Текст книги "Приключения Гекльберри Финна [1942] (худ. Э. Кэмбл)"

Автор книги: Марк Твен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 14 страниц)

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

«Королевский камелеопард». – Разговор о королях. – Джим тоскует по своей семье.

Солнце давно взошло. Король и герцог выползли наконец из шалаша. Рожи у них были кислые, но после того как они выкупались за бортом, они приободрились. После завтрака король уселся на край плота и, сняв сапоги и засучив штаны, спустил ноги в воду, закурил трубку и начал учить наизусть роль Джульетты. Когда он достаточно хорошо вытвердил роль, они стали упражняться с герцогом вместе. Герцог заставлял его по сто раз вздыхать и прикладывать руку к сердцу. Наконец он заявил, что дело идет на лад, только король не должен орать, как из бочки, «Ромео!», а произносить томно, нежно, сладко: «Ро-о-м-е-о!» Ведь Джульетта – прелестная, юная, нежная девушка, почти ребенок – не могла реветь, как осел.

Затем они вытащили пару длинных мечей, сделанных герцогом из дубовых брусков, и стали представлять бой на мечах из «Ричарда III», причем герцог изображал самого Ричарда. Любо было смотреть, как они фехтовали и подскакивали на плоту. Вдруг король поскользнулся и упал за борт. Тогда они решили отдохнуть и стали болтать о разных приключениях, пережитых ими раньше на этой реке.

Воспользовавшись первым удобным случаем, герцог отпечатал несколько афиш. В следующие затем дни у нас на плоту стоял дым коромыслом: целый день или фехтовали, или репетировали – как выражался герцог – сцену из «Ромео и Джульетты».

Однажды утром увидели мы маленький плюгавый городишко в широкой речной излучине. Мы причалили на три четверти мили выше, при впадении одного ручейка, окаймленного темными кипарисами, образующими как бы тоннель. Мы все, кроме Джима, сели в лодку и поплыли в городок поглядеть, нельзя ли устроить там спектакль.

Мы попали очень удачно. В этот день в цирке готовилось большое представление, и окрестные жители съезжались уже отовсюду в допотопных фургонах и бричках. Цирк в тот же вечер уезжал дальше, и нам представлялся отличный случай устроить спектакль. Герцог снял балаган, и мы пошли по городу расклеивать афиши.

Вот что было напечатано на них:

ВОЗРОЖДЕНИЕ ШЕКСПИРА!!!

УДИВИТЕЛЬНОЕ ЗРЕЛИЩЕ!!!

ТОЛЬКО ОДИН РАЗ!

ВСЕМИРНО ЗНАМЕНИТЫЕ ТРАГИКИ

ДЭВИД ГАРРИК МЛАДШИЙ

из лондонского Друриленского театра

и

ЭДМУНД КИН СТАРШИЙ[12]12
  Эдмунд Кин (1787–1844) – знаменитый английский трагик.


[Закрыть]

из королевского театра Геймаркета, Уайтчепеля, Пуддинг-Лена, Пиккадилли в Лондоне, а также королевских театров на Континенте будут иметь честь представить перед почтеннейшей публикой бессмертную

СЦЕНУ НА БАЛКОНЕ

ИЗ «РОМЕО И ДЖУЛЬЕТТЫ»!!!

Ромео – мистер ГАРРИК

Джульетта – мистер КИН

При участии всей труппы!

Новые костюмы! Новые декорации!

Также:

Потрясающая, неподражаемая, леденящая кровь

СЦЕНА БОЯ

«ИЗ РИЧАРДА III»!!!

Ричард III – мистер ГАРРИК

Ричмонд – мистер КИН

А также

(по особому желанию публики)

будет прочтен бессмертный монолог Гамлета!!!

знаменитым КИНОМ!

Исполнен им 300 вечеров подряд в Париже!

Только один раз

по причине срочных ангажементов в Европе!

Входная плата 25 центов; дети и слуги платят 10 центов.

Наклеив афиши, мы принялись бродить по городу.

Все лавки помещались на одной улице. Перед окнами лавок были натянуты парусиновые навесы, и к столбам, поддерживавшим эти навесы, приезжие привязывали лошадей.

На берегу реки почва под домами была уже настолько подмыта, что эти лачуги каждую минуту могли обрушиться в воду. Люди из них уже выбрались. Под двумя лачугами подмытый берег острым углом навис над рекой; там еще жили люди, но это было очень опасно, потому что иногда почва обваливается сразу на огромном пространстве, увлекая за собой не один, а несколько домов. Подобные города вечно должны пятиться назад, так как река неустанно гложет и размывает их.

Чем ближе время подходило к полудню, тем больше скоплялось на улицах телег и коней, и ежеминутно прибывали все новые фургоны и брички. Семьи поселян привозили с собою обед и тут же в телегах закусывали.

Времени до вечера оставалось еще много. Я пошел к цирку и бродил у заднего края палатки, пока не ушел сторож; тогда, приподняв парусину, я бесцеремонно нырнул внутрь.

Цирк был великолепный. Такого замечательного зрелища я никогда в жизни не видал. Мужчины в одном нижнем белье и в фуфайках, без сапог и стремян, скакали на конях, а рядом с ними тоже на конях танцевали красавицы, в розовых коротеньких юбочках и корсажах, осыпанных брильянтами и золотом на миллионы долларов. Это было удивительное зрелище!

Потом на всем скаку дамы и мужчины вставали на седлах, красиво и грациозно раскачиваясь. Мужчины казались такими статными, стройными, а у дам розовые лепестковые юбочки развевались вокруг бедер и делали их похожими на прекрасные зонтики. Публика хлопала в ладоши, кричала и бесновалась.

Потом опять появились разные господа и стали показывать удивительные фокусы, а клоун в это время выделывал такие уморительные штуки и говорил такие забавные вещи, что все покатывались со смеху. Вдруг какой-то пьяный стал пробираться на арену цирка, хвастаясь, что он тоже умеет ездить верхом не хуже всякого другого. Все уговаривали его, удерживали, но он и слушать никого не хотел. Представление, разумеется, остановилось. Публика смеялась над пьяным, некоторые даже бросились вниз на арену и хотели вывести его вон, но хозяин цирка остановил их и произнес краткую речь, в которой выразил уверенность, что все можно уладить спокойно и что если этот господин перестанет ругаться, то ему будет позволено прокатиться верхом на лошадке. Пьяный полез на лошадь, но только что он уселся, как лошадь встала на дыбы и давай вертеться, скакать и подкидывать своего седока, так что даже двое прислужников, повисших у нее на уздечке, не могли удержать ее. А пьяный уцепился за гриву, и при каждом прыжке ноги его взлетали на воздух. Зрители вскочили с мест, кричали, хохотали до слез.

Наконец, несмотря на все усилия прислужников, лошадь вырвалась и помчалась по арене; пьяный лежал на седле и свешивал поочередно то одну, то другую ногу до самой земли, а зрители помирали со смеху. Но мне было не до смеха. Ведь этот несчастный каждую минуту мог разбиться. Вот он уселся в седле как следует и, все еще пошатываясь, ухватился за уздечку. Через минуту он уже стоял прямо на седле, выронив уздечку и скрестив руки на груди, а лошадь продолжала скакать во весь опор. Вдруг он стал быстро-быстро сбрасывать с себя платье: сюртуки, жилетки так и мелькали перед глазами, – можете себе представить, он сбросил с себя семнадцать сюртуков! И вдруг перед нами очутился красивый, нарядный наездник, он ловко стоял на лошади, точно и не был пьян, и махал над головою хлыстом; потом соскочил с лошади на всем ходу, раскланялся и, приплясывая, убежал в свою уборную. Вся публика била в ладоши и ревела от изумления и восторга.

Только хозяин цирка, догадавшись, что его так ловко околпачили, скорчил недовольную рожу. Оказалось, что это был его собственный наездник, придумавший такую ловкую штуку. А хозяин и не знал ничего. Я тоже был страшно удивлен, узнав, что меня так удачно надули, но ни за какие деньги не согласился бы быть на месте хозяина. Мне кажется, лучше этого цирка не бывает на свете. Я, по крайней мере, был страшно доволен.

В этот же вечер состоялось и наше представление, но к нам собралось не более двенадцати зрителей, так что нам едва удалось покрыть расходы. Зрители страшно хохотали во время представления, и герцог был ужасно обижен. Все они ушли, не дождавшись конца, за исключением одного мальчугана, который заснул.

Герцог утверждал, что эти арканзасские олухи ничего не смыслят в Шекспире, что им нужно что-нибудь грубое – низменную, пошлую комедию или даже что-нибудь похуже.

– Теперь я знаю, что им понравится, – прибавил он и на следующее утро, взяв большие листы оберточной бумаги, намалевал черной краской афиши и расклеил их по городу.

На афишах было написано следующее:

В ЗАЛЕ ГОРОДСКОГО СУДА!

ТОЛЬКО ТРИ ВЕЧЕРА!

ВСЕМИРНО ИЗВЕСТНЫЕ ТРАГИКИ

ДЭВИД ГАРРИК МЛАДШИЙ

и

ЭДМУНД КИН СТАРШИЙ

из

Лондонского и других европейских театров исполнят потрясающую трагедию:

КОРОЛЕВСКИЙ КАМЕЛЕОПАРД

или

ЦАРСТВЕННОЕ ЧУДО!!!

За вход 50 центов.

Внизу афиши последняя строчка была написана самыми крупными буквами:

ЖЕНЩИНАМ И ДЕТЯМ ВХОД ЗАПРЕЩЕН.

– Если уж это не заманит их в наш балаган, значит я плохо знаю Арканзас, – заявил герцог.

Весь следующий день король и герцог проработали над устройством сцены, занавеса, установили ряд свечей у рампы. Вечером зала быстро наполнилась зрителями. Когда все места были заняты, герцог оставил свой пост у входа, стал перед занавесом и произнес небольшую речь, в которой расхваливал эту трагедию, говоря, что это одна из самых потрясающих трагедий, какие только существуют на свете, – и пошел нести небылицы про Эдмунда Кина старшего, исполняющего в ней главную роль. Наконец, когда общее нетерпение достигло наивысшей степени, герцог поднял занавес. В ту же секунду на сцену выскочил король на четвереньках, совсем голый… только размалеванный кругами и полосами всех цветов, ослепительно великолепный, как радуга! Вся публика умирала со смеху, и когда король, напрыгавшись и накувыркавшись доустали, уполз за кулисы, все стали хлопать в ладоши, кричать, шуметь, пока король не показался опять и не проделал то же самое, и потом должен был проделать и в третий раз – так кричали и вызывали его зрители. Безобразные прыжки и кривлянье старого дурака могли действительно рассмешить даже мертвого.

После этого герцог опустил занавес, поклонился и сказал, что трагедия эта будет исполняться всего только два раза вследствие того, что артисты приглашены в лондонский Друриленский театр, где все места уже распроданы заранее. Тут он поклонился и прибавил:

– Если нам удалось показать почтеннейшей публике забавное и поучительное зрелище, мы обращаемся к нашим посетителям со всепокорнейшей просьбой: пусть они посоветуют своим друзьям и знакомым тоже посмотреть нашу трагедию.

Голосов двадцать закричало:

– Как! Уже кончено? Это все?

Герцог отвечал:

– Да, все!

Тогда поднялся страшный шум. Все с бранью и криками бросились на сцену. «Обман! Издевательство!» кричали в толпе. Но один высокий, красивый и видный мужчина вскочил на скамейку и крикнул:

– Успокойтесь! Одно слово, господа!

Все остановились и замолчали.

– Нас надули, – продолжал красивый мужчина, – и очень гнусно надули. Но мы не хотим стать посмешищем всего города до конца наших дней. Не правда ли? Поэтому выйдемте отсюда спокойно и станем расхваливать представление, чтобы весь город был одурачен одинаково, тогда уже никто не сможет посмеяться над нами. Разве это не благоразумно? («Правда, правда, судья прав!» закричала толпа.) Отлично! Итак, ни одного бранного слова! Разойдитесь тихонько по домам, расхваливайте трагедию и советуйте всем пойти посмотреть ее.

На следующий день только и было разговору что о чудесной трагедии. Вечером весь театр опять был битком набит, и публика снова была одурачена.

Мы с королем и герцогом вернулись на плот и хорошо поужинали. Около полуночи король и герцог приказали нам с Джимом отплыть на середину реки и причалить к берегу мили на две ниже города.

На третий вечер театр был опять переполнен, но на этот раз не было новых лиц – публика была та же, что и на первых двух представлениях. Я стоял возле герцога и заметил, что у всех входивших зрителей оттопыривались карманы, и по зловонию, исходившему от них, я заключил, что в их карманах были отнюдь не духи, а скорее тухлые яйца, гнилая капуста и тому подобные лакомства. И если я могу различить запах дохлой кошки, – а я бьюсь об заклад, что могу, – то этих кошек было ровно пятьдесят четыре.

В зале стоял такой отвратительный запах, что я чуть не задохся. Когда все места были заняты, герцог дал какому-то подвернувшемуся под руку молодцу четверть доллара и попросил одну минуту постоять у входных дверей, а сам пошел кругом на сцену, я за ним. Но как только мы зашли за угол и очутились в темноте, он шепнул мне:

– Выходи потихоньку, а как выберешься из толпы, беги во весь дух к плоту!

Я послушался. Мы прибежали на плот одновременно и тотчас же поплыли вниз по реке. Никто из нас не проронил ни словечка. Я думал о бедном короле: каково-то ему теперь разделываться с публикой! А он вдруг вылезает из шалаша да весело спрашивает:

– Ну, герцог, рассказывай! Все ли хорошо обошлось?

Оказывается, он и не был в городе.

Только отплыв миль на десять от городка, решились мы зажечь огонь и сели ужинать. Король и герцог покатывались со смеху, вспоминая, как они одурачили публику.

– Пустоголовые дураки! – говорил герцог. – Я хорошо знал, что они промолчат на первом представлении, для того чтобы и остальные попались в ловушку; я знал, что они знатно приготовятся к третьему вечеру, чтобы поблагодарить нас за два предыдущих. Да и опять с носом остались! Я дорого дал бы, чтобы посмотреть, какие у них теперь рожи!

В эти три вечера мошенники наши собрали четыреста шестьдесят пять долларов. Я еще никогда не видел такой кучи мелочи, собранной вместе.

Скоро оба улеглись и захрапели.

– Тебя не удивляет, Гек, что короли поступают, как жулики? – спросил меня Джим.

– Нет, – отвечал я, – нисколько! Все они такие. Что ни король, то жулик.

– Неужто так?

– Правду тебе говорю. Вот, например, Генрих Восьмой. Каждый день он брал себе новую жену, а наутро отрубал ей голову. И хоть бы бровью повел. «Приведите ко мне Нелли Гвинн!» Ему приводят. «Отрубите ей голову!» Рубят. «Приведите Джен Шор!» говорит он. И она приходит. «Отрубите ей голову!» Рубят. «Приведите красавицу Розамунду!» Приводят. На другое утро: «Отрубите ей голову!» Рубят. Ты не знаешь королей, Джим, а я их отлично знаю. Наш старый пройдоха еще лучше других. А то вот, например, тот же Генрих рассердился за что-то на родного отца и приказал утопить его в бочке вина, словно кошку. Честных королей вообще не бывает. Если ты зазеваешься и оставишь свои деньги без присмотра, будь уверен, что король прикарманит их. Если ты заплатишь ему вперед за работу да не станешь приглядывать за ним, он обжулит тебя и тут. Рот он открывает лишь затем, чтобы выругаться или солгать. И поверь мне: будь у нас на плоту не этот король, а другой, нам еще горше пришлось бы. Другой еще сильнее надул бы жителей того городка. Я не говорю, что наш король непорочный ягненок, потому что таких королей не бывает, я говорю только, что он не хуже других королей. Король всегда останется королем, и этого не нужно забывать.

– Но неужели, Гек, от каждого короля так же несет водкой, как от нашего?

– Да, Джим, трезвых королей не бывает. Почитай-ка историю, увидишь.

– Но герцог как будто больше похож на человека?

– Пожалуй. Впрочем, далеко не всегда. Когда он пьян, он совсем как король.

– Ну, в таком случае Джим не хочет иметь с ними никакого дела. Как было бы хорошо, если бы у нас и этих двух не было!

– Я согласен с тобой, Джим, но уж теперь ничего не поделаешь, раз они сидят у нас на шее. Хотя, конечно, было бы приятнее совсем не иметь дела с королями.

Надо ли было объяснять Джиму, что это были просто самозванцы! Ведь настоящие короли ничем не отличались от них.

Я лег спать. Джим не разбудил меня, когда пришла моя очередь стать на вахту. Он дал мне поспать до утра. Когда я проснулся, Джим сидел, грустно поникнув головой, и все вздыхал и охал. Я знал, что в такие минуты он грустит по своей жене и детям, и не заговаривал с ним. В первый раз он так надолго отлучился из дому, а я убежден, что он любил свою семью не меньше, чем белые люди. Он часто плакал и тосковал по ночам и, думая, что я сплю, приговаривал сквозь слезы:

– Милая бедная Лиза, бедный Джонни, никогда мне не видать вас больше, никогда!

Добрый, хороший негр был Джим!

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Джим в новом костюме. – Семейное горе. – Она! – Наследство.

На следующий день к вечеру мы заметили, что на обоих берегах реки было по городку, и причалили к маленькому островочку, поросшему ивами, на самой середине реки. Король и герцог стали совещаться о том, как лучше обобрать оба городка. Джим обратился к герцогу с просьбой скорее вернуться на плот, так как ему ужасно тяжело лежать целый день связанным веревками. Мы принуждены были его связывать, так как, если бы кто-нибудь увидел его на свободе, его приняли бы за беглого негра. Герцог согласился, что и в самом деле это изрядная мука для Джима, и обещал придумать, как бы устроить его поудобнее.

Удивительно находчивая голова был этот герцог! Он скоро напал на блестящую мысль. Он нарядил Джима в костюм короля Лира: длинный балахон из мебельного ситца, белый парик из конского волоса и такая же борода. Лицо, шею и руки Джима он выкрасил гримировальными красками в мертвенно синий цвет, и Джим стал похож на утопленника, пробывшего под водою дней десять. Ужасный вид! Настоящее пугало! У самого входа в шалаш герцог прибил дощечку с такою надписью: «Больной араб! В спокойном состоянии не опасен!» Джим всем этим остался очень доволен. По его мнению, гораздо лучше притвориться сумасшедшим, чем лежать изо дня в день связанным веревками и при каждом шорохе вздрагивать от страха. Герцог советовал ему устроиться вполне комфортабельно, а если бы кто вздумал его потревожить, он недурно сделает, если с видом сумасшедшего выскочит из шалаша и рявкнет несколько раз по-звериному. Нет сомнения, что любопытные разбегутся и оставят его в покое.

Наши пройдохи желали бы еще раз пустить в дело своего «Королевского камелеопарда» – уж очень прибыльно это было, – да боялись, как бы не обнаружился их обман. Долго они не приходили ни к какому соглашению. Наконец герцог заявил, чтобы его оставили часа на два в покое: он надеется придумать что-нибудь интересное. А король решился посетить соседнее селение – без всякого плана, надеясь, что господь бог – мне думается, он больше полагался на чёрта – направит его на путь истины. В городе, где мы в последний раз останавливались, мы все купили себе по паре запасного платья. Король принарядился и велел мне тоже одеться прилично.

Костюм короля был весь черный и придавал ему очень важный и гордый вид. Я никогда не думал, чтобы платье могло так изменить человека. Прежде он смахивал на подозрительного старого бродягу, а теперь, когда он снимал свою белую шляпу, раскланивался и приятно улыбался, сохраняя при этом важную, благочестивую и благородную осанку, можно было подумать, что это наш праотец Ной, который только что покинул ковчег.

Джим вычистил лодку, а я приготовил весла. В трех милях выше городка стоял большой пароход, который грузился там уже более двух часов.

– Принимая во внимание мой наряд, – сказал король, – лучше всего сделать вид, что я еду из Сент-Луи, Цинциннати, вообще из какого-нибудь большого города. Правь к пароходу, Гекльберри, на нем мы и приедем в город.

Я не заставил повторять себе это приказание. Я рад был совершить подобную прогулку. Мы подплыли к берегу в полумиле выше городка, а потом направились вдоль берега. Скоро мы заметили молодого деревенского парня самого наивного, простодушного вида. Он сидел на берегу и платком вытирал с лица обильно струившийся пот. Погода была жаркая, а возле него лежало два дорожных мешка.

– Держи к берегу! – распорядился король.

Я повиновался.

– Куда бог несет? – обратился он к юноше.

– На пароход! Еду в Орлеан.

– Садитесь к нам. Садитесь! Постойте только, вот мой слуга поможет вам перетащить ваши мешки… Адольф, – я понял, что это я, – выйди на берег и помоги господину.

Я исполнил его приказание, и мы втроем отправились дальше.

Парень был очень благодарен нам: легко ли тащить такую тяжесть в такую жару! Он спросил у короля, куда он едет, и король объяснил ему, что пристал к этому городку только сегодня утром, а теперь отправляется за несколько миль в гости к одному фермеру.

– В первую минуту, как я вас увидел, – обратился к нему парень, – я подумал: «Это мистер Вилкс! Жалко, он не поспел сюда во-время!» А потом думаю: «Нет, не может быть, чтобы это был он, тот не поехал бы в лодке вверх по течению». Вы ведь не мистер Вилкс, нет?

– Нет, мое имя Блоджет, Александр Блоджет, священник Блоджет, скромный служитель алтаря. Тем не менее я очень сожалею, что мистер Вилкс опоздал сюда, в особенности если он из-за этого что-нибудь теряет. Но… надеюсь, этого не случится.

– Нет, наследства-то он не лишится, оно от него не уйдет. А вот брата своего Питера он не застанет в живых, это верно. Дорого дал бы покойный, чтобы повидаться перед смертью с братом: он только об этом и говорил последние три недели. Ведь расстались они еще мальчиками и с тех пор не видались. А своего младшего брата Вильяма… он глухонемой… ему теперь лет тридцать-тридцать пять… он совсем никогда и не видел. Только Джордж и Питер жили в наших краях. Джордж был женат, но он и жена его оба умерли в прошлом году. Теперь остались в живых только двое: Гарвей и Вильям, и, к сожалению, ни тот, ни другой не поспели сюда во-время.

– Разве их не предупредили?

– О да, еще месяца два назад, как только Питер заболел; он, бедный, сам почувствовал, что на этот раз ему не сдобровать. Видите ли, он был уже порядочно стар, а дочери покойного Джорджа еще слишком молоды, чтобы составить ему компанию, кроме Мэри-Джен, рыженькой. И вот, после того как Джордж и его жена умерли, он очень тосковал, очень маялся. Ему страшно хотелось видеть Гарвея, да и Вильяма также. Видите ли, он был из тех людей, которые не любят писать завещаний. Потому он и оставил только письмо, в котором написано, где спрятаны деньги и как он желает разделить остальное состояние, чтобы дочери Джорджа тоже получили известную часть, так как их отец им ничего не оставил. Никак не могли заставить мистера Вилкса написать настоящее завещание.

– Как вы думаете, возможно, чтобы Гарвей совсем не приехал? Где он живет?

– О, живет он далеко, в Англии, в Шеффильде, он там священником. Здесь он никогда не бывал. Возможно, у него нет времени, а то, может быть, и письмо не дошло до него.

– Бедняга! Как грустно, что ему не пришлось повидаться с братьями!.. Так вы едете в Орлеан?

– Да, но оттуда я отправлюсь на парусном судне в Рио-Жанейро, где проживает мой дядя.

– Далекий, далекий путь! Но, должно быть, вам будет приятно его совершить. Как бы я хотел быть на вашем месте! Так вы говорите, что Мэри-Джен старшая. А каких лет другие две?

– Мэри-Джен – девятнадцать, Сусанне – пятнадцать, а Джанне едва четырнадцать – это та, у которой заячья губа.

– Бедные девочки! Каково-то им, одиноким, на белом свете!

– О, им могло быть гораздо хуже! Но у старого Питера было много преданных друзей, которые не дадут сироток в обиду. Вот Гобсон, баптистский проповедник, дьякон Лот Гави, Бен Реннер и Абнер Шэклфорд, адвокат Леви Белл и доктор Робинсон… А тут еще их жены, вдова Бартлет – да мало ли их там! С ними Питер был связан многолетнею дружбою и много писал о них своему брату пастору, так что, когда тот приедет, он будет знать, к кому обратиться.

Старик все спрашивал и спрашивал, пока простодушный парень не выложил ему всю подноготную. А старик спрашивал обо всем, что только могло касаться мистера Вилкса: чем занимался Питер? – Кожевенным делом. – Джордж? – Он был столяр. – А кто такой Гарвей? – Пастор, как мы уже знаем. И так далее и так далее. Наконец он спросил:

– А зачем вам понадобилось идти такую даль до парохода?

– А потому, что этот орлеанский пароход из очень больших, и возможно, что, если он будет сильно нагружен, он совсем не пристанет к берегу. Пароход из Цинциннати пристал бы, а этот из Сент-Луи.

– А что, Питер Вилкс был из зажиточных?

– О да! У него были дома, была земля и, говорят, даже от трех до четырех тысяч наличного капитала, спрятанные где-то в доме.

– А когда он умер?

– Вчера ночью.

– Значит, похороны завтра?

– Да, вероятно, около полудня.

– Все это очень грустно, но что же делать? Рано или поздно все мы отправимся на тот свет. Потому мы должны думать о смерти и всегда быть готовыми к последнему часу.

– Да, господин. Это главное. Моя маменька всегда то же самое говорила.

Когда мы подплыли к пароходу, он уже был нагружен и скоро отправился в путь. Но мы здесь не остановились. По приказу короля, я должен был проехать еще милю вверх по реке к одному очень пустынному месту, где мы и высадились на берег.

– Теперь поезжай поскорее обратно, – приказал мне король. – Привези сюда герцога и захвати чемоданы. Если он на другом берегу, слетай мигом туда и доставь его мне. Скажи ему, чтобы он принарядился как можно шикарнее.

Я догадывался, что он затевает, но, конечно, не подал и виду. Когда я вернулся с герцогом, они оба уселись на бревно, и король рассказал ему все, что выведал у парня, решительно ничего не пропустив из рассказа; при этом он старался говорить, как настоящий англичанин. Должен признаться, что у него выходило это довольно хорошо.

– А как ты насчет того, чтобы изобразить глухонемого? Удастся тебе справиться с этой ролью? – спросил он у герцога.

– Еще бы! Для меня это плевое дело. Я столько раз играл глухонемых на сцене!

За все это время мимо нас прошли два небольших пароходика и наконец показался большой, океанский. Мы подали ему знак, и за нами был послан ялик, на котором мы и переправились на борт. Пароход шел из Цинциннати.

Когда капитан узнал, что мы проедем не больше четырех-пяти миль, он пришел в ярость, бранился, проклинал нас и решительно заявил, что на берег он нас не высадит. Но король был спокоен и, не теряя важного вида, сказал:

– Если джентльмены имеют возможность заплатить по доллару за милю, с тем чтобы после их доставили на берег в ялике, то и пароходу не будет убытка, не так ли?

Это заявление сразу смягчило капитана, и он милостиво заметил, что все, конечно, устроит как нельзя лучше. Когда мы доехали до городка, нас доставили на ялике к берегу, и не успели мы высадиться, как толпа человек в двадцать начала с любопытством разглядывать нас, а когда король обратился с вопросом, не может ли кто из здесь находящихся указать, где живет мистер Питер Вилкс, все многозначительно переглянулись, как бы говоря: «Вот видите, не говорил ли я?» И затем один из них очень растроганным голосом сказал:

– Это очень печально, сэр, но мы можем только указать вам место, где он жил до вчерашнего вечера.

Не успел он выговорить эти слова, как старый плут с размаху кинулся ему на шею и стал проливать горячие слезы.

– О боже! Наш бедный брат умер! Не суждено нам было свидеться с ним… О, это жестоко, жестоко!.. О, какая горькая участь!

Затем, все еще всхлипывая, он обернулся к герцогу и стал делать ему руками какие-то бессмысленные знаки. Тот выронил свой чемодан и тоже громко разревелся. Трудно было себе представить более убитых горем людей, чем эти два мошенника.

Все присутствующие окружили их и в самых сочувственных выражениях старались утешить. Кто тащил в гору их чемоданы до самой квартиры, кто поддерживал их под руки, когда они под гнетом горя не в состоянии были продолжать путь. Король расспрашивал о последних минутах брата и различными знаками передавал все герцогу. Оба негодяя казались ужасно печальными и все время не переставали хныкать.

Не прошло и двух минут, как весть о прибытии братьев облетела весь город. Со всех сторон валил народ, и всюду слышалось:

– Ну что, приехали?

– Да, да, приехали, приехали! Да!

Когда мы подошли к дому, вся улица была запружена народом и три девушки стояли у дверей. Мэри-Джен была рыжая, но прехорошенькая! Лицо и глаза ее так и сияли от радости, что наконец она свиделась с дядей. Король встретил девушек с распростертыми объятиями, и они прямо повисли у него на шее. Почти все – по крайней мере все женщины – плакали от умиления.

Затем они вошли в комнату. Незаметно для других король подтолкнул герцога – я это отлично видел. Обнявшись и прижав одну руку к глазам, они оба тихо и благоговейно направились к гробу. Все почтительно расступились, давая им дорогу. Говор и шум умолкли, и со всех сторон послышалось «тсс!..» Все мужчины сняли шляпы, и в наступившей торжественной тишине можно было слышать, как муха пролетит. А плуты, подойдя к гробу, преклонили колени и, взглянув на покойника, так заревели, что их можно было слышать в Орлеане. Потом они бросились друг другу в объятия и так простояли в продолжение трех или четырех минут. О, сколько слез они пролили! Никогда я не видал, чтобы мужчины так плакали. И подумайте, все последовали их примеру! Много пролито было воды. Потом оба опустили головы на крышку гроба и погрузились в тихую молитву. Это произвело сильное впечатление на всех. Все опустились на колени. Девушки не могли это перенести и, в свою очередь, залились горькими слезами. Каждая из присутствующих женщин подходила к ним, целовала их в лоб, клала руки на голову и, подняв глаза к небу, тихо шептала молитву, между тем слезы у нее так и текли и она, всхлипывая, отходила, уступая место другой. В жизнь свою я не видывал ничего противнее.

Но вот король поднялся, выступил несколько вперед и, сделав над собою неимоверное усилие, чтобы не плакать, сказал пред почтенной публикой речь о том, какое тяжкое испытание послал им бог, не дав им застать брата в живых, после того как они так спешили к нему и проехали с лишком четыре тысячи миль. Но это горе смягчается тем сочувствием, которое он видит со стороны всех присутствующих. И за эти святые слезы он благодарит всех от себя и от имени своего брата, хотя словами этого не выскажешь – слова холодны и бессильны. И так далее в том же роде.

Ну что за плут!

Наконец он так завыл, что я не знаю, как я вытерпел эту комедию.

Едва он успел произнести последнее слово, как все подхватили молитву и запели дружным хором. Музыка – чудесная вещь! Как она действует на душу! Я испытал такое удовольствие, какое бывало испытывал, когда мне удавалось улизнуть из церкви, и это меня очень успокоило. А король объявил, что он и его племянницы будут очень рады и благодарны, если близкие друзья останутся у них поужинать, помянуть усопшего.

– Да, – сказал он, – если бы наш бедный брат, который теперь лежит бездыханным, мог говорить, он бы назвал много милых ему имен, о которых так часто вспоминал в своих письмах. Имена эти: священник Гобсон, дьякон Лот Гави, мистер Бен Реннер, Абнер Шэклфорд, Леви Белл и доктор Робинсон и их супруги, а также вдова Бартлет!

Доктор Робинсон и священник Гобсон оказались где-то на другом конце города. Один спроваживал больного на тот свет, а другой утешал этого умирающего своими молитвами. Адвокат Белл уехал в Луисвилл по делам. Но остальные оказались налицо, они подходили к королю, жали ему руки и благодарили его. Они также пожимали руки герцогу, но уж не говорили ни слова, а только приятно улыбались ему, на что он старался отвечать различными жестами и все время гоготал «го-го-го», как младенец.