Текст книги "Выдержал, или Попривык и вынес"

Автор книги: Марк Твен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 18 страниц)

ГЛАВА XXIX

Я скоро ознакомился со всѣми свойствами серебряной руды. Мы ходили съ м-ромъ Баллу на изысканія, карабкались по склону горъ, пробирались между шалфейными кустами и между утесами по снѣгу, до тѣхъ поръ, пока не падали отъ усталости; но не находили ни серебра, ни золота. День за день повторялось одно и то же. Иногда мы натыкались на выкопанныя ямы въ нѣсколько футовъ глубины, и, новидимому, покинутыя, иногда встрѣчали малоопытныхъ людей, все еще копающихъ, но нигдѣ не было и признака серебра. Эти ямы были отверстіями до устройства тоннелей и, вѣроятно, были предположенія продлить ихъ на сотню футовъ внизъ скалы, чтобы когда-нибудь достичь до серебряной жилы. Когда-нибудь! Это «когда-нибудь» казалось очень далекимъ, неопредѣленнымъ и едва ли вѣроятнымъ. День за день ползали, карабкались, искали, и мы, младшіе члены партіи, приходили постепенно болѣе и болѣе въ отчаяніе отъ такого безплоднаго труда. Наконецъ, однажды мы остановились подъ выступомъ скалы, которая высоко поднималась вверхъ по горѣ. Мистеръ Баллу отбилъ молоткомъ нѣсколько кусковъ и сталъ разсматривать ихъ черезъ лупу, долго и со вниманіемъ, бросилъ ихъ, отбилъ еще, при чемъ сказалъ, что это скала кварцевая и что кварцевыя скалы были именно тѣ, которыя содержали въ себѣ серебро. Содержали его! Я думалъ, по крайней мѣрѣ, что оно будетъ торчать на скалѣ пирогами, или же, что скала будетъ обложена имъ вродѣ фанерки. Мистеръ Баллу все еще продолжалъ отбивать кусочки и тщательно ихъ разсматривать, иногда смачивалъ ихъ языкомъ и смотрѣлъ опять черезъ лупу, наконецъ, онъ воскликнулъ:

– Эврика, нашли!

Мы всѣ заволновались. Скала была бѣла и чиста въ томъ мѣстѣ, гдѣ мистеръ Баллу отбилъ кусочекъ, и въ ней виднѣлась сквозь проходящая, голубая неправильная нить: онъ сказалъ, что она содержитъ серебро, соединенное съ низшими металлами, какъ, напримѣръ, свинецъ, сурьма и разные другіе, виднѣлись нѣкоторые признаки золота. Послѣ большихъ стараній намъ, наконецъ, удалось отличить нѣсколько маленькихъ желтенькихъ крапинокъ и мы убѣдились, что если набрать двѣ тонны такого вещества, то, можетъ быть, и получится одинъ золотой долларъ. Мы не особенно ликовали, но мистеръ Баллу сказалъ, что бываютъ на свѣтѣ и худшія наслоенія. Онъ берегъ и не дотрогивался до той части скалы, которую назвалъ «богатѣйшею», желая опредѣлить ея цѣнность испытаніемъ черезъ огонь. Мы окрестили руду эту именемъ «Монархомъ всѣхъ горъ» (скромность наименованій не есть исключительная черта минеровъ). Мистеръ Баллу написалъ и прибилъ слѣдующее заявленіе, копію съ котораго онъ сохранилъ, чтобы потомъ въ городѣ занести въ книги регистратуры рудъ.

Заявленіе.

Мы, нижеподписавшіеся, предъявляемъ требованіе на три претензіи, въ размѣрѣ 300 футовъ каждая (и одинъ футъ для изысканія) на эту кварцевую жилу, содержащую въ себѣ серебро и простирающуюся на сѣверъ и югъ отъ этого заявленія; во всю глубину, вышину и ширину ея со всѣми ея отклоненіями и извилинами, съ правомъ на 50 футовъ земли съ обѣихъ сторонъ для разработки оной.

Мы подписались и старались убѣдить себя, что будущность обезпечена; но разговоръ и поясненія мистера Баллу привели насъ нѣсколько въ уныніе и въ сомнѣніе. Онъ говорилъ, что эта кварцевая поверхность не составляла все богатство нашей руды, но что залежь въ этой скалѣ, названной нами «Монархомъ всѣхъ горъ», простиралась, можетъ быть, на цѣлыя сотни футовъ внизъ въ землю; для лучшаго поясненія, онъ сравнилъ ее съ мостовою тумбою, и имѣющею почти тотъ же объемъ, что и тумба; спускалась эта залежь далеко внизъ въ нѣдры земли и имѣла совсѣмъ отличительную оболочку отъ стѣнъ, окружающихъ ее со всѣхъ сторонъ, и что отличительный этотъ характеръ она никогда не теряла, безразлично, по какому бы направленію не шла и какъ глубоко не проникала бы въ землю. Онъ говорилъ, что легко можетъ статься, что она проходила внизъ на цѣлую милю, а простиралась на десять, какъ знать, оно неизвѣстно; но гдѣ бы мы на нее не натыкались, поверхъ ли земли или глубоко внутри, вездѣ могли быть увѣрены найти въ ней золото и серебро, тогда какъ въ самой скалѣ, которая есть какъ бы футляръ ея, не найдется ни того, ни другого, и чѣмъ глубже мы будемъ проникать въ залежь, тѣмъ больше найдемъ богатства. И потому, нечего намъ заниматься поверхностью, а надо приступить къ одному изъ двухъ способовъ: или пробуравить сверху шахту и спускаться, пока не достигнемъ желаемыхъ сокровищъ, скажемъ футовъ на сто или болѣе, или спуститься съ горы въ долину и тамъ пробуравить тоннель поперекъ горы и уже подъ землею проникнуть до залежи. Начать ту или другую работу, значило взять на себя трудъ на нѣсколько мѣсяцевъ, потому что много ли мы могли сработать – пять или шесть футовъ въ день. Но это еще было только начало. Обнаруживъ руду, надо было извлечь и въ фурахъ отправлять ее на отдаленный заводъ, гдѣ бы ее протерли, промыли и извлекли бы серебро, посредствомъ довольно долгаго и дорогого способа. Увы, богатство наше, казалось, отодвинулось на сотню лѣтъ!

Но работать мы пошли, рѣшивъ продѣлать шахту. Цѣлую недѣлю поднимались по горѣ, ежеминутно натыкаясь на инструменты, какъ-то: на заступы, кирки, буравы, рѣзцы, зубила, ломы, лопаты и на трубки съ разрывнымъ порохомъ; работали мы усердно, не жалѣя силъ. Сначала раскололи скалу, потомъ стали копать и лопатами выбрасывать, отверстіе постепенно углублялось и все шло хорошо, но вдругъ грунтъ сталъ тверже, понадобились зубила и ломы, вскорѣ подошла такая почва, что ничто не проникало насквозь и пришлось обратиться къ разрывному пороху. Вотъ эта работа была одна изъ самыхъ тягостныхъ! Одинъ изъ насъ держалъ на извѣстномъ мѣстѣ желѣзный буравъ, а другой ударялъ по немъ восьми фунтовымъ молотомъ, оно походило на вколачиваніе гвоздей въ большую чашу вѣсовъ. Черезъ часъ или два буравъ проникалъ, но не глубже, какъ на два или на три фута, дѣлая отверстіе на нѣсколько дюймовъ поперекъ; туда насыпали мы пороху, прибавляли полъ-ярда разрывныхъ трубокъ, всыпали песку, гравія, утрамбовывали это мѣсто и потомъ поджигали.

Послѣ громкаго взрыва и разлетанія вверхъ на воздухъ камней и дыму, мы снова возвращались и находили самое ничтожное количество этого упорнаго кварца, разброшеннаго по сторонамъ, и больше ничего. Недѣля такого мученія была для меня достаточна, я отказался. Клэгетъ и Олифантъ послѣдовали моему примѣру. Шахта наша была глубиною всего на двѣнадцать футовъ. Мы рѣшили лучше взяться за тоннель.

Сошли внизъ по скату горы и принялись за работу; черезъ недѣлю оказалось, что мы прорыли тоннель такой неважной глубины, что можно было скрыть тамъ, можетъ быть, бочку небольшого размѣра, вслѣдствіе чего рѣшили, что залежи намъ достичь скоро не придется, развѣ только, прокопавъ около девяти сотъ футовъ. Я опять отказался, а товарищи сдѣлали тоже, но днемъ позднѣе. Тутъ мы пришли къ убѣжденію, что тоннель намъ ни на что не нуженъ, а нужна намъ уже разработанная руда, въ этой же мѣстности такихъ не было.

Рѣшено было бросить «Монарха» на время.

Народъ, однако, все пребывалъ и восторженно отзывался о рудахъ Гумбольдта; подпавъ подъ общее настроеніе, мы только и мечтали, какъ бы пріобрѣсть побольше «футовъ». Мы опять занялись изысканіями, опять предъявляли свои права, писали заявленія и давали скаламъ громкія названія; спекулировали своими «футами», обмѣнивая ихъ на «футы» другого заявителя; однимъ словомъ, въ короткое время мы сдѣлались собственниками и въ «Грэй Мглѣ», въ «Колумбіанѣ», въ «Бранчъ Млитѣ», въ «Маріа Джэнѣ», въ «Юниверсѣ», въ «Рутъ-Хогъ-о-Дай», въ «Самсонѣ и Далилѣ», въ «Трезброръ Тровѣ», въ «Голкондѣ», въ «Султанѣ», въ «Бумрэнгѣ», въ «Грэтъ Республикѣ», въ «Грэндъ Моголѣ», и еще въ пятидесяти другихъ рудахъ, которыя никогда не видали ни лопаты, ни заступа. Каждый изъ насъ имѣлъ не менѣе тридцати тысячъ футовъ въ «самыхъ богатѣйшихъ рудахъ на земномъ шарѣ», какъ гласила восторженно молва, а между тѣмъ мы были въ долгу у мясника. Мы всѣ отъ восторга, отъ надежды на будущія блага, отъ нервнаго возбужденія пьянѣли и съ ума сходили, и презрительно относились къ тѣмъ, кто не зналъ о нашихъ громадныхъ, милліонныхъ дѣлахъ, кредитъ же нашъ у лавочника былъ плохъ.

Это былъ своего рода замѣчательно странный фазисъ жизни, онъ равнялся нищенству; никто ничего не дѣлалъ, никто не копалъ, не разрабатывалъ никакихъ рудъ, не занимался заводами или изысканіями, доходовъ не было никакихъ и денегъ едва ли существовало достаточно, чтобы купить кусочекъ земли гдѣ-нибудь въ западныхъ селеніяхъ, а между тѣмъ, всѣ имѣли видъ милліонеровъ. Цѣлыя партіи изыскателей съ утра покидали города и только поздно ночью возвращались обратно, нагруженныя образчиками скалъ. У каждаго карманы были биткомъ набиты ими, полъ въ его жилищѣ былъ заваленъ этими кусками и всѣ полки на стѣнахъ были обставлены ими по ранжиру.

ГЛАВА XXX

Я часто встрѣчалъ людей, которые владѣли отъ одного до тридцати тысячъ «футовъ» въ неразработанныхъ рудахъ и которые твердо вѣрили, что въ короткое время каждый футъ возвысится отъ пятидесяти до тысячи долларовъ, а сами въ то время не имѣли даже и двадцати пяти долларовъ въ карманѣ. Каждый, кто встрѣчался съ нами, непремѣнно несъ съ собою образчики и восхвалялъ свою руду и если только подвертывался удобный случай, онъ непремѣнно затащитъ васъ куда-нибудь въ уголъ и начнетъ предлагать, какъ бы дѣлая вамъ одолженіе, купить у него нѣсколько «футовъ» въ «Голденъ Эджѣ» или въ «Сарра Джэнѣ» или гдѣ-нибудь еще въ другомъ мѣстѣ, и все это для того, чтобы добыть немного на пропитаніе, какъ это вы догадываетесь потомъ по ходу разговора. Онъ васъ упрашиваетъ не выдавать его и никому не сообщать, что предлагалъ такую разорительную для него продажу, и если онъ это дѣлаетъ, то собственно изъ одной симпатіи къ вамъ. Тутъ же вынимался изъ кармана кусокъ скалы и, оглядываясь таинственно по сторонамъ, какъ будто боясь, чтобы кто-нибудь не выхватилъ изъ рукъ такое сокровище, онъ намочилъ осколокъ объ языкъ, начиналъ разглядывать его черезъ лупу и говорилъ:

– Посмотрите, нѣтъ, сюда, прямо въ эту красную грязь, посмотрите, видите, крапинки золота! А эту серебряную нить? Это изъ рудъ «Онкель Эбъ». О такихъ точно болѣе сотни тысячъ' тоннъ, всѣ обнаружены, замѣтьте! Когда мы дойдемъ до самой твердой почвы слоя, то это несмѣтныя богатства! Взгляните на пробу! Не довѣряйте лично мнѣ, если не хотите, но повѣрьте пробѣ!

Послѣ того онъ вынималъ жирный листъ бумаги, на которомъ сдѣланъ былъ разсчетъ, сколько содержалось серебра и золота въ этой рудѣ и сколько сотенъ или тысячъ долларовъ можно было разсчитывать получить съ тонны. Я совсѣмъ не подозрѣвалъ тогда, на какую хитрость шли люди, они приносили на испытаніе лучшую и богатѣйшую часть руды, и часто случалось, что этотъ кусокъ, величиною иногда въ орѣхъ, былъ единственнымъ богатствомъ какой-нибудь жилы, а между тѣмъ проба заставляла предполагать, что это средній выводъ содержимыхъ въ ней металловъ.

Вотъ по такой-то именно системѣ пробъ все общество и лишилось разсудка о Гумбольдтѣ. Газетные корреспонденты тоже на этомъ основаніи дѣлали свои громадные счета и разсчеты. И если читатель не полѣнится, то вспомнитъ богатыя вычисленія нѣкотораго газетнаго репортера о томъ, какъ выгодно отправлять за корабляхъ въ Англію концентрированную руду и что при отдѣленіи металловъ, золото и серебро остаются чистою прибылью промышленнику, а мѣдь и сурьма, и еще другія вещества шли на уплаты всѣхъ издержекъ. У каждаго голова была набита вотъ такими-то сумасбродными и нелѣпыми вычисленіями. Немногіе думали о серьезномъ трудѣ или необходимыхъ денежныхъ затратахъ; всѣ разсчитывали на трудъ ина затраты другихъ.

Мы никогда больше не прикасались ни къ тоннелю, ни къ шахтѣ. Отчего? Очень просто, потому что опытъ научилъ, что секретъ настоящаго успѣха въ серебряномъ дѣлѣ былъ – «не» добывать потомъ лица и трудами рукъ своихъ богатства, а продажею слоевъ людямъ, исполняющимъ тяжелыя работы, рабамъ труда!

Передъ тѣмъ, какъ выѣхать изъ Карсона, секретарь и я купили «футы» на Эсмеральдѣ отъ разнаго рода людей. Мы ожидали имѣть большую и немедленную прибыль отъ слитковъ серебра, взамѣнъ того намъ приходилось постоянно платить все возрастающія пошлины и получать требованія о высылкѣ денегъ, необходимыхъ для разработки руды. Эти пошлины сдѣлались, наконецъ, такъ обременительны, что необходимо было самому поближе разсмотрѣть это дѣло; я рѣшилъ совершитъ поѣздку въ Карсонъ, а оттуда съѣздить и на Эсмеральду. Я купилъ лошадь и двинулся въ путь, сопутствуемый м-ромъ Баллу и однимъ джентльмэномъ, подъ именемъ Олендорфъ, который былъ пруссакъ, но не тотъ, который составилъ иностранную грамматику съ разными безконечными разговорами въ вопросахъ и отвѣтахъ, и отъ которой многимъ пришлось плохо на этомъ свѣтѣ, тѣмъ болѣе что эти вопросы и отвѣты никогда потомъ не встрѣчались на разговорномъ языкѣ, по крайней мѣрѣ, между людьми. Дня два, три мы все ѣхали, перенесли сильную снѣжную мятель и, наконецъ, остановились въ «Ханей-Лэкъ-Смитъ», родъ харчевни, стоящей на берегу рѣки Карсонъ. Строеніе это было бревенчатое, въ два этажа, и стояло на холмикѣ, среди обширной степи, въ которой ничтожная Карсонъ уныло протекала. Близъ дома были оверлэндскія почтовыя конюшни, выстроенныя изъ необожженныхъ кирпичей. Другихъ строеній не было вблизи. При заходѣ солнца пріѣхали около двадцати фуръ съ сѣномъ и расположились вокругъ дома, а погонщики вошли внутрь, чтобы поужинать; люди эти были замѣчательно грубые и неотесанные. Между ними виднѣлись одинъ или два оверлэндскихъ почтовыхъ кучеровъ, а остальные были все бродяги и праздношатающійся людъ; слѣдовательно, домъ былъ набитъ биткомъ.

Послѣ ужина мы пошли гулять и зашли посмотрѣть на небольшой лагерь индѣйцевъ, расположившійся по сосѣдству. Индѣйцы были всѣ чѣмъ-то озабочены, спѣшили укладывать свои вещи, чтобы скорѣе покинуть мѣсто. Трудно было понять, что они говорили на ломаномъ англійскомъ языкѣ, но, наконецъ, съ помощью разныхъ жестовъ мы сообразили, что, по ихъ мнѣнію, въ скоромъ времени надо ожидать большого наводненія. Погода стояла великолѣпная и время года было не дождливое. Глубина этой ничтожной рѣченки была не болѣе одного фута, ну, можетъ быть, два, ширина ручья походила на ширину какого-нибудь задняго переулка въ селеніи, а берега были едва выше человѣческой головы. Спрашивается, откуда надо было ожидать наводненія. Поговоривъ немного объ этомъ, мы рѣшили, что это была какая-нибудь хитрость со стороны индѣйцевъ и что, вѣроятно, у нихъ была болѣе вѣская причина, чтобы такъ спѣшить, а не боязнь наводненія, особенно въ такое замѣчательно сухое время.

Въ семь часовъ вечера мы поднялись во второй этажъ, чтобы лечь спать; по обыкновенію, не раздѣваясь легли всѣ трое въ одну кровать, потому что мѣста было мало: полъ, стулья и прочее, все было занято, и всетаки еще не хватало мѣста для всѣхъ пріѣзжихъ. Черезъ часъ времени мы были разбужены какою-то тревогою; соскочивъ съ постели, мы проворно прошли между рядами спящихъ и храпѣвшихъ на полу погонщиковъ и подошли къ переднимъ окнамъ этой длинной комнаты. Нашимъ глазамъ представилось странное зрѣлище, освѣщенное луною.

Вода въ извѣстной рѣченкѣ Карсонъ поднялась до самыхъ береговъ и сильно шумѣла и пѣнилась, быстрымъ и стремительнымъ теченіемъ уносила разный хламъ, бревна, хворостъ и тому подобный мусоръ. Углубленіе почвы въ одномъ мѣстѣ, обозначающее прежнее русло рѣки, быстро наполнялось и въ нѣсколькихъ мѣстахъ вода начинала выступать изъ береговъ. Люди суетились и бѣгали взадъ и впередъ, подводя скотъ и пододвигая фуры близко къ дому, такъ какъ возвышенное мѣсто, на которомъ онъ находился, простиралось спереди не болѣе какъ на тридцать футовъ, а за домомъ – на сто. Около самаго русла рѣки стояла маленькая досчатая конюшня и въ ней находились наши лошади. Пока мы смотрѣли у этого мѣста, на нашихъ глазахъ вода прибывала такъ быстро, что въ нѣсколько минутъ образовался цѣлый потокъ, шумящій и мало-по-малу захватывающій все строеніе. Тутъ мы поняли, что это не шутка, а дѣйствительно опасное наводненіе и не только вода затопляла маленькую досчатую конюшню, но и угрожала оверлэндскимъ постройкамъ, стоящимъ около рѣки; вода выступила изъ береговъ и волнами подмывала фундаменты и подходила къ ближайшему большому сѣновалу. Мы выбѣжали и присоединились къ взволнованной толпѣ и къ испуганнымъ животнымъ. Вошли по колѣно въ водѣ въ досчатую конюшню, отвязали лошадей и когда отводили ихъ, вода подступила намъ уже по поясъ, такъ быстро возвышалась она. Толпа вся кинулась къ сѣновалу и начала валить громадные тюки прессованнаго сѣна и катить ихъ вверхъ по возвышенію, направляя ихъ къ дому. Между тѣмъ люди замѣтили, что нигдѣ не находили Ойэнсъ, почтоваго кучера; человѣкъ, ищущій его, отправился въ бродъ къ большимъ конюшнямъ, гдѣ, разыскавъ его спящимъ на кровати, разбудилъ и почти вплавь вернулся обратно. Ойэнсъ былъ пьянъ и продолжалъ спать, но это не длилось долго, минуты черезъ двѣ, когда онъ повернулся въ кровати, рука его повисла и коснулась холодной воды! Она дошла уже до самаго матраца! Ойэнсъ вскочилъ, стоя въ водѣ выше пояса и не прошло и четверти часа, какъ все каменное зданіе изъ необожженныхъ кирпичей растаяло, какъ сахаръ, и подъ конецъ рухнуло и въ мигъ было смыто.

Въ одиннадцать часовъ ночи отъ маленькой конюшни виднѣлась только крыша, а наша гостинница стояла на островѣ, посреди океана. Все видимое пространство было залито водою и красиво освѣщалось луннымъ свѣтомъ. Мы вспомнили объ индѣйцахъ, они оказались настоящими пророками, но какъ могли они это предвидѣть, осталось для меня тайной.

Намъ пришлось закупоренными просидѣть въ обществѣ этой странной шайки людей восемь дней и восемь ночей. Весь день они пьянствовали, ругались и играли въ карты, а иногда для разнообразія поднимали и драку. Грязь и скверность, но лучше забыть объ этомъ, потому что наклонности и вкусъ этого люда намъ непостижимы – тѣмъ и лучше.

Тамъ было два человѣка… – впрочемъ, глава эта уже и такъ длинна.

ГЛАВА XXXI

Тамъ было два человѣка, которые въ особенности были мнѣ непріятны. Одинъ изъ нихъ былъ маленькаго роста шведъ, лѣтъ около двадцати пяти, который, кажется, зналъ одну единственную пѣсню и постоянно ее пѣлъ. Во время дня намъ приходилось сидѣть въ маленькой, душной комнатѣ и потому нельзя было избавиться отъ его пѣнія. Несмотря на крики, ругань, пьянство, его заунывная пѣснь постоянно слышалась и до того мнѣ опротивѣла, что я радъ былъ бы умереть, лишь бы избавиться отъ этого мученія. Другой человѣкъ былъ истый разбойникъ и назывался «Арканзасъ», оно носилъ за поясомъ два револьвера, гнутый ножъ въ голенищѣ, постоянно былъ пьянъ и вѣчно искалъ съ кѣмъ-нибудь повздорить и подраться. Его боялись и всѣ отъ него отстранялись. Онъ прибѣгалъ ко всѣмъ возможнымъ хитростямъ, чтобы заставить кого-нибудь сдѣлать ему оскорбительное замѣчаніе и, когда ему казалось, что онъ достигалъ желаннаго и впередъ наслаждался мыслью о дракѣ, лицо его оживлялось, но обыкновенно намѣченная жертва избѣгала его сѣти, и тогда онъ предавался патетическому отчаянію. Хозяинъ гостинницы, Джонсонъ, былъ малый добродушный и тихій, и вотъ Арканзасъ намѣтилъ его и сталъ на время преслѣдовать его день и ночь. На четвертый день Арканзасъ напился пьянымъ, усѣлся въ уголъ и выжидалъ случая. Немного погодя, вошелъ Джонсонъ и совсѣмъ дружелюбно, держа въ рукахъ бутылку виски, сказалъ:

– Я, думаю, что выборы въ Пенсильваніи…

Арканзасъ внушительно поднялъ кверху палецъ и Джонсонъ остановился, тогда онъ всталъ и, нетвердо ступая, подошелъ къ Джонсону, въ упоръ смотря на него, сказалъ:

– Что, что вы знаете о Пенсильваніи? Отвѣчайте мнѣ немедля, что вы м…можете зн…знать о Пенсильваніи?

– Я только хотѣлъ сказать…

– Вы только хотѣли сказать. Вы только хотѣли, что вы только хотѣли сказать? Вотъ оно! Вотъ это-то и есть, что «я» хочу знать. Я хочу знать, что вы знаете, что вы можете знать о Пенсильваніи, разъ вы такъ нахально о ней говорите. Отвѣчайте!

– М-ръ Арканзасъ, прошу васъ, оставьте меня.

– Кто васъ трогаетъ? Не вы ли придрались ко мнѣ! Не вы ли сами вошли шумя и ругаясь, какъ умалишенный. Конечно, я это не перенесу и не дозволю. Если вы желаете драться, то такъ и скажите! Я къ вашимъ услугамъ!

Джонсонъ, загнанный угрожающимъ Арканзасомъ въ уголъ, восклицаетъ:

– Помилуйте, м-ръ Арканзасъ, я ничего такого не говорилъ. Вы не дадите человѣку даже опомниться. Я собирался сказать, что на будущей недѣлѣ въ Пенсильваніи предстоятъ выборы, вотъ и все, вотъ все, что я хотѣлъ сказать, не встать мнѣ съ мѣста, если это неправда!

– Такъ отчего же вы такъ и не сказали? Зачѣмъ приходить, ворчать и стараться заводить ссору?

– Помилуйте, я и не думалъ ворчать, м-ръ Арканзасъ… я только…

– Такъ я значитъ лгунъ, не такъ ли?

– Ахъ, прошу васъ, м-ръ Арканзасъ, перестаньте, я никогда не думалъ это говорить, умереть мнѣ, хоть сейчасъ же. Всѣ тутъ присутствующіе могутъ вамъ заявить, что я всегда хорошо отзываюсь о васъ и оказываю вамъ предпочтеніе передъ другими. Спросите Смита. Неправда ли, Смитъ? Не говорилъ ли я не дальше, какъ вчерашній вечеръ, что, какъ джентльменъ, съ какой стороны ни посмотри, лучше Арканзаса нѣтъ! Пусть-ка скажутъ, что я этого не говорилъ, что это не мои слова. Итакъ, бросьте это дѣло, м-ръ Арканзасъ, лучше выпьемъ и протянемъ другъ другу руку, не такъ ли? Приходите всѣ, я угощаю, идите Биль, Томъ, Бобъ, Скотти… идите. Я хочу, чтобъ вы помогли мнѣ выпить за здоровье Арканзаса, за друга Арканзаса, за буяна-друга Арканзаса! Протяните мнѣ еще разъ руку, посмотрите на него, молодцы, взгляните хоть разъ, и вотъ что я вамъ скажу, слушайте, передъ вами стоитъ честнѣйшій человѣкъ въ Америкѣ! И тотъ, кто осмѣлится усумниться, будетъ имѣть дѣло со мною, вотъ что я вамъ докладываю. Руку, еще разъ, дружище!

Они обнялись, хозяинъ дружественно-пьяно, а Арканзасъ снисходительно-допускающей, подкупленный выпивкой, снова упустилъ свою добычу. Но глупый хозяинъ былъ такъ счастливъ, что избѣжалъ кровопролитія, что не переставая болталъ, когда, наоборотъ, долженъ былъ бы лучше удалиться, изъ боязни наткнуться на новыя непріятности. Послѣдствіемъ было то, что Арканзасъ скоро опять началъ къ нему придираться и сказалъ:

– Хозяинъ, будьте такъ любезны, повторите то, что сказали!

– Я говорилъ, Скотти, что моему отцу было больше восьмидесяти лѣтъ, когда онъ умеръ!

– И это все, что вы сказали?

– Да, все.

– Только это и сказали?

– Да, только.

Послѣдовало неловкое молчаніе. Арканзасъ, облокотясь на конторку, стучалъ пальцами по стакану. Затѣмъ задумчиво почесалъ лѣвое колѣно правой ногой и, наконецъ, шатаясь направился къ камину, сурово глядя на всѣхъ, столкнулъ съ мѣста двоихъ или троихъ уютно сидящихъ, самъ усѣлся, предварительно ударивъ каблукомъ собаку, которая, визжа, убѣжала подъ лавку, вытянулъ свои длинныя ноги, расправилъ фалды и сталъ грѣть спину.

Нѣсколько времени спустя онъ сталъ что-то ворчать себѣ подъ носъ и снова тяжелою поступью отправился къ конторкѣ и сказалъ:

– Хозяинъ, къ чему это вы вспоминали давно умершихъ людей и говорили о своемъ отцѣ? Развѣ общество, въ которомъ вы находитесь, непріятно для васъ? Такъ, что ли? Если это общество не по вашему вкусу, не лучше ли намъ всѣмъ удалиться? Этого желаете вы, скажите, да?

– Богъ съ вами, Арканзасъ, ничего подобнаго у меня не было въ головѣ. Мой отецъ и моя мать…

– Хозяинъ, не приставайте ко мнѣ! Берегитесь. Если нельзя васъ успокоить иначе, какъ ссорою, такъ говорите скорѣе, но нечего рыться въ воспоминаніяхъ и бросать ихъ въ лицо людямъ, желающимъ и ищущимъ покоя, если только можно найти тутъ покой. Что съ вами сегодня? Я никогда не видѣлъ болѣе безпокойнаго человѣка.

– Арканзасъ, право, я никого не хотѣлъ обидѣть и не буду разсказывать, если это вамъ не нравится. Вѣрно вино бросилось мнѣ въ голову, что ли; потомъ это наводненіе и сколько людей надо кормить, да обо всемъ и обо всѣхъ подумать.

– Такъ вотъ что лежитъ у васъ на сердцѣ? Вы хотите отъ насъ избавиться, вотъ что. Насъ ужь больно много. Вы желали бы видѣть насъ всѣхъ плывущими съ нашими пожитками и удаляющимися отъ васъ? Вотъ оно что! Не дурно!

– Будьте благоразумны, прошу васъ, Арканзасъ. Вы отлично знаете, что я не такой человѣкъ, чтобъ…

– Что, вы мнѣ угрожаете? Мнѣ, да знаете ли вы, что тотъ еще не родился, который смѣлъ бы мнѣ угрожать! Мой совѣтъ вамъ: со мною такъ не поступать, мой голубчикъ, я многое могу простить, но этого никогда. Вылѣзайте-ка изъ-за прилавка, я покажу вамъ, какъ со мною надо поступать! Такъ вы хотите насъ всѣхъ выгнать, вотъ въ чемъ дѣло, вы, подлая и низкая скотина! Вылѣзайте, когда я вамъ говорю, изъ-за прилавка! «Я» покажу вамъ, какъ смѣть грубить, надоѣдать и надменно смотрѣть на джентльмена, который всегда старался быть съ вами въ хорошихъ отношеніяхъ и никогда не упускалъ случая поддержать варъ!

– Прошу васъ, Арканзасъ, перестаньте дуться и ворчать! Если уже необходимо кровопролитіе…

– Слышите, что онъ говоритъ, джентльмены? Слышите, онъ упомянулъ о кровопролитіи! Такъ вамъ непремѣнно нужна чья-нибудь кровь, вы хищникъ и отчаянная голова! Вы задались мыслью это утро непремѣнно убить кого-нибудь, я это давно вижу. Такъ вы мѣтили на меня, не такъ ли? Это меня вы рѣшили убить? Но вамъ это не удастся, вы воровская и низкая душонка, бѣлолицый отпрыскъ негра! Вынимайте ваше оружіе!

За этимъ послѣдовали выстрѣлы; хозяинъ, желая избѣгнуть опасности, прятался за людьми, лазилъ на скамейки и укрывался гдѣ и чѣмъ могъ. Въ этой страшной суматохѣ хозяинъ расшибъ стеклянную дверь и выбѣжалъ въ нее, а Арканзасъ продолжалъ стрѣлять; вдругъ, совсѣмъ неожиданно, въ дверяхъ показалась хозяйка, держа въ рукахъ большія ножницы; она смѣло наступала на буяна! Гнѣвъ ея былъ величественъ. Поднявъ вверхъ голову и со сверкающими глазами стояла она минуты двѣ, потомъ двинулась, держа угрожающимъ образомъ свое оружіе. Удивленный негодяй отступилъ, она за нимъ, и такъ довела она его до средины комнаты и тогда, когда пораженная толпа собралась около и глазѣла, она дала ему такую звонкую пощечину, какой, я думаю, въ жизни своей этотъ запуганный и безстыжій хвастунъ не получалъ. Когда она отошла побѣдоносно, шумъ рукоплесканій раздался и всѣ какъ бы въ одинъ голосъ приказали принести вина, чтобы совершить веселую попойку.

Урокъ оказался замѣчательно полезнымъ.

Царство террора прекратилось и владычество Арканзаса уничтожено. Въ продолженіе остальной части сезона затворничества на этомъ островѣ мы могли видѣть человѣка, который постоянно сидѣлъ поодаль это всѣхъ, имѣлъ видъ пристыженный, никогда не вмѣшивавшагося въ никакую ссору, никогда ничѣмъ не хваставшагося и никогда не искавшаго случая отмстить за дерзости, нанесенныя ему этой самой, толпой бродягъ, которая когда-то раболѣпствовала передъ нимъ; этотъ человѣкъ былъ «Арканзасъ».

На пятое или шестое утро вода спала, земля повсюду показалась, но въ старомъ руслѣ воды было еще много, и рѣка была высока и теченіе ея быстрое, такъ что не было возможности и думать о переѣздѣ черезъ нее. На восьмой день вода все еще стояла высоко и переѣздъ черезъ рѣку хотя и былъ опасенъ, но мы рѣшили испробовать счастья, потому что жизнь въ этой харчевнѣ стала невыносима по случаю грязи, постояннаго пьянства, драки и т. п. Намъ пришлось какъ разъ сѣсть въ лодку въ сильную мятель, лошадей взяли мы за повода, а сѣдла были съ нами въ челнокѣ. Пруссакъ Олендорфъ сидѣлъ на носу съ весломъ, Баллу гребъ, сидя въ серединѣ, а я помѣстился на кормѣ, держа повода лошадей. Когда животныя потеряли подъ собою почву и стали плыть, Олендорфъ испугался; дѣйствительно, опасность состояла въ томъ, что лошади могли помѣшать намъ плыть по намѣченному направленію, и тогда, если, намъ не удастся причалить къ извѣстному мѣсту, то теченіемъ могло отбросить въ сторону и вовлечь въ самую рѣку Карсонъ, которая въ сію минуту представляла изъ себя бурный, лѣнящійся потокъ. Такая катастрофа – была бы неминуемая смерть, по всѣмъ вѣроятіямъ, насъ снесло бы въ море, перевернуло и мы бы потонули. Нѣсколько разъ предупреждали мы Олендорфа быть на-сторожѣ и управлять внимательно, но все было напрасно; какъ только лодка коснулась берета, онъ выпрыгнулъ, а челнокъ отъ толчка перевернулся верхъ дномъ въ довольно глубокомъ мѣстѣ; Олендорфъ успѣлъ схватиться за кустъ и выйти на берегъ, но мнѣ и Баллу пришлось плыть, что было не легко съ нашей толстой одеждой. Однако, мы не отставали отъ лодки и, хотя были почти совсѣмъ вовлечены въ Карсонъ, всетаки совладали и направили лодку къ берегу, гдѣ и высадились благополучно. Мы отъ холода дрожали и были насквозь вымочены, но, по крайней мѣрѣ, были цѣлы. Лошади тоже благополучно вступили на землю, только одни сѣдла наши пропали. Мы привязали животныхъ къ шалфейнымъ кустамъ и имъ пришлось простоять такъ цѣлыя сутки. Вычерпавъ всю воду изъ лодки, мы перевезли кормъ и покрывала для нихъ, а самимъ пришлось переночевать еще одну ночь въ гостинницѣ, прежде чѣмъ пуститься снова въ путь.

На слѣдующее утро снѣгъ шелъ весьма сильный, когда мы, снабженные свѣжими сѣдлами и одеждою, сѣли верхомъ и двинулись въ дорогу. Снѣгъ густо лежалъ на землѣ и дорога была занесена, а снѣжные хлопья заслоняли намъ видѣть далеко, а то горы могли бы быть нашими путеводителями. Положеніе было сомнительное, но Олендорфъ увѣрилъ насъ, что обладаетъ тонкимъ чутьемъ, которое замѣняетъ ему компасъ, и что онъ, вродѣ пчелы, могъ провести прямую линію въ Карсонъ и не разу не свернуть съ пути. Онъ говорилъ, что если бы онъ нечаянно и сошелъ съ прямой дороги, то чутьемъ бы это почувствовалъ, оно стало бы его мучить, какъ оскорбленная совѣсть. Слѣдовательно, успокоенные и довольные, мы доложились на него. Цѣлые полчаса мы осторожно пробирались и къ концу этого времени наткнулись на свѣжій слѣдъ, и Олендорфъ съ гордостью воскликнулъ:

– Я зналъ, что мое чутье безошибочно, какъ компасъ, товарищи! Вотъ видите, мы напали на чей-то слѣдъ, но которому теперь намъ легко будетъ продолжать путь. Поторопимся, чтобъ присоединиться къ путникамъ.

Итакъ, ударивъ по лошадямъ, мы поѣхали рысью, насколько дозволялъ глубокій снѣгъ, и вскорѣ замѣтили, по слѣду, который дѣлался яенѣе, что мы нагоняли нашихъ предшественниковъ, потому еще поспѣшили и, проѣхавъ около часу, увидѣли, что слѣды дѣлались свѣжѣе и яснѣе – но, что главное, насъ удивило это, что число путешественниковъ, опередившихъ насъ, казалось, все возрастало. Мы удивлялись, почему такое большое общество путешествовало въ такое время и въ такой пустыни. Кто-то предположилъ, что это вѣрно отрядъ солдатъ изъ крѣпости; принявъ эту мысль за истину, мы потрусили быстрѣе, зная, что теперь они не могли быть далеко отъ насъ. Но слѣды все умножались и умножались, мы стали думать, что взводъ по какому-то чуду преобразился въ цѣлый полкъ, – Баллу даже счелъ и сказалъ, что ихъ должно быть около пятисотъ человѣкъ! Но вскорѣ онъ остановилъ свою лошадь и воскликнулъ: