Текст книги "Выдержал, или Попривык и вынес"

Автор книги: Марк Твен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 18 страниц)

ГЛАВА XLI

Капитанъ Най былъ дѣйствительно нездоровъ и сильно страдалъ ревматическими припадками. Онъ былъ все тотъ же, добрый и пріятный, когда все шло хорошо, но замѣчательно необузданъ и дивъ, когда что-нибудь не ладилось. Лежалъ онъ тихо, спокойно и даже улыбался, но, когда приступала боль, онъ отъ нетерпѣнія, не помнилъ себя отъ ярости. Онъ вздыхалъ, визжалъ и ревѣлъ отъ боли, кричалъ и ругался такими отборными выраженіями, что только удивляешься изощренію его ума. Когда ему дѣлалось легче, то онъ ловко придумывалъ и подбиралъ замѣчательныя прилагательныя къ своимъ ругательствамъ, но когда подходилъ припадокъ боли, то жаль было смотрѣть на него и слушать его богохульства. Я помню, какъ онъ когда-то няньчился съ больнымъ и съ какимъ терпѣніемъ переносилъ всѣ капризы и непріятности отъ него, потому я рѣшилъ не сдерживать его и не перечить ему ни въ чемъ. Меня онъ этимъ нисколько не безпокоилъ, мозгъ мой былъ занятъ и работалъ усердно день и ночь. Я сидѣлъ, все мечталъ и перебиралъ въ головѣ, что лучше и удобнѣе будетъ для моего будущаго дома, мысленно перемѣщалъ билліардную комнату въ мезонинъ, отдаляя ее отъ столовой; не зналъ, на какей цвѣтъ рѣшиться для гостиной, сдѣлать ли ее голубого или зеленого, хотя предпочиталъ голубой цвѣтъ, но боялся его непрочности; также не зналъ, на что рѣшиться относительно одежды лакея, хотя кучеру давно опредѣлилъ покрой ливреи, но лакей меня смущалъ; мнѣ нуженъ было лакей, это и говорить нечего, но мнѣ хотѣлось бы имѣть около себя чисто одѣтаго и знающаго свое дѣло человѣка безъ ливреи; меня немного пугала вся эта пышность, но, однако, такъ какъ мой покойный дѣдъ обладалъ кучеромъ и тому подобными вещами, но не имѣлъ ливреи, то я чувствовалъ потребность перещеголять его, то есть перещеголять духъ его во всякомъ случаѣ; я также размышлялъ о предполагаемой поѣздкѣ по Европѣ и справился распредѣленіемъ, куда и какъ держать маршрутъ и сколько времени употребить на это путешествіе, но не могъ опредѣлить, на верблюдѣ ли мнѣ переѣхать степь изъ Каира въ Іерусалимъ или отправиться моремъ въ Бейрутъ и оттуда сухимъ путемъ ѣхать вмѣстѣ съ караваномъ. Я почти ежедневно писалъ домой друзьямъ моимъ, сообщалъ имъ мои планы и намѣренія и просилъ ихъ подыскать для моей матери красивое помѣщеніе и не стѣсняться цѣною и покончить это дѣло, не ожидая моего пріѣзда; просилъ также продать мою часть земли въ Тенесси и пожертвовать вырученныя деньги въ капиталъ вдовъ и сиротъ типографическаго союза, членомъ котораго я когда-то состоялъ (эта земля въ Тенесси была достояніемъ семьи уже много лѣтъ и все надѣялись въ одинъ прекрасный день разбогатѣть отъ нея, и до сихъ поръ надежды этой не теряютъ, хотя степень этого чувства сильно убавилась).

Послѣ девятидневнаго ухода за капитаномъ ему стало лучше, но онъ былъ чрезвычайно слабъ. Утромъ мы перенесли его на кресло, онъ принялъ алкоголическую паровую ванну и мы снова перетащили его въ кровать. Нужна была чрезвычайная осторожность, малѣйшее рѣзкое движеніе причиняло боль. Гардинеръ поддерживалъ его за плечи, а я за ноги; къ несчастью, я споткнулся и больной всей своей тяжестью упалъ на кровать и застоналъ отъ боли. Никогда въ жизни не приходилось мнѣ выслушать такое количество брани! Онъ кричалъ въ изступленіи и все старался схватить револьверъ, лежащій на столѣ, но я этого не допустилъ; тогда онъ велѣлъ выгнать меня изъ дома, божился и клялся, что убьетъ меня, какъ только встанетъ на ноги и гдѣ бы ни поймаетъ меня. Я смотрѣлъ на все это, какъ на проходящую бурю, и зналъ, что это все одни слова; я также зналъ отлично, что черезъ часъ онъ все забудетъ и будетъ даже сожалѣть о сказанномъ, но въ ту минуту его поведеніе меня разсердило и настолько, что я рѣшилъ вернуться на Эсмеральду. Я видѣлъ, что теперь онъ могъ обойтись и безъ меня, разъ сталъ на враждебную ногу. Я поужиналъ и, когда взошла луна, пустился въ путь пѣшкомъ. Въ то время даже милліонеры не нуждались въ лошадяхъ, чтобы совершить путешествіе въ девять миль безъ багажа.

Когда я поднялся на гору, откуда виденъ былъ весь городъ, часы показывали безъ четверти двѣнадцать; я бросилъ взглядъ на гору, стоящую по ту сторону, и увидалъ при ясномъ лунномъ свѣтѣ массу народа, болѣе половины населенія ближайшихъ деревень, стоящаго вокругъ и около скалы «Обширнаго Запада». Сердце мое забилось сильнѣе и я сказалъ самъ себѣ:– «Они вѣрно сегодня ночью проникли дальше и, можетъ быть, ударили по богатой». Я направился туда, но потомъ раздумалъ, сказавъ, дѣло это не уйдетъ, а съ меня довольно на эту ночь, я немало поднимался по горамъ. Я вошелъ въ городъ и, проходя мимо какой-то булочной, увидалъ женщину, выбѣжавшую оттуда и умоляющую меня зайти къ ней и оказать помощь ея мужу, съ которымъ приключился ударъ.

Я вошелъ и увидѣлъ, что она говорила правду, но мнѣ показалось, что съ нимъ приключился не одинъ ударъ, а цѣлая сотня ихъ сосредоточилась въ одномъ. Около него стояли два нѣмца, тщательно старавшіеся поддержать его, но все было напрасно. Я выбѣжалъ на улицу, выкопалъ гдѣ-то полусоннаго доктора, привелъ его едва одѣтаго, и мы вчетверомъ въ продолженіе цѣлаго часа возились съ этимъ маніакомъ, пускали ему кровь, мочили голову, а бѣдная женщина тѣмъ временемъ, сидѣла и плакала. Когда ему стало лучше, докторъ и я ушли, оставивъ его на попеченіе друзей.

Было болѣе часа ночи, когда я вошелъ въ нашу хижину усталый, но веселый; тусклый свѣтъ сальной свѣчи освѣтилъ сидящаго за столомъ Хигбая, безсмысленно смотрѣвшаго на мою записку, которую держалъ въ рукахъ; онъ былъ блѣденъ, суровъ и имѣлъ видъ больной. Я остановился и смотрѣлъ на него, а онъ поднялъ глаза и устремилъ свой взоръ на меня. Наконецъ я спросилъ:

– Хигбай, что… что случилось?

– Мы разорены… никакой работы не сдѣлали… потайной слой для насъ потерянъ!

Этого было достаточно. Я присѣлъ убитый и пораженный. Минуту передъ этимъ я былъ богатъ и полонъ тщеславія, теперь же я чувствовалъ себя нищимъ и ничтожнымъ. Мы сидѣли тихо, поглощенные нашими мыслями, и невольно упрекали себя, безполезно вспоминая «зачѣмъ я этого не сдѣлалъ» или «почему я того не началъ», но ни тотъ, ни другой не проронили ни слова. Наконецъ мы стали взаимно объясняться, и тайна нашего горя разъяснилась. Оказалось, что Хигбая понадѣялся на меня, какъ я понадѣялся на него, а оба вмѣстѣ мы надѣялись на приказчика. Безумные! Въ первый разъ въ жизни случилось, что положительный и предпріимчивый Хигбай оставилъ столь важное дѣло безъ собственнаго надзора и не былъ вѣренъ самъ себѣ.

Но дѣло въ томъ, что онъ до сей минуты не видалъ моей записки и только сейчасъ вошелъ въ хижину, гдѣ послѣдній разъ видѣлъ меня. Онъ тоже оставилъ мнѣ записку въ тотъ самый злополучный день; подъѣхавъ верхомъ къ хижинѣ, онъ взглянулъ въ окно и, не увидавъ меня, швырнулъ записку на полъ черезъ разбитое стекло, самъ торопясь ускакать по дѣлу. Вотъ она и теперь лежитъ на полу, гдѣ девять дней пролежала, никѣмъ не тронутая:

«Не забудьте начать работы до истеченія десяти дней, У. проѣхалъ мимо и зоветъ меня. Я долженъ догнать его у Моно-Лэкъ и мы сегодня ночью выступаемъ. Онъ говорилъ, что на этотъ разъ онъ вполнѣ убѣжденъ, что найдетъ желаемое.

Хигбай».

У. означало, конечно, Уайтмэна. Этотъ трижды проклятый цементъ!

Вотъ какъ было все дѣло. Этотъ старый, опытный минеръ, Хигбай, не могъ устоять противъ обаянія этого таинственнаго чувства «цементнаго» сумасшествія, какъ не могъ бы не ѣсть, еслибъ испытывалъ голодъ. Хигбай мечталъ о чудесномъ цементѣ въ продолженіе цѣлыхъ мѣсяцевъ, и вотъ, несмотря на здравый умъ, этотъ человѣкъ уѣзжаетъ и бросаетъ на мою отвѣтственность руду, стоющую милліонъ такихъ еще не найденныхъ цементныхъ жилъ. Этотъ разъ за ними никто не слѣдилъ. Онъ выѣхалъ верхомъ изъ города среди бѣла дня – явленіе, настолько обычное для жителей, что никто не обратилъ на него никакого вниманія. Онъ разсказывалъ, что они всѣ девять дней усердно искали и разслѣдовали всѣ мѣста на горахъ, но все безуспѣшно; они не могли найти цемента. Тогда вдругъ напалъ на него паническій страхъ, сдѣланы ли необходимыя работы на заявленномъ мѣстѣ, чтобъ удержать его за собою, не помѣшало ли что ихъ произвести (хотя, откровенно сказать, я почти не допускалъ этого), и тотчасъ же рѣшилъ ѣхать домой. Онъ, пожалуй, пріѣхалъ бы во-время на Эсмеральду, еслибъ не его лошадь, которая отъ усталости свалилась, ему пришлось большую часть дороги сдѣлать пѣшкомъ. И такъ, оказалось, что онъ въѣзжалъ въ городъ съ одной стороны, а я въ тотъ же день входилъ въ него съ другой. Онъ, впрочемъ, доказалъ больше моего энергіи, такъ какъ прямо отправился на «Обширный Западъ», а не домой, какъ я это сдѣлалъ, но онъ явился поздно! Заявленіе наше было уже снято минутъ пять или десять тому назадъ, все было кончено, и толпа быстро расходилась. Прежде, чѣмъ уйти, онъ узналъ кое-что на мѣстѣ. Приказчика нашего никто не видалъ со дня нашего заявленія; онъ получилъ телеграмму изъ Калифорніи, требующую его немедленнаго и безотлагательнаго пріѣзда. Во всякомъ случаѣ онъ не произвелъ никакихъ работъ, и бдительный глазъ общины замѣтилъ это упущеніе. Сегодня – злополучный десятый день – ровно въ полночь руда эта сдѣлалась общественнымъ достояніемъ, уже въ одиннадцать часовъ гора была покрыта ожидающими. Это и была видѣнная мною издалека толпа, которую я принялъ за рабочихъ. Идіотъ я, больше ничего (мы всѣ трое не лишались права предъявить со всѣми другими, новыя требованія на руду, лишь бы только предъявить во-время). Ровно въ полночь четырнадцать человѣкъ, хорошо вооруженныхъ и готовыхъ оружіемъ поддержать свои требованія, прибили свои «заявленія» и объявили себя собственниками потайного слоя, назвавъ его «Джонсонъ». Но тутъ, откуда ни возьмись, явился А. Д. Элленъ, нашъ компаньонъ (старшій приказчикъ), съ заряженнымъ револьверомъ и требовалъ, чтобъ его имя было бы включено въ списокъ, а иначе онъ сумѣетъ раздѣлаться съ обществомъ Джонсонъ. Это былъ мужественный и рѣшительный малый и всякій зналъ, что сдержитъ слово, и потому пошли на компромиссъ. Они вписали его имя, но съ заявленіемъ только на сто футовъ, оставивъ себѣ по двѣсти футовъ каждому. Вотъ въ чемъ заключалась вся исторія ночного сборища; свѣдѣнія эти получилъ Хигбай отъ одного пріятеля, шедшаго вмѣстѣ съ нимъ домой.

На слѣдующій день Хигбай и я отправились на новыя изысканія и рады были покинуть мѣста нашихъ неудачъ и страданій; черезъ два мѣсяца, однако, вернулись обратно, испытавъ множество лишеній и разочарованій. Мы узнали, что общество «Обширнаго Запада» и общество Джонсонъ соединились въ одно, которое состояло изъ пяти тысячъ паевъ. Главный приказчикъ, опасаясь разныхъ непріятностей и понимая весь трудъ вести такое громадное дѣло, продалъ свои сто футовъ за девяносто тысячъ долларовъ золотомъ и уѣхалъ домой въ Штаты наслаждаться своимъ богатствомъ. Если такія деньги давали за имущество, раздѣленное на пять тысячъ паевъ, то что же мы могли получить за наши шестьсотъ футовъ. Разница такова, еслибъ однимъ домомъ владѣли не пять тысячъ человѣкъ, а шестьсотъ. Да, мы были бы милліонерами, еслибъ поработали лопатой и заступомъ хотя одинъ несчастный денекъ на нашей собственной землѣ!

Многіе, можетъ быть, примутъ этотъ разсказъ за вымыселъ, но свидѣтельскія показанія, а также оффиціальныя реестровыя книги области Эсмеральда могутъ легко подтвердить правдивость этой исторіи. Я всегда могу сказать, что однажды въ продолженіе десяти дней я безусловно и безспорно стоилъ милліонъ долларовъ. Годъ тому назадъ мой уважаемый и во всѣхъ отношеніяхъ почтенный, старый компаньонъ-милліонеръ Хигбай писалъ мнѣ изъ отдаленнаго мѣстечка въ Калифорніи, что послѣ разныхъ лишеній и потрясеній въ продолженіе десяти лѣтъ онъ, наконецъ, пріобрѣлъ себѣ 2500 долларовъ и съ этими деньгами намѣревался заняться торговлею плодами на весьма скромныхъ началахъ. Какъ бы мысль о такомъ предпріятіи обидѣла и разсердила бы его въ ту ночь, когда мы, лежа въ нашей хижинѣ, мечтали о поѣздкѣ по Европѣ и о каменныхъ домахъ на Рашіонъ Гиллѣ!

ГЛАВА XLII

Что же дѣлать теперь?

Это былъ важный вопросъ. Я съ 18-ти-лѣтняго возраста вступилъ самостоятельно въ свѣтъ съ намѣреніемъ какъ-нибудь пробить себѣ дорогу (отецъ надѣялся на друзей; онъ хотя и оставилъ намъ наслѣдство въ видѣ чувства гордости о нашемъ происхожденіи изъ Виргиніи и о нашемъ національномъ достоинствѣ, но я скоро понялъ, нто на этомъ одномъ существовать нельзя, что необходимъ и хлѣбъ насущный). Я зарабатывалъ себѣ этотъ кусокъ насущный на разныхъ поприщахъ и никого не удивлялъ своими подвигами; и теперь путь стоялъ открытымъ, нужно было только умѣло выбрать работу, но дѣло въ томъ, что мнѣ работать не хотѣлось послѣ такого громаднаго богатства. Я когда-то былъ приказчикомъ въ колоніальномъ магазинѣ, впрочемъ, всего одинъ день, потому что успѣлъ съѣсть такое количество сахару, что хозяинъ меня уволилъ, сказавъ, что я ему не нуженъ и что онъ самъ намѣренъ стоять у прилавка. Я когда-то сталъ разучивать законы, но скоро бросилъ это скучное и сухое дѣло. Я служилъ недолго въ кузнечномъ заведеніи, но желаніе пристроить мѣхи такъ, чтобъ они дѣйствовали сами, взяло у меня столько времени, что хозяинъ прогналъ меня, сердито сказавъ, что изъ меня никогда ничего хорошаго не выйдетъ. Я былъ приказчикомъ въ книжномъ магазинѣ, но опять не надолго. Покупатели надоѣдали мнѣ постоянными требованіями и не давали мнѣ спокойно читать; хозяинъ, замѣтивъ это, далъ немедленный отпускъ, позабывъ опредѣлить срокъ. Я былъ приказчикомъ въ аптекарскомъ складѣ одно лѣто, но мои рецепты были неудачные; оказалось, мы продавали больше клистирныхъ трубокъ, чѣмъ содовой воды. Мнѣ опять пришлось уйти. Я когда-то изучалъ печатаніе, въ надеждѣ быть вторымъ Франклиномъ, но и это принесло немного пользы. На Союзѣ Эсмеральда не было мѣста, да къ тому же я всегда былъ плохимъ наборщикомъ и всегда съ завистью смотрѣлъ на кончившихъ двухлѣтній срокъ учениковъ; когда я нанимался на это дѣло, то главные приказчики обыкновенно говорили, что хотя нуженъ будетъ наборщикъ, но только не теперь, а какъ-нибудь въ продолженіе года. Я былъ хорошимъ лоцманомъ на Сентъ-Луисѣ и Нью-Орлеанѣ и вовсе не стыдился своего знанія въ этомъ дѣлѣ; жалованье получалъ двѣсти пятьдесятъ долларовъ въ мѣсяцъ на всемъ готовомъ; я любилъ это дѣло и жаждалъ стоять опять у колеса и бросить навсегда эту бродячую жизнь, но за послѣднее время въ письмахъ домой я выказалъ себя такимъ дуракомъ, упоминая о моемъ будущемъ богатствѣ и о поѣздкѣ по Европѣ, что я рѣшилъ сдѣлать то, что многіе разочарованные минеры дѣлали и до меня; я сказалъ себѣ: «Теперь все кончено, я никогда не поѣду домой, не хочу видѣть сожалѣніе и слышать брань и выговоръ». Былъ я частнымъ секретаремъ, серебропромышленникомъ и ремесленникомъ на серебряной мельницѣ, и все это не привело меня ни къ чему, а теперь…

Что теперь дѣлать?

Я поддался снова увѣщеваніямъ Хигбая и согласился еще разъ попробовать счастье на разработкѣ рудъ. Мы поднялись высоко по склону горы и взялись работать на маленькой, дрянной шахтѣ въ восемь футовъ глубины. Хигбай спустился внизъ и стадъ усердно копать своимъ заступомъ, откололъ куски скалы и сбросилъ много грязи; тогда пришла моя очередь спуститься внутрь съ длинной лопатой (самая ужасная работа, придуманная человѣкомъ) и выбрасывать все наружу. Вамъ надо сгрести полную лопату этой грязи и ловко кверху швырнуть назадъ себя, бросая черезъ лѣвое плечо. Я швырнулъ, но такъ неудачно, что вся грязь, слегка коснувшись краевъ шахты, упала обратно на мою голову и внизъ по шеѣ и спинѣ. Не сказавъ ни слова, я вышелъ и ушелъ домой. Я внутренно рѣшилъ, лучше умереть съ голоду, чѣмъ изображать изъ себя мишень, въ которую самому приходиться бросать грязью, вооружившись громадною лопатою. Я усѣлся въ хижинѣ и предался, такъ сказать, мрачнымъ мыслямъ. Когда-то въ лучшія времена я забавлялся тѣмъ, что писалъ въ главной газетѣ территоріи Виргиніи, въ «Ежедневномъ мѣстномъ Предпріятіи», и всегда удивлялся, когда мои статьи появлялись въ печати; вслѣдствіе этого редакторъ газеты сильно упалъ въ моемъ мнѣніи: я полагалъ, что онъ могъ найти что-нибудь болѣе достойное печати, чѣмъ мое писаніе. По дорогѣ домой я зашелъ въ почтовое отдѣленіе, гдѣ получилъ письмо на мое имя, которое подъ конецъ распечаталъ. Эврика! (я не зналъ значенія этого слова, но мнѣ казалось, что теперь оно у мѣста, а другого благозвучнѣе не находилъ). Въ письмѣ стояло предложеніе пріѣхать въ Виргинію, сдѣлаться городскимъ редакторомъ «Предпріятія» и получать за это по двадцать пять долларовъ въ недѣлю. Было время, когда, полный надеждъ на потайной слой, я бы вызвалъ на дуэль издателя за такое предложеніе, теперь же я хотѣлъ броситься на колѣни и молиться на него. Двадцать пять долларовъ въ недѣлю – это цѣлое состояніе, непомѣрная роскошь, даже грѣшно тратить такія деньги. Но мой восторгъ нѣсколько улегся, когда я подумалъ о моей неопытности къ этомъ дѣлѣ и слѣдовательно о моей негодности занять это положеніе, къ тому же передъ мною стоялъ длинный списокъ всѣхъ моихъ неудачъ. Однако, откажись я отъ этого мѣста, пришлось бы изъ-за куска хлѣба зависѣть отъ кого-нибудь; мысль эта тяжела всякому мужчинѣ, который никогда не испыталъ такого униженія съ тринадцатилѣтняго возраста. Нечѣмъ собственно гордиться, такъ какъ это обыкновенная вещь, но, что же дѣлать, это было единственное, чѣмъ я могъ гордиться. И такъ я, страха ради, сдѣлался городскимъ редакторомъ; будь это при другихъ обстоятельствахъ, я навѣрно бы послалъ отказъ. Нужда заставляетъ идти «на авось». Если бы въ то время предложили мнѣ за переводъ «Талмуда» съ оригинала вознагражденіе, я, безъ сомнѣнія, не отказался бы и принялъ (конечно, съ нѣкоторымъ страхомъ и съ недовѣріемъ къ себѣ), стараясь какъ можно больше растянуть его, и все изъ-за денегъ. Я отправился въ Виргинію и вступилъ на мое новое поприще. Видъ городского редактора былъ весьма плачевный, могу въ томъ сознаться. Вообразите себѣ человѣка въ синей шерстяной блузѣ, панталоны въ сапогахъ, шляпа съ широкими полями и безъ пальто, обросшаго бородой и съ морскимъ револьверомъ за поясомъ. Но вскорѣ я преобразился, пріобрѣлъ болѣе человѣческій костюмъ и снялъ револьверъ. Мнѣ никогда не приходилось никого убивать, да я и не чувствовалъ къ тому никакой наклонности, носилъ же его единственно изъ уваженія къ народному обычаю и чтобы, не имѣя его при себѣ, не казаться особеннымъ и не быть предметомъ замѣчаній. Но другіе редакторы и всѣ наборщики носили револьверы. Я обратился къ старшему редактору или хозяину (назовемъ его м-ръ Гудмэнъ [7]7
  Гудмэнъ означаетъ добрый человѣкъ.


[Закрыть], названіе, вполнѣ подходящее ему) съ просьбою указать мнѣ мои обязанности, на что онъ мнѣ сказалъ: «Ходите больше по городу, разспрашивайте и вывѣдывайте у разнаго люда разныя новости, отмѣчайте слышанное и потомъ дома составляйте статьи для печатанія». Онъ прибавилъ:

– Никогда не пишите: «Мы слышали» то-то, или «Говорятъ», или «Общій говоръ», или «Мы предполагаемъ» то-то; будьте самостоятельнѣе, пріобрѣтайте безспорные факты и пишите прямо: «Дѣло было такъ-то». Иначе вы никогда не пріобрѣтете довѣрія къ своимъ статьямъ. Абсолютная увѣренность въ себѣ дастъ газетѣ силу и неоцѣненный успѣхъ.

Дѣло было несложное; и по сей день, когда я читаю статью, начинающуюся словами «мы предполагаемъ», я сейчасъ же подозрѣваю репортера, который не далъ себѣ труда хорошо узнать то, о чемъ пишетъ. Я хорошо писалъ нравоучительныя статьи, но не всегда хорошо повѣствовательныя; воображеніе очень часто брало верхъ надъ фактами, особенно когда ощущался недостатокъ въ происшествіяхъ. Я никогда не забуду моего перваго опыта, какъ репортера. Я бродилъ по городу, разспрашивалъ всѣхъ, приставалъ ко всѣмъ и подъ конецъ нашелъ, что никто ничего не знаетъ. Моя записная книжка какъ была чиста, такъ и осталась, несмотря на мою пятичасовую ходьбу. Я сказалъ объ этомъ м-ру Гудмэну, онъ замѣтилъ:

– Бывало, Дэнъ ловко разбиралъ и писалъ о сѣнномъ дѣлѣ, когда былъ застой въ происшествіяхъ и не было ни пожаровъ, ни судебныхъ дѣлъ. Развѣ нѣтъ фуръ съ сѣномъ изъ Травки? Если есть, вы могли бы упомянуть о возобновленной дѣятельности, что-нибудь въ этомъ родѣ о сѣнномъ дѣлѣ. Это не будетъ статья сенсаціонная или возбудительная, но она отлично пройдетъ за дѣловую и вмѣстѣ съ тѣмъ наполнитъ газету.

Я снова отправился шагать по городу и увидѣлъ одну несчастную телѣжку со старымъ сѣномъ, въѣзжавшую въ городъ. Этимъ случаемъ воспользовался я безцеремонно. Умножилъ телѣжку на шестнадцать телѣжекъ, вывезъ сѣно изъ шестнадцати мѣстъ, сдѣлалъ шестнадцать отдѣльныхъ отчетовъ и такъ расписалъ сѣнную операцію, что Виргинія-Сити давно ничего подобнаго не читала.

Дѣло шло хорошо, два столбца уже были исписаны, а я все еще продолжалъ. Когда снова сдѣлался застой въ приключеніяхъ и не о чемъ было писать, какой-то сорви-голова убилъ въ одной гостиной человѣка; я обрадовался и никогда въ жизни еще не чувствовалъ себя настолько счастливымъ. Я мысленно говорилъ убійцѣ:

– Сэръ, вы мнѣ чужой и неизвѣстный, но вы оказали мнѣ такую услугу сегодня, которой я никогда не забуду. Если нѣсколько лѣтъ признательности могутъ быть вамъ нѣкоторымъ вознагражденіемъ, то примите ихъ. Я былъ удрученъ заботами и вы облегчили мнѣ трудъ именно въ то время, когда все вокругъ казалось темно и неприглядно. Позвольте мнѣ съ сегодняшняго дня считаться вашимъ другомъ, такъ какъ я не такой, чтобы забыть когда-нибудь сдѣланную мнѣ услугу.

Если я въ дѣйствительности не обратился къ убійцѣ съ такими словами, то чувствовалъ большую потребность это сдѣлать. Я описалъ убійство и обратилъ вниманіе на всѣ подробности, и когда окончилъ статью, то сожалѣлъ объ одномъ, а именно о томъ, что тутъ же на мѣстѣ не повѣсили моего благодѣтеля, чтобы я могъ теперь приняться за него. Потомъ я узналъ, что на площади стоящія фуры эмигрантовъ отправляются въ дальній путь и что онѣ недавно прошли черезъ враждебную страну индѣйцевъ, гдѣ немало потерпѣли отъ нихъ Я составилъ, что могъ, изъ всего этого и, если бы не рамка, изъ которой я не долженъ былъ выходить, опасаясь репортеровъ другихъ газетъ, я могъ бы прибавить разныя подробности, которыя придали бы статьѣ гораздо болѣе интереса. Я сдѣлалъ разные вопросы хозяину одной фуры, которая ѣхала въ Калифорнію; онъ отвѣчалъ коротко и угрюмо, но я понялъ изъ его отвѣтовъ, что онъ завтра же покинетъ городъ, боясь непріятностей, я взялъ у него списокъ именъ его партіи и прибавилъ въ статьѣ, что они всѣ были убиты и ранены, и выпустилъ номеръ этотъ раньше другихъ газетъ. Въ статьѣ этой я, кромѣ того, позволилъ себѣ написать, что фура эта перенесла большое побоище съ индѣйцами, не слыханное въ исторіи до сего дня.

Оба столбца были исписаны. Когда я перечелъ на другой день утромъ мое писаніе, то понялъ, что, наконецъ-то, я напалъ на настоящее мое призваніе. Я разсуждалъ такъ: газетѣ необходимы новости и животрепещущія новости, и я чувствовалъ въ себѣ особенную способность добывать ихъ. Мистеръ Гудмэнъ сказалъ, что я репортеръ не хуже Дэна. Лучшаго мнѣнія о себѣ я и не требовалъ. Получивъ такой поощрительный отзывъ, я чувствовалъ, что въ состояніи перомъ убить всѣхъ переселенцевъ въ степи, лишь бы газета пользовалась успѣхомъ и была бы интересна.