Текст книги "Выдержал, или Попривык и вынес"

Автор книги: Марк Твен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 18 страниц)

– Друзья, слѣды эти наши собственные, и вотъ болѣе двухъ часовъ, что мы, какъ въ циркѣ, все кружимся и кружимся въ этой необъятной пустынѣ! Чортъ побери, оно даже совсѣмъ гидравлически!

Тутъ старикъ не вытерпѣлъ, разгнѣвался и сталъ ругаться. Онъ безцеремонно поносилъ всячески Олендорфа, назвалъ его мрачнымъ дуракомъ и подъ конецъ, что, вѣроятно, по его соображенію, было въ особенности ядовито, сказалъ: «Что онъ ничего не знаетъ и не понимаетъ, не болѣе, какъ логариѳма!»

Мы дѣйствительно все время кружились и шли по собственнымъ слѣдамъ. Съ тѣхъ поръ Олендорфъ съ его «чувствительнымъ компасомъ» былъ въ опалѣ. Послѣ столькихъ мученій оказалось, что мы все у берега рѣки, со стоящей на немъ гостинницей, которая тускло виднѣлась сквозь падающій снѣгъ. Пока мы соображали, что намъ дѣлать, мы увидали молодого шведа, приплывшаго на челнокѣ и пѣшкомъ отправляющагося въ Карсонъ, напѣвая все время свою скучную пѣсню о «сестрѣ и о братѣ» и о «ребенкѣ въ могилѣ со своею матерью»; черезъ нѣсколько минутъ онъ стушевался и потомъ совсѣмъ исчезъ въ бѣломъ пространствѣ. Никогда больше о немъ не слыхали. Онъ, безъ сомнѣнія, сбился съ дороги и, уставши, прилегъ заснуть, а сонъ довелъ до смерти. Возможно также, что онъ шелъ по нашимъ злополучнымъ слѣдамъ, пока не упалъ отъ изнеможенія.

Вскорѣ показалась оверлэндская почтовая карета, переѣхала въ бродъ быстро сбывавшую рѣку и направилась въ Карсонъ, совершая первую поѣздку послѣ наводненія. Теперь мы больше не боялись и крупною рысью бодро слѣдовали за нею, имѣя полное довѣріе къ знаніямъ почтоваго кучера; но лошади наши были плохими товарищами свѣжей почтовой упряжкѣ, мы вскорѣ сильно отстали, но не горевали, имѣя передъ собою вѣрные слѣды колесъ, которые обозначали намъ путь. Было три часа пополудни, слѣдовательно, надо было ожидать скоро ночь, тутъ не было пріятныхъ сумерекъ, а ночь прямо застигала васъ сразу. Снѣгъ продолжалъ падать все также тихо и часто и не давалъ намъ ничего разглядѣть въ пятнадцати шагахъ, все вокругъ насъ было бѣло, кусты, покрытые снѣгомъ, мягко обрисовывались и напоминали сахарныя головы, а передъ нами двѣ, едва замѣтныя, борозды отъ колесъ, постепенно пропадали, покрываясь снѣгомъ.

Эти шалфейные кусты, какъ и вездѣ, были вышиною въ три или четыре фута, отстоя другъ отъ друга въ семи футахъ, каждый изъ нихъ представлялъ теперь снѣговую возвышенность и куда бы вы ни направились (какъ въ хорошо воздѣланномъ огородѣ), вы бы все видѣли себя ѣдущимъ по ясно очерченной аллеѣ, со снѣговыми возвышенностями по обоимъ бокамъ, аллея ширины обыкновенной дороги, ровная и хорошая. Но намъ было не до того. Представьте себѣ нашъ ужасъ, когда мы сознали, что потеряли окончательно слѣдъ колесъ и что теперь, въ глухую ночь, мы, можетъ быть, уже давно плутаемъ и далеко отъѣхали отъ правильнаго пути, и скитаемся между шалфейными кустами, все болѣе и болѣе отдаляясь отъ цѣли. Мгновенно мысль эта заставила насъ встрепенуться, и сонливость, которая до этого понемногу овладѣвала нами, пропала совсѣмъ, мы очнулись, умственно и физически, и съ содроганіемъ поняли весь ужасъ нашего положенія.

Была минута, когда, сойдя съ коней, мы, нагнувшись, тревожно надѣялись найти слѣдъ дороги. Но напрасный трудъ; очевидно, если съ высоты коней нельзя было различить никакихъ углубленій и неровностей, то, что можно было видѣть, нагнувшись такъ близко.

ГЛАВА XXXII

Намъ казалось, что мы ступаемъ по дорогѣ, но это еще никѣмъ не было доказано. Мы ходили взадъ и впередъ по разнымъ направленіямъ; вездѣ видѣли правильные снѣговые бугры и правильныя аллеи между ними, которыя только путали насъ, потому что каждый полагалъ стоять на настоящей дорогѣ, а что другой ошибался. Однимъ словомъ, положеніе было отчаянное. Намъ было холодно и мы коченѣли, а лошади сильно утомлены. Рѣшено было зажечь костеръ изъ шалфейныхъ кустовъ и просидѣть до утра. Это было умно придумано, потому что верхами мы удалялись въ сторону отъ прямой дороги и при такой мятели, длись она еще одинъ день, положеніе могло сдѣлаться безвыходнымъ.

Всѣ согласны были зажечь костеръ, у котораго могли бы погрѣться, и вотъ стали мы его устраивать, но, чтобы зажечь, ни у кого не оказалось спичекъ, тогда рѣшили попробовать воспламенить хворостъ пистолетными выстрѣлами. Никто изъ насъ никогда этого не дѣлалъ прежде, но никто и не сомнѣвался, что оно возможно и безъ особыхъ хлопотъ, потому что каждый читалъ объ этомъ въ книгахъ и, понятно, вѣрилъ слѣпо, какъ многое другое, напримѣръ, что заблудившійся охотникъ добылъ огонь посредствомъ тренія другъ о друга двухъ гнилыхъ деревяшекъ.

Мы встали на колѣни въ глубокій снѣгъ, тѣснясь одинъ къ другому, а лошади, собравшись вмѣстѣ, нагнули свои добрыя морды надъ нами; пока мы продолжали заниматься нашей важной работой, снѣгъ неслышно падалъ и превращалъ насъ въ группу бѣлыхъ статуй. Мы наломали прутьевъ съ кустовъ, положили ихъ въ кучу на маленькомъ мѣстѣ, расчищенномъ нами, и минутъ черезъ десять все было готово; бросивъ разговаривать, едва переводя дыханіе, мы тревожно ожидали успѣха отъ этого опыта; Олендорфъ взялъ револьверъ, выстрѣлилъ и сдулъ прочь всю кучу! Худшей неудачи трудно было ожидать.

Это было горе; но оно блѣднѣло передъ другимъ ужасомъ, – лошади наши исчезли! Мнѣ было поручено держать ихъ за поводья, но, вѣроятно, поглощенный пистолетнымъ опытомъ, я безсознательно упустилъ поводья, и освобожденныя животныя ушли. Разыскивать ихъ было невозможно, такъ какъ топотъ копытъ пропадалъ на мягкомъ снѣгу, а мятель мѣшала увидѣть лошадей и въ двухъ ярдахъ разстоянія. Мы бросили думать ихъ искать и проклинали книги, лживо говорящія, что лошадь въ бѣдственую минуту будетъ стоять смирно около хозяина, чуя найти покровительство и защиту у него.

И прежде положеніе наше было довольно плачевное, но теперь мы чувствовали себя совсѣмъ одинокими. Терпѣливо и съ сомнительною надеждою наломали мы снова хворосту и собрали его въ кучу. Пруссакъ опять выстрѣлилъ и этотъ разъ окончательно все уничтожилъ. Однимъ словомъ, добыть огонь черезъ пистолетный выстрѣлъ, вѣроятно, было искусство, требующее продолжительной практики и опыта, а глухая степь, полночь и мятель не способствовали развитію этого познанія. Рѣшено было бросить этотъ способъ и испробовать другой. Каждый взялъ по двѣ деревяшки и сталъ ихъ тереть другъ о друга, терли въ продолженіе полчаса и кончилось тѣмъ, что мы сами охолодѣли и деревяшки тоже. Мы глубоко ненавидѣли всѣхъ охотниковъ и всѣ книги, которыя вводили насъ въ такія заблужденія, и печально недоумѣвали, что намъ предпринять. Въ такую критическую минуту мистеръ Баллу совсѣмъ неожиданно выудилъ у себя изъ кармана, между прочимъ соромъ, четыре спички. Если бы найдено было четыре золотые прутика, то они показались бы ничтожными въ сравненіи со спичками. Никто не можетъ понять, какъ пріятно смотрѣть на спичку при такихъ обстоятельствахъ, какъ мила и прелестна кажется она. Этотъ разъ мы набрали сучья, полные надежды, и когда мистеръ Баллу собрался зажечь первую спичку, то все наше вниманіе сосредоточилось на немъ, такъ что нѣсколько страницъ было бы мало, чтобы описать наше настроеніе.

Спичка зажглась надежнымъ огнемъ, погорѣла и потухла. Огорченіе наше равнялось чувству потери близкаго существа. Вторая спичка зажглась и тутъ же потухла. Третью потушилъ вѣтеръ въ тотъ самый моментъ, когда успѣхъ былъ надеженъ. Мы тѣснѣе прижались другъ къ другу и почувствовали особую болѣзненную заботливость, когда мистеръ Баллу сталъ чиркать о колѣно послѣднюю нашу надежду. Она зажглась синеватымъ огнемъ, горѣла сначала плохо, потомъ разгорѣлась въ яркое пламя. Заслоняя огонь обѣими руками, старый джентльмэнъ постепенно нагибался, и сердце у каждаго изъ насъ забилось сильнѣе, а кровь и дыханіе застыли.

Наконецъ, пламя коснулось сучьевъ, обхватило ихъ, потомъ какъ будто потухло, снова сильно разгорѣлось, опять потухло и, наконецъ, какъ живое существо, сдержавъ секундъ на пять дыханіе, вздохнуло и окончательно потухло.

Мы безмолвствовали; это было какое-то торжественное молчаніе; даже вѣтеръ притихъ и его слыхать было не болѣе, какъ падающіе хлопья снѣга. Немного погодя, мы стали разговаривать уныло, грустно и вскорѣ оказалось, что у каждаго изъ насъ лежало на душѣ скорбное убѣжденіе, что мы проводимъ послѣднюю ночь на землѣ. Я такъ сильно надѣялся, что я одинъ чувствовалъ это, что, когда остальные спокойно сознались въ томъ же, оно прозвучало для меня, какъ бы призывомъ съ того свѣта. Олендорфъ сказалъ:

– Братья, умремъ вмѣстѣ и разстанемся безъ всякихъ дурныхъ чувствъ другъ къ другу. Забудемъ прошлое. Я знаю, вы на меня сердились, когда я опрокинулъ челнокъ, когда я хотѣлъ показать свое знаніе и велъ васъ, все кружась, по снѣгу, но, вѣрьте, мое намѣреніе было хорошее; простите меня. Я прямо сознаю, что питалъ скверныя чувства къ мистеру Баллу, когда онъ ругалъ меня и назвалъ логариѳмой, я не знаю, что оно значитъ, но, безъ сомнѣнія, что-нибудь весьма позорное и непристойное въ Америкѣ, и оно почти все время не выходило у меня изъ головы и обидѣло меня до глубины души… но забудемъ; я прощаю мистеру Баллу отъ всего сердца, и…

Бѣдный Олендорфъ не могъ продолжать и заплакалъ, плакалъ онъ не одинъ, такъ какъ я и мистеръ Баллу присоединились къ его слезамъ. Наконецъ, Олендорфъ совладалъ съ собою и сталъ снова говорить и прощать меня, въ чемъ я былъ виноватъ передъ нимъ. Затѣмъ онъ вытащилъ бутылку виски и сказалъ, что будетъ ли онъ живъ или мертвъ, но больше никогда не прикоснется до вина. Онъ говорилъ, что потерялъ всякую надежду на сохраненіе жизни и хотя чувствовалъ себя плохо подготовленнымъ къ смерти, но подчинялся смиренно своей участи; если онъ и желалъ бы продлить свое существованіе, то не для эгоистическихъ цѣлей, а единственно для того, чтобы совсѣмъ преобразиться и предаться добрымъ дѣламъ, помогать нищимъ, ухаживать за больными и предостерегать каждаго отъ дурныхъ послѣдствій невоздержанія, жизнь его была бы полезнымъ примѣромъ для юношества, и тогда подъ конецъ умереть съ пріятнымъ сознаніемъ, что прожилъ не даромъ. Онъ кончилъ тѣмъ, что сказалъ, что тутъ же, въ присутствіи смерти, начинаетъ свое преобразованіе, такъ какъ нельзя было надѣяться на продленіе времени, чтобы съ пользою посвятить свою жизнь – и съ этимъ онъ швырнулъ далеко отъ себя бутылку виски.

Мистеръ Баллу дѣлалъ замѣчанія подобнаго же свойства и началъ съ того, что выбросилъ старую колоду картъ, съ которой не разставался и которая услаждала наше заключеніе во время наводненія и сдѣлало его отчасти сноснымъ. Онъ сказалъ, что хотя никогда не былъ игрокомъ, но всетаки доволенъ, такъ какъ игра въ карты. во всякомъ случаѣ занятіе безнравственное и вредное, и ни одинъ человѣкъ не могъ вполнѣ быть чистымъ и непорочнымъ, если не избѣгалъ ихъ. «И потому, – продолжалъ онъ, – совершая это дѣйствіе, я уже теперь начинаю чувствовать симпатію къ духовной сатурналіи, необходимой для полнаго и окончательнаго преобразованія». Этотъ наборъ словъ тронулъ его, какъ никогда не могла осмысленная рѣчь, и старикъ зарыдалъ заунывно, но не безъ примѣси довольства. Моя собственная исповѣдь была такого же характера, какъ и моихъ товарищей, и я знаю, что чувства, внушаемыя ею, были чистосердечны и искренни. Мы все были искренни и всѣ глубоко тронуты и проникнуты присутствіемъ смерти и сознаніемъ лишенія всякой надежды. Я бросилъ свою трубку и, сдѣлавъ это, почувствовалъ себя свободнымъ отъ ненавистнаго порока, который угнеталъ меня постоянно, какъ тиранъ. И пока я еще говорилъ, то размышлялъ о томъ добрѣ, которое могъ бы сдѣлать на этомъ свѣтѣ, и о большемъ еще теперь, съ помощью новыхъ побужденій и высшихъ и лучшихъ стремленій, если только продлить жизнь на нѣсколько лѣтъ болѣе; мысль эта меня терзала и слезы снова потекли ручьями. Мы всѣ трое обнялись и въ такомъ положеніи, сидя, ожидали появленія сонливости, которая всегда предшествуетъ смерти отъ замерзанія.

Понемногу оно стало нами овладѣвать, мы сказали другъ другу послѣднее прости. Пріятное ощущеніе сонливости захватывало пропадающее сознаніе, а снѣгъ хлопьями укутывалъ бѣлымъ саваномъ мое побѣжденное тѣло. Пришелъ часъ забвенія. Борьба съ жизнью прекращалась.

ГЛАВА XXXIII

Не помню, долго ли я находился въ состояніи забвенія, но оно показалось мнѣ вѣчностью. Понемногу я сталъ смутно сознавать себя и почувствовалъ боль во всѣхъ членахъ и по всѣму тѣлу. Я вздрогнулъ. «Смерть, – мелькнуло въ головѣ,– вотъ она, смерть!»

Около себя увидалъ я что-то бѣлое, поднимающееся, и услыхалъ голосъ, полный горечи, сказавшій:

– Не будетъ ли кто изъ васъ, джентльмэны, настолько любезнымъ, ударить меня сзади?

Это былъ Баллу, по крайней мѣрѣ, это было его подобіе, въ сидячемъ положеніи, покрытый снѣгомъ и обладающій его голосомъ.

Я всталъ и тутъ, при неясномъ еще разсвѣтѣ увидѣлъ въ пятнадцати шагахъ отъ насъ постройки и зданіе почтовой станціи и нашихъ осѣдланныхъ лошадей, стоящихъ подъ навѣсомъ!

Недалеко отъ меня поднялся дугообразный снѣжный сугробъ и Олендорфъ показался; мы всѣ трое усѣлись и смотрѣли на дома, не рѣшаясь промолвить слово. Правда, намъ нечего было сказать. Положеніе наше было настолько глупо-смѣшное и унизительное, что слова теряли смыслъ, и мы не знали, съ чего начать.

Чувство радости освобожденія было отравлено, не только отравлено, оно почти совсѣмъ не ощущалось. Не проронивъ ни слова, мы сдѣлались почему-то сердиты, раздражительны, злы другъ на друга, злы на себя, злы на всѣхъ вообще; угрюмо стряхнули нависшій снѣгъ съ одежды и смущенно поплелись одинъ за другимъ къ лошадямъ, разсѣдлали ихъ и вошли на станцію. Я едва ли что-нибудь преувеличилъ, разсказавъ это курьезное и глупое происшествіе. Оно было именно точь-въ-точь, какъ я его описалъ… Не дурно, дѣйствительно, просидѣть въ степи, ночью во время мятели, быть почти занесенными снѣгомъ, чувствовать себя одинокими, безпомощными, когда въ пятнадцати шагахъ стоитъ уютная гостинница.

Въ продолженіе двухъ часовъ мы сидѣли на станціи въ сторонѣ отъ всѣхъ и мысленно вспоминали съ отвращеніемъ все происшедшее. Поняли, почему лошади насъ покинули. Онѣ, почуявъ свободу ушли и, вѣроятно, черезъ четверть часа стояли уже подъ навѣсомъ и слышали и потѣшались надъ нашими исповѣдями и жалобами.

Послѣ завтрака мы почувствовали себя нѣсколько лучше, бодрость жизни вернулась. Свѣтъ казался привлекательнымъ и жизнь стала снова драгоцѣнна, какъ и въ прежнее время. Не много погодя мною овладѣло какое-то странное безпокойство, которое росло, мучило меня, не переставая. Увы, мое преобразованіе было далеко несовершенно – я хотѣлъ курить! Я воздерживался, сколько силы дозволяли, но плоть немощна. Я вышелъ одинъ побродить и боролся самъ съ собою цѣлый часъ, напоминалъ себѣ свои обѣщанія переобразовать себя, усовѣщевалъ себя, убѣждалъ; упрекалъ, но все было тщетно; я вскорѣ изловилъ себя, роющимся въ снѣгу, разыскивая трубку. Послѣ продолжительныхъ поисковъ я нашелъ ее, тихо ушелъ и спрятался, чтобы вдоволь насладиться. Я просидѣлъ за гумномъ довольно долго и спрашивалъ себя, что буду чувствовать, если товарищи мои, которые мужественнѣе, устойчивѣе и честнѣе меня, поймаютъ меня врасплохъ. Наконецъ, я закурилъ, затянулся и при этомъ сознавалъ всю свою подлость и низость; я просто совѣстился сидѣть въ своемъ собственномъ обществѣ. Боясь быть пойманнымъ, я по думалъ, что лучше сдѣлаю, если пойду дальше на край гумна, гдѣ, вѣроятно, буду безопаснѣе, и повернулъ за уголъ. Едва только я это сдѣлалъ, какъ изъ-за другого угла показался Олендорфъ, держа бутылку у самаго рта, а между нами сидѣлъ, ничего не подозрѣвая Баллу, играя въ карты, въ старыя истрепанныя карты!

Пошлость нашего положенія дошла до крайности. Мы протянули другъ другу руки и согласились никогда больше не упоминать ни о нашемъ «переобразованіи», ни о «полезномъ примѣрѣ для юношества».

Станція, на которой мы находились, стояла на самомъ краю двацать шестой мили степи. Еслибъ мы подошли къ ней на полчаса ранѣе, то услыхали бы крики людей и выстрѣлы ихъ, такъ какъ въ то время ожидали гуртовщиковъ со стадами овецъ и, зная, что въ такую ночь легко сбиться и пропасть, намѣренно кричали и стрѣляли, чтобы этимъ направить ихъ на правильный путь. Пока мы были на станціи, трое изъ гуртовщиковъ явились, падая съ ногъ отъ изнеможенія и усталости, а двое такъ и пропали и никогда о нихъ никто уже не слыхалъ.

Мы пріѣхали въ Карсонъ въ должное время и рѣшили тутъ отдохнуть. Этотъ отдыхъ вмѣстѣ со сборами въ поѣздку на Эсмеральду продержалъ насъ цѣлую недѣлю и далъ намъ случай присутствовать при разбирательствѣ одного дѣла, «о большомъ земляномъ обвалѣ», дѣло между Гейдомъ и Морганомъ, обстоятельство, извѣстное и по сей день, не забытое въ Невадѣ. Послѣ нѣсколькихъ словъ необходимаго разъясненія я опишу весь ходъ дѣла этой странной исторіи.

ГЛАВА XXXIV

Около Карсона, Игль и Уашу долинъ, горы очень высоки и отвѣсны, такъ что весною, когда снѣгъ начинаетъ быстро таять и согрѣтая поверхность земли дѣлается рыхлою и мягкою, обыкновенно начинаются опустошительные земляные обвалы. Читатель врядъ ли имѣетъ понятіе о земляныхъ обвалахъ, если не жилъ въ этой странѣ. Въ одно прекрасное утро вы встаете и видите, что цѣлый склонъ горы отпалъ и свалился внизъ въ долину, оставляя на передней сторонѣ или челѣ горы большой, безлѣсый, неприглядный шрамъ, вѣроятно, для того, чтобъ это обстоятельство не скоро изгладилось изъ памяти его.

Бункомбъ, главный повѣренный Соединенныхъ Штатовъ по дѣламъ казны, былъ назначенъ въ Неваду. Онъ считалъ себя весьма талантливымъ и нетерпѣливо ждалъ случая доказать это на дѣлѣ, частью, конечно, изъ самолюбія, а частью потому, что его окладъ былъ скудный (что довольно ясно сказано). Старѣйшіе граждане новой территоріи смотрятъ свысока, какъ-то благосклонно-сострадательно на остальныхъ жителей, пока они держатъ себя въ сторонѣ, но разъ они вмѣшиваются въ дѣла, то обходятся съ ними безцеремонно.

Однажды утромъ Дикъ Гейдъ опрометью прискакалъ въ Карсонъ къ стряпчему Бункомбъ и, не давъ себѣ труда привязать лошадь, вбѣжалъ къ нему. Дикъ былъ сильно возбужденъ. Онъ сталъ просить повѣреннаго не отказать ему вести его дѣло и, если только обѣщаетъ выиграть, то заплатитъ ему пятьсотъ долларовъ; послѣ этого онъ сталъ разсказывать свое горе, сильно размахивалъ руками и ругался безпрестанно. Онъ объяснилъ, что всѣмъ давно извѣстно, что онъ уже нѣсколько лѣтъ подъ-рядъ пашетъ и обрабатываетъ землю въ области Уашу, успѣшно занимаясь дѣломъ, и къ тому же всякій зналъ, что ферма его находится около самой окраины долины, а что Томъ Морганъ обладалъ фермою, стоящею сейчасъ надъ нимъ на склонѣ горы. Дѣло въ томъ, что приключился страшный, разорительный обвалъ и вся ферма Моргана съ ея заборомъ, хижинами, скотомъ, гумномъ, однимъ словомъ, со всѣми постройками спустилась прямо на его владѣнія и покрыла ихъ слоемъ, толщиною въ 38 футъ, не оставляя свободнымъ ни одного уголка его собственности. Морганъ отказывался освободить мѣсто, говоря, что сидитъ въ своемъ собственномъ домѣ и что домъ этотъ стоитъ на той же самой землѣ, на которой стоялъ и прежде, и что ему весьма интересно видѣть, кто посмѣетъ заставить его удалиться.

– А когда я упомянулъ ему, – сказалъ плаксиво Гейдъ, – что онъ усѣлся на мои владѣнія и постройки и этимъ нарушаетъ право недвижимой собственности, онъ имѣлъ дерзость спросить меня, зачѣмъ я не остался на моей фермѣ и не берегъ своего имущества, когда видѣлъ, что онъ спускается. Почему я не остался, противный лунатикъ, когда я услыхалъ этотъ шумъ и грохотъ и посмотрѣлъ вверхъ на гору, то думалъ, что весь свѣтъ разрывается и проваливается вдоль ската горы, – обломки, дрова, громъ и молнія, снѣгъ и градъ, хламъ, клочья сѣна и пыль столбомъ, вотъ все, что виднѣлось; деревья выворачивало вверхъ корнями, скалы, величиною съ домъ, прыгали около тысячи футовъ вверхъ и разбивались на мелкіе куски; скотина, вывороченная на изнанку, падала внизъ головою, со своими хвостами, висящими во рту, и посреди всего этого опустошенія и крушенія, дуракъ этотъ, проклятый Морганъ, сидя на столбѣ своихъ воротъ, удивляется, почему я не остался беречь своего имущества! Боже, Создатель! Когда я увидѣлъ весь этотъ ужасъ, то, кажется, въ три прыжка очутился не вѣсть гдѣ.

«Но что меня грызетъ, это то, что этотъ Морганъ виситъ тамъ и не думаетъ удаляться, говоритъ, что онъ у себя и тамъ и останется, даже предпочитаетъ это мѣсто прежнему. Сумасшедшій! Я, дѣйствительно, въ продолженіе двухъ дней былъ какъ сумасшедшій и не могъ найти дороги въ городъ, бродилъ между кустарникомъ, давно ничего не ѣвши… нѣтъ ли чего напиться, господинъ стряпчій? Ну, берегись, Морганъ, теперь я тутъ, обращаюсь къ правосудію и тогда увидимъ!

Никто, можетъ быть, въ своей жизни не чувствовалъ такой наплывъ негодованія, какъ стряпчій въ эту минуту; онъ сказалъ, что отъ роду не приходилось ему слышать о такомъ надменномъ и дерзкомъ заявленіи и что никакой судъ въ этомъ дѣлѣ немыслимъ, такъ какъ Морганъ не имѣетъ ни малѣйшаго права оставаться на томъ мѣстѣ, никто не станетъ одобрять его поступокъ, никакой адвокатъ не возьмется за его дѣло, а судья прямо откажетъ и не пожелаетъ выслушивать его. Гейдъ остановилъ повѣреннаго, сказавъ, что именно въ этомъ-то онъ и заблуждается: весь городъ, наоборотъ, защищаетъ Моргана, адвокатъ Брэйтонъ, весьма способный и остроумный человѣкъ, взялся вести его дѣло, и такъ какъ составъ суда находится въ отпуску, то дѣло разберетъ посредникъ, и бывшій губернаторъ Рупъ, уже назначенъ исполнить эту обязанность и откроетъ засѣданіе сегодня, въ два часа дня, въ большомъ публичномъ залѣ близъ думы.

Стряпчій былъ пораженъ этимъ извѣстіемъ и сказалъ, что всегда подозрѣвалъ, что жители этого округа глупые и пустые люди, но теперь онъ въ этомъ окончательно убѣдился: „Будьте покойны, будьте покойны, – прибавилъ онъ, – и собирайте вашихъ свидѣтелей, потому что за побѣду я вамъ ручаюсь, она также достовѣрна, какъ будто споръ уже рѣшенъ“. Гейдъ пересталъ плакать и ушелъ.

Въ два часа пополудни Рупъ открылъ засѣданіе и появился, окруженный толпою шерифовъ; тутъ же собрались свидѣтели и зрители; Рупъ настолько торжественно и внушительно смотрѣлъ на всѣхъ, что его соучастники опасались, что онъ, можетъ быть, забылъ или не понялъ, что вся эта процедура была только комедіей.

Неземная тишина царила въ залѣ, при малѣйшемъ шумѣ, судья тотчасъ же грозно призывалъ къ порядку, а шерифы повторяли за нимъ тотъ же приказъ. Немного погодя явился г-нъ стряпчій Соединенныхъ Штатовъ, неся подъ мышкой груду книгъ законовъ и, пробираясь съ трудомъ сквозь толпу слушателей, услыхалъ повелительный голосъ судьи:

– Дорогу господину стряпчему Соединенныхъ Штатовъ! – Это почтительное признаніе его высокаго положенія пріятно подѣйствовало на стряпчаго.

Стали вызывать и допрашивать свидѣтелей, они были весьма разнообразны, тутъ были законодатели, чиновники высшихъ должностей, фермеры, рудокопы, индѣйцы, торговцы и негры. Ровно три четверти ихъ были вызваны защитникомъ Моргана и несмотря на это, показанія ихъ всѣ шли въ пользу истца Гейда. Каждый новый свидѣтель только увеличивалъ доказательства нелѣпаго желанія человѣка присвоить собственность другого вслѣдствіе того, что его поселокъ обвалился и покрылъ чужія владѣнія. Защитники Моргана начали говорить свои рѣчи одинъ за другимъ и въ рѣчахъ ихъ проявлялась слабая защита интересовъ своего кліента.

Наконецъ, поднялся господинъ стряпчій, взволнованный и возбужденный, онъ ударилъ кулакомъ по столу, швырнулъ книги законовъ, сталъ кричать, шумѣть, вопить, ссылаться на все и всѣхъ, цитировать выраженія поэтовъ, сатириковъ, статистиковъ, приводить эпизоды историческіе, патетическіе, произносить угрозы, богохульства и съ какимъ-то боевымъ гиканіемъ въ голосѣ заключилъ рѣчь, восхваляя свободу слова, печати, школъ, упоминая о достославной Америкѣ и о правилахъ неизмѣннаго правосудія. (Рукоплесканія).

Когда стряпчій кончилъ и сѣлъ, то съ полнымъ убѣжденіемъ, что послѣ такой рѣчи дѣло Моргана проиграно. Бывшій губернаторъ Рупъ задумчиво наклонилъ голову на нѣсколько минутъ и предался размышленіямъ, безмолвная аудіенція ожидала его рѣшеніе. Затѣмъ онъ всталъ, выпрямился, снова наклонилъ голову и снова задумался, потомъ сталъ ходить медленно, дѣлай при этомъ большіе шаги, подперевъ рукою подбородокъ, а безмолвная аудіенція все ждала.

Наконецъ, онъ вернулся къ своему трону, сѣлъ на него и сталъ внушительно говорить:

– Джентльмэны, я вполнѣ сознаю всю отвѣтственность, наложенную на меня сегодняшній день. Дѣло это, не есть дѣло обыденное, а, наоборотъ, это одно изъ важныхъ и серьезныхъ дѣлъ, которое когда-либо попадалось въ судебной практикѣ. Джентльмэны, я внимательно слушалъ всѣ свидѣтельскія показанія и замѣтилъ въ нихъ тяготѣніе, подавляющее тяготѣніе въ пользу истца Гейда. Я также прислушивался съ большимъ интересомъ къ замѣчаніямъ г-на адвоката и въ особенности восхищался неопровержимой логикой достойнаго джентльмена, представителя истца. Но, джентльмэны, остерегайтесь вліянія человѣческихъ показаній, человѣческихъ умозаключеній и доводовъ и человѣческихъ понятій о справедливости въ такую торжественную минуту, какъ эта. Джентльмэны, не подобаетъ намъ, презрѣннымъ червямъ, вмѣшиваться въ судьбы Божіи. Мнѣ ясно, что тутъ Провидѣніе своею неисповѣдимою мудростью нашло нужнымъ перемѣстить поселокъ отвѣтчика. Мы лишь твари и должны покоряться. Если Провидѣніе пожелало благопріятствовать отвѣтчику Моргану такимъ замѣчательнымъ и удивительнымъ способомъ, и если Провидѣніе, неудовлетворенное положеніемъ поселка Моргана, на склонѣ горы, пожелало передвинуть его и дать ему положеніе болѣе выгодное и болѣе удобное для владѣльца, подобаетъ ли намъ, ничтожнымъ пресмыкающимъ, разбирать законность этого факта или изслѣдовать причины, побудившія его. Нѣтъ, Провидѣніе создало эти поселки и это есть преимущество Его, перемѣщать, переставлять, переносить ихъ, куда пожелаетъ. Намъ надо только покоряться всему безъ ропота. Я предупреждаю васъ, что то, что произошло, есть событіе, въ которое умъ человѣческій не долженъ вмѣшиваться. Джентльмэны, приговоръ этого суда слѣдующій: истецъ Ричардъ Рейдъ былъ лишенъ своего поселка посѣщеніемъ Божіимъ! И противъ такого рѣшенія нѣтъ мѣста аппеляціи!

Бункомбъ схватилъ свою Книгу Книгъ и выбѣжалъ изъ залы засѣданія, разсерженный до бѣшенства. Онъ назвалъ Рупа чудопризнающимъ дуракомъ и вдохновленнымъ идіотомъ. Вечеромъ, однако, онъ отправился къ Рупу, представилъ ему всю нелѣпость его приговора и увѣщевалъ его походить по комнатѣ и подумать съ полчаса времени, нельзя ли будетъ какъ-нибудь видоизмѣнить рѣшеніе. Рупъ, наконецъ, уступилъ, всталъ и началъ ходить; ходилъ онъ полныхъ два часа съ половиною и подъ конецъ лицо его просіяло, онъ подошелъ и сказалъ Бункомбу, что ему пришло въ голову, что поселокъ, лежащій подъ новымъ поселкомъ Моргана, принадлежитъ всетаки Гейду, что его право на землю не утеряно и потому, по его мнѣнію, Гейдъ можетъ смѣло начать выкапывать свой поселокъ, и…

Но стряпчій не дождался конца его рѣчи; онъ, впрочемъ, всегда былъ нетерпѣливаго и раздражительнаго характера.

Только по истеченіи двухъ мѣсяцевъ проникъ сквозь его плотную оболочку пониманія фактъ, что съ нимъ сыграли комедію.