣемъ!

Онъ былъ такъ милъ и такъ любезенъ, что я невольно смягчился къ нему, несмотря на всѣ ужасы, разсказанные о немъ. Едва можно было вѣрить, что этотъ милый человѣкъ былъ безжалостный каратель бродягъ и что именемъ его матери жители горъ пугали дѣтей своихъ. И до сихъ поръ, когда вспоминаю о Слэдѣ, ничего особеннаго не замѣтилъ я въ немъ, развѣ только, что онъ имѣлъ широкое лицо, плоскія скулы и весьма тонкія и прямыя губы. Но на мое молодое воображеніе подѣйствовали и эти примѣты; съ тѣхъ поръ, когда я встрѣчаюсь съ человѣкомъ съ подходящими чертами, я не могу избавиться отъ мысли, что обладатель ихъ человѣкъ опасный.

Подали кофе, и когда его осталось уже немного, Слэдъ протянулъ руку, чтобъ налить себѣ вторично, но замѣтилъ, что моя чашка пуста. Весьма учтиво предложилъ онъ мнѣ кофе, но я, хотя и желалъ еще, также учтиво отказался. Я боялся, полагая, что онъ сегодня, еще никого не убивъ, могъ нуждаться въ этомъ развлеченіи. Слэдъ, хотя любезно, но всетаки принудилъ меня выпить вторую чашку, сказавъ, что я въ ней болѣе нуждаюсь, чѣмъ онъ, такъ какъ всю ночь проѣздилъ; говоря это, онъ налилъ мнѣ весь кофе, до послѣдней капли. Я поблагодарилъ его и выпилъ, но не чувствовалъ себя спокойнымъ, потому что не былъ увѣренъ, что черезъ нѣсколько минутъ онъ не пожалѣетъ о сдѣланномъ и не пожелаетъ убить меня, чтобъ вознаградить себя за потерянное. Но ничего подобнаго не случилось. Мы уѣхали, оставивъ его съ двадцатью шестью жертвами на душѣ, и я почувствовалъ нѣкоторое облегченіе при мысли, что, такъ основательно оберегая № 1 во время завтрака, я счастливо отдѣлался, не сдѣлавшись № 27. Слэдъ вышелъ посмотрѣть дилижансъ и видѣлъ, какъ мы отъѣхали, предварительно велѣвъ положить аккуратно почтовыя сумки для большаго нашего удобства; мы съ нимъ простились, убѣжденные услышать снова что-нибудь о немъ и полные желаніемъ узнать, при какихъ обстоятельствахъ это случится.