Текст книги "Приключения Гекльберри Финна [1942] (худ. Э. Кэмбл)"

Автор книги: Марк Твен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 14 страниц)

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ

Доктор. – Дядя Сайлас. – Сестрица Хочкисс. – Горести тети Салли.

Доктор, к которому я обратился, был славный, добрый на вид старичок. Я рассказал ему, будто мы с братом вчера охотились на Испанском острове и легли спать на обломке плота; и вот около полуночи мой брат, должно быть во сне, толкнул свое ружье, оно выпалило и прострелило ему ногу; вот я и прошу доктора поехать со мной, помочь больному и ничего не говорить об этом, потому что мы хотим вечером вернуться домой и сделать сюрприз родным.

– Кто ваши родные? – спросил он.

– Их фамилия Фелпс. Они живут на ферме.

– А! – протянул он. Подумав с минуту, он переспросил: – Как он ранил себя? Повтори!

– Сон ему такой приснился, ружье и выстрелило…

– Странный сон! – заметил доктор.

Однако он зажег фонарь, взял мешок с инструментами, и мы отправились в путь. Но когда он увидал лодку, она показалась ему ненадежной – он находил, что она, пожалуй, еще для одного человека годится, а уж двоих ни за что не выдержит.

– О, не бойтесь, сэр, – возразил я, – мы втроем на ней плыли – и чудесно!

– Как втроем!

– Ну да, я и Сид и… и… и… ну и ружья.

– А! – протянул он.

Доктор поставил ногу на борт и двинул лодку, потом покачал головой и объявил, что поищет другой лодки, понадежнее. Но все лодки были на цепях и замках; тогда он решил взять мою лодку, а мне велел подождать, покуда он вернется, или же посоветовал поискать где-нибудь другую шлюпку, а всего лучше мне сбегать домой приготовить родных к сюрпризу. Но я не согласился.

Я объяснил ему, как найти плот, и он отправился.

Доктор.

Вдруг меня поразила одна тревожная мысль. Положим, доктор не скоро справится с ногой Тома? Положим, это отнимет дня три-четыре? Что мы тогда будем делать? Ждать здесь, покуда он не разболтает всего? Нет, это не годится! Я знаю, что делать! Я подожду, пока он вернется, и если он найдет нужным навестить больного еще раз, я тоже проберусь на островок, хотя бы мне пришлось пуститься вплавь; мы возьмем его, свяжем и увезем с собой, а когда Том выздоровеет, мы заплатим ему, что следует, или – еще лучше – отдадим все, что имеем, и высадим на берег.

Приняв такое решение, я забрался в траву и заснул. Когда я проснулся, солнце стояло уже высоко. Я вскочил и бросился к дому доктора. Там мне сказали, что он отлучился куда-то ночью и еще не возвращался. «Ну, – думаю, – должно быть, плохо Тому, надо пробираться на остров». Но только хотел я повернуть за угол, как угодил головой прямо в живот дяде Сайласу.

– А, Том! – сказал он. – Где ты пропадал до сих пор, негодяй ты этакий?

– Право, нигде… я только помогал искать беглого негра, мы с Сидом вместе…

– Куда же ты теперь бежишь сломя голову? Тетка ужасно беспокоится.

– Нечего ей беспокоиться, – проговорил я, – мы целы и невредимы. Побежали было вслед за людьми и собаками, но не догнали их и заблудились. Нам показалось, будто они на воде, мы достали лодку и пустились за ними, переправились на тот берег, но никого не нашли. Потом мы долго сновали взад и вперед вдоль берега, наконец измучились и выбились из сил, привязали лодку, а сами улеглись спать и проснулись всего с час тому назад. А теперь приплыли сюда узнать, какие новости. Сид побежал на почту – не услышит ли там чего, а я пошел раздобыть чего-нибудь поесть. Скоро мы будем дома.

Вот мы и пошли с дядей Сайласом на почту за «Сидом», но, как я и подозревал, его там не оказалось. Старик кстати взял письмо в почтовой конторе, и мы с ним долго прождали, но Сид все не являлся. Наконец старик решил уйти: пусть Сид вернется домой пешком либо в лодке, когда ему надоест шататься бестолку, а мы отправимся сейчас.

Я никак не мог уговорить его, чтобы он оставил меня ждать Сида. «Пустяки, – сказал он, – пойдем со мной, надо успокоить тетю Салли».

Когда мы пришли домой, тетя Салли до того обрадовалась мне, что смеялась и плакала от восторга, обнимала меня и в то же время легонько пошлепала по своему обыкновению (я это ни в грош не ставил), обещаясь, что и Сиду достанется, когда он вернется.

Дом был полон фермерами и их женами, собравшимися к обеду, – такой болтовни я отроду не слыхивал! Старуха миссис Хочкисс тараторила пуще всех, язык ее не умолкал ни на минуту.

– Ну, сестрица Фелпс, – говорила она, – я осмотрела этот сарай во всех закоулках и пришла к убеждению, что негр был сумасшедший. Так я и сказала сестрице Дамрелл, – не правда ли, сестрица Дамрелл? Он, говорю, сумасшедший. Все слыхали: помешанный, говорю, да и только, по всему видно. Взгляните на этот жернов, говорю. Станет ли человек в здравом уме выдалбливать подобные нелепости на камне? Что тут разбилось его сердце… что здесь он протомился тридцать семь лет… что он побочный сын какого-то Людовика, и тому подобный вздор! Просто помешанный! Я сейчас же это сказала, и теперь говорю то же самое.

– А взгляните вы на эту лестницу из тряпок, сестрица Хочкисс! – подхватила старая мисс Дамрелл. – Зачем она ему понадобилась, скажите на милость?

– Вот это самое я уже раньше говорила сестрице Эттербек. Спросите ее, она сама вам скажет. Взгляните на эту тряпичную лестницу! Да, говорю, взгляните, на что она ему нужна?

– Нет, вы мне вот что объясните: каким манером попал туда этот жернов? Кто сделал этот подкоп, кто?

– Мои собственные слова, братец Пенрод! Я только что говорю, – передайте мне сахарницу, пожалуйста, – я говорю сестрице Дёнлэп: и как это их угораздило втащить туда жернов? И без всякой подмоги! Вот ведь какие дела! Нет, говорю, тут нечисто: подмога была, да и немалая. По крайности целая дюжина людей помогала. Нет, я спустила бы шкуру со всех негров по очереди, а уж разведала бы, кто это начудил, тем более…

– Вы говорите: дюжина? Какое, да их тут было человек сорок по меньшей мере! Вы посмотрите на эти пилы, сделанные из ножей, и на все прочие выдумки, – с каким терпением все это сработано! Посмотрите на распиленную ножку кровати – да ведь тут целая неделя работы на шестерых! Посмотрите на это чучело, набитое соломой и оставленное на постели, посмотрите на…

– Вот, вот, братец Гайтауер! Точь-в-точь то же самое я говорила братцу Фелпсу, он сам может подтвердить. Как вам это покажется, говорю, сестрица Хочкисс? Вы только подумайте, братец Фелпс! Ножка кровати распилена, да ведь как хитро! Я полагаю, не сама же она отпилилась, кто-нибудь отпилил ее! Я говорила сестрице Дёнлэп…

– Чёрт возьми, да ведь тут, должно быть, весь сарай полон был негров каждую ночь в продолжение целой недели, чтобы натворить таких чудес, сестрица Фелпс! Полюбуйтесь на эту сорочку – каждый дюйм испещрен хитрыми африканскими письменами, начертанными кровью! Тут, должно быть, потрудилась целая орава чернокожих! Ей-богу, я не пожалел бы двух долларов, лишь бы кто-нибудь прочел мне эти каракули. А уж что касается негров, которые все это напроказили, я бы прямо взял да и порол их, покуда…

– Еще бы ему не помогали, братец Марплс! Побыли бы вы здесь в доме за последнее время, так и увидали бы. Представьте, воровали они все, что только попадалось им под руку. Вот эту самую сорочку стащили прямо с веревки. А что касается простыни, из которой сделана лестница, так я и сказать не могу, сколько раз они ее таскали. А мука? а свечи? а подсвечники? а ложки? а старая сковородка? а еще пропасть вещей, которых теперь не припомню? а мое новое ситцевое платье? И притом же я и Сайлас и мои мальчики Сид с Томом все время сторожили денно и нощно, и никто из нас не мог уловить ни тени их, ни звука. И вдруг, в последнюю минуту – обратите внимание! – они ускользают у нас из-под носа, дурачат нас, да и не нас одних, и благополучно удирают, захватив с собой того негра, а между тем за ними по пятам гналось шестнадцать человек и двадцать две собаки. Нет, уверяю вас, это просто невероятно! Духи бесплотные и те не могли бы проделать всю эту работу ловчее! Право, я думаю, что это были духи. Вы ведь знаете наших собак? Лучше их ни у кого здесь нет. Ну, представьте себе, они не могли напасть на след этих мошенников! Объясните-ка мне эту странность.

– В самом деле, неслыханно!

– Оказия, да и только!

– Домашние воры, и вместе с тем…

– Помилуй бог, да я бы побоялся жить в таком доме!

– А нам-то каково было! Представьте, сестрица Риджвей, я чуть не померла со страху: и спать ложиться боюсь, и вставать боюсь, и сидеть боюсь – просто наказанье! А уж прошлую ночь, вы и вообразить себе не можете, в какой я была тревоге! Боялась, чтобы они, чего доброго, не украли кого-нибудь из домашних! До того я дошла, что уж почти рассудок потеряла. Теперь-то, днем, это кажется глупостью, но, представьте себе, я думаю: там, наверху, спят мои бедные мальчики, одни в отдаленной комнате, и такой меня страх разобрал, что я пошла да и заперла их на ключ, ей-богу! И всякий бы это сделал на моем месте. Знаете, когда человек напуган, то чем дальше, тем хуже, в голове у вас все перепутается, и вы начнете говорить несообразности. Бедные мальчики – подумалось мне – наверху одни, дверь не заперта и…

В эту минуту глаза тети Салли встретились с моими – я вскочил и пошел прогуляться. Во время прогулки мне пришло в голову, что можно будет придумать очень ловкое объяснение, почему нас не оказалось поутру в нашей комнате. Так я и сделал. Но далеко уходить я не посмел, а то тетя послала бы разыскивать меня.

К вечеру, когда все гости разошлись, я пришел к ней и рассказал, что шум и выстрелы разбудили меня и «Сида», но дверь оказалась запертой, а нам захотелось посмотреть на всю эту суету. Вот мы и спустились по громоотводу, оба ушиблись маленько, и теперь уже никогда не станем больше пробовать лазить из окна. Затем я передал ей все, что раньше говорил дяде Сайласу.

Она отвечала, что готова простить нас, что теперь все хорошо, а от мальчишек ничего путного нельзя ожидать: все они такие шалуны и проказники! И то еще хорошо, что мы живы-здоровы, и за это она должна благодарить бога! Она поцеловала меня, погладила по голове и впала в унылую задумчивость. Вдруг она вскочила и начала приговаривать:

– Господи, уж почти ночь, а Сид еще не вернулся! Не случилось ли чего недоброго с мальчиком?

Я воспользовался случаем, чтобы удрать.

– Позвольте, тетя, я сбегаю за ним в город…

– Нет, не надо, – остановила она меня. – Сиди дома; довольно и того, что пропадает один. Если его здесь не будет к ужину, дядя сам пойдет его отыскивать.

Конечно, он не пришел, и вот тотчас же после ужина дядя отправился на розыски.

Вернулся он часам к десяти в легком беспокойстве: не мог найти и следов Тома. Тетя Салли всполошилась не на шутку, но дядя уверял, что это пустяки, мальчишки всегда таковы, и мы увидим шалуна завтра же утром здоровым и невредимым. Она и успокоилась. Но все-таки объявила нам, что посидит еще немного, поджидая беглеца, и не будет тушить огонь.

А когда я пошел наверх ложиться спать, она проводила меня со свечой, закутала одеялом и осыпала материнскими ласками, так что я почувствовал себя ужасным подлецом и не решался даже смотреть ей в глаза. Потом она присела на край постели и долго говорила со мной о том, какой чудесный мальчик Сид. Время от времени она спрашивала меня: как я думаю, не заблудился ли он, не ушибся ли, не утонул ли? А может быть, в эту самую минуту он лежит где-нибудь больной или мертвый, а ее нет при нем, чтобы помочь ему. И слезы градом катились по ее щекам. Но я убеждал ее, что Сид жив и здоров, завтра же утром, наверное, будет дома. При этом она крепко сжимала мне руку, целовала меня и просила повторить это еще и еще раз, – так отрадно ей слышать слова утешения. Уходя, она заглянула мне в глаза кротко и пристально и проговорила:

– Дверь будет не заперта, Том. Только ты будешь паинька, не правда ли? Не уйдешь? Пожалуйста, ради меня!

Она присела на край постели…

Увы, я рассчитывал уйти – разузнать о Томе, но после этого я не ушел бы ни за какие сокровища в мире.

Бедная, огорченная тетя не выходила у меня из головы, да и Том тоже, – я спал очень беспокойно. Два раза в течение ночи я спускался вниз по громоотводу, обходил вокруг дома и видел, как она сидит со свечой у окна, устремив глаза на дорогу, а глаза эти полны слез. Мне досмерти хотелось чем-нибудь утешить ее, но я не мог – только клялся самому себе никогда больше не огорчать ее. В третий раз я проснулся на рассвете, спустился вниз – она все еще сидела у окна; свеча почти догорела; ее старая седая голова склонилась на ладонь – она заснула.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Том ранен. – Доктор вступается за Джима. – Тетя Полли! – На воле. – Ваш покорный слуга Гек Финн!.

Перед завтраком старик опять ходил в город, но безуспешно – Тома нет как нет! За столом муж и жена сидели молча, понурые, с печальными лицами. Кофе у них давно простыл. Они ни до чего не дотронулись.

– Ах да, отдал я тебе письмо? – спохватился вдруг старик.

– Какое письмо?

– То, что я получил вчера в почтовой конторе.

– Ты не давал мне никакого письма!

– Должно быть, забыл.

Он стал шарить в карманах, потом пошел куда-то отыскивать письмо, наконец принес его и отдал жене.

– Это из Петербурга, – сказал он, – от сестрицы.

Услыхав это, я хотел бежать, но от страху не мог двинуться с места. Однако не успела тетя Салли распечатать письмо, как выронила его из рук и бросилась вон, увидав что-то в окно. Тут и я увидел нечто ужасное… Тома Сойера несли на матраце, позади шел старик-доктор, потом Джим в тетушкином ситцевом платье, со связанными за спиной руками, за ними целая толпа народу.

Я спрятал письмо в карман и выбежал вон.

Тетя Салли с плачем кинулась к Тому.

– Ах, он умер, он умер, я знаю, что умер!

Том слегка повернул голову и пробормотал что-то несвязное. Вероятно, он был в бреду. Тетушка всплеснула руками.

– Слава тебе господи, жив! – воскликнула она. – С меня и того довольно!

Она порывисто поцеловала его и полетела в дом приготовить постель, а по дороге проворно раздавала приказания направо и налево неграм и прочим домашним.

Я пошел за толпой посмотреть, что будут делать с Джимом, а старый доктор с дядей Сайласом последовали за Томом в комнаты. Фермеры очень горячились; некоторые хотели даже повесить Джима для примера прочим неграм, чтобы те никогда не пробовали убегать и не смели бы держать целую семью в смертельном страхе несколько суток. Но другие не советовали вешать: негр чужой, его владелец вступится и заставит еще заплатить за него. Это немного охладило толпу. Так уж обыкновенно бывает: кто больше всего желал бы повесить провинившегося негра, тот именно менее всего расположен платить за это удовольствие.

Джима осыпали бранью, угостили двумя или тремя подзатыльниками, но бедняга не говорил ни слова и даже виду не показал, что знает меня. Его отвели в тот же самый сарай, где он жил прежде, нарядили в его собственное платье и опять посадили на цепь; только цепь привязали не к ножке кровати, а к большому столбу. Руки и ноги у него были тоже закованы в цепи. Кроме того, решили проморить его на хлебе и на воде до тех пор, покуда не явится его владелец или покуда он не будет продан с аукциона. Яму нашу зарыли и пообещали, что каждую ночь сарай будут сторожить два фермера с ружьями, а днем у двери будет привязан бульдог. Затем, на прощанье, опять принялись ругать Джима, как вдруг явился старик-доктор.

– Не будьте к нему слишком суровы, – сказал он. – Джим не дурной негр. Придя к больному мальчику, я убедился, что не в состоянии вынуть пулю без посторонней помощи, а больной был в таком положении, что я не мог отлучиться и позвать кого-нибудь на подмогу; между тем мальчугану становилось все хуже да хуже, скоро он совсем потерял сознание, не подпускал меня близко, говоря, что если я срисую его плот, то он убьет меня, и тому подобные глупости, – я увидел, что мне одному с ним не справиться, и хотел пойти за помощью. Вдруг, откуда ни возьмись, является этот негр и предлагает помочь мне. И помог прекрасно. Разумеется, я сейчас же догадался, что это беглый негр. Каково положение! Мне пришлось сидеть там, не трогаясь с места, весь остаток дня и всю ночь. Приятно, доложу вам! У меня в городе несколько пациентов, больных лихорадкой, и мне, конечно, надо было навестить их, но я не решался, потому что негр мог убежать, и тогда меня обвинили бы в том, что я помогал беглецу. Так я и просидел на месте до самого рассвета. И скажу прямо, я еще не видывал негра такого верного, такого преданного, хотя ради спасения мальчика он рисковал своей свободой, да и, кроме того, измучен он был ужасно: вероятно, много работал за последнее время. Вот почему я полюбил этого негра. Скажу вам, джентльмены, такой негр стоит тысячи долларов – и ласкового обхождения вдобавок. Я захватил с собой все необходимое; мальчику было хорошо на плоту, как дома, может быть даже лучше, потому что там тихо, спокойно. Таким образом, я застрял на реке с ними двумя на руках, и пришлось мне просидеть вплоть до утренней зари. Тут проплыл мимо ялик. К счастью, негр сидел в это время на краю плота, опустив голову, и крепко спал. Я окликнул людей. Они тихонько подкрались, схватили его и связали, прежде чем он успел опомниться, так что все обошлось без хлопот. А мальчик был в забытьи. Мы обмотали весла тряпками, привязали плот к ялику и тихонько, бесшумно подтащили его к берегу. Негр не противился, не произнес ни единого слова. Он не дурной негр, джентльмены, вот мое мнение о нем.

– Признаюсь, все это очень похвально, доктор, – проговорил кто-то.

Остальные тоже смягчились немного. Я был от души благодарен старику-доктору за то, что он вступился за Джима; кроме того, я обрадовался, что его слова согласуются с моим собственным мнением о Джиме: с первого же раза, как я его увидел, я понял, что у него сердце доброе и что он хороший человек. Тут все согласились, что Джим поступил хорошо, что он заслуживает внимания и награды. Все обещали не бранить его больше.

Потом фермеры ушли и заперли его. Я надеялся, что они велят снять с него лишние цепи, потому что цепи были чертовски тяжелые, или что ему дадут по крайней мере мяса и овощей вместо сухого хлеба с водой, но никто об этом не подумал, а я рассудил, что мне не годится вмешиваться; лучше всего как-нибудь передать тете Салли рассказ доктора, лишь только минует буря, нависшая над моей головой. От меня, вероятно, потребуют объяснения, почему я скрыл, что «Сид» ранен. Но времени у меня было вдоволь. Тетя Салли день и ночь сидела у постели больного, а от дяди Сайласа я каждый раз ловко увертывался.

На следующее утро я услыхал, что Тому гораздо лучше и что тетя Салли пошла отдохнуть. Я прокрался в комнату больного, рассчитывая, что если он не спит, то мы можем столковаться вдвоем, вместе сочинить какую-нибудь выдумку и преподнести ее семейству. Но он спал мирным сном, очень бледный; лицо у него уже не пылало, как в первые дни болезни. Я присел, дожидаясь его пробуждения. Через полчаса тетя Салли вошла в комнату на цыпочках. Она велела мне не шуметь, сесть с ней рядом и шепнула мне, что теперь, слава богу, мы можем порадоваться: симптомы самые утешительные, больной уже давно так спит, ему, видимо, лучше, он гораздо спокойнее сегодня, – можно пари держать, что он проснется уже в полной памяти.

Немного погодя больной пошевелился, открыл глаза, оглянулся совершенно осмысленно и проговорил:

– Что это? Я дома! Как это случилось? Где плот?

– Все благополучно, не беспокойся, – отвечал я.

– А Джим?

– Все в порядке, – сказал я, но не мог придать своему голосу бодрого, веселого выражения. Том этого не заметил.

– Прекрасно! Великолепно! Теперь мы можем успокоиться! Ты рассказал тетушке?

Я хотел было сказать «да», но она вмешалась:

– О чем, Сид?

– Ну, конечно, о том, как мы все это дельце состряпали.

– Какое дельце?

– Да ведь одно только и было: как мы выпустили на волю беглого негра.

– Выпустили негра на волю! О чем это он толкует? Господи, опять бредить начал, опять потерял сознание!

– Нет, я не думаю бредить… я понимаю все, о чем говорю. Мы выпустили его на волю – Том и я. Мы задумали это сделать и сделали. Ловко оборудовали, надо сознаться.

И пошел, и пошел… Тетушка уже не перебивала его, а только слушала, выпуча глаза. Я понял, что мне бесполезно будет впутываться.

– Право, тетя, это стоило нам немало труда! – продолжал Том. – Целые недели подряд мы возились днем и ночью, пока вы все спали. Нам пришлось воровать и рубаху, и простыню, и ваше платье, и ложки, и жестяные тарелки, и кухонные ножи, и сковородку, и жернов, и муку, и еще пропасть всякой всячины. Вы не можете себе представить, сколько было хлопот приготовить перья, пилу, выдолбить надписи, и все такое! А как это было забавно! Мы же рисовали гробы и всякие ужасы, сочиняли безыменные письма, спускались вниз по громоотводу, делали подкоп под сараем, смастерили лестницу из тряпок, запекли ее в пирог и посылали Джиму ложки и прочие вещи через вас, в кармане вашего передника…

– Ах вы, негодные!

– …наполняли сарай крысами, змеями и разными гадами для компании Джиму. Но вы так долго задержали здесь Тома с маслом, что чуть было не испортили всего дела, потому что сбежался народ, пока мы еще не успели выбраться из сарая. Нам пришлось выскочить, нас услышали, погнались за нами – тогда-то меня и подстрелили. Но мы, к счастью, свернули с тропинки, пропустили погоню вперед, а когда подоспели собаки, они не обратили на нас внимания, а помчались дальше, где больше шуму. Мы же сели в свою лодку, поплыли к плоту, вывернулись благополучно – и Джим теперь свободный человек. Все это мы сделали сами. Не правда ли ловко, тетя?

– Ей-ей, в свою жизнь я не слыхивала ничего подобного! Так это вы, маленькие негодяи, наделали нам столько хлопот, чуть с ума всех не свели и напугали нас досмерти? У меня руки чешутся сию же минуту хорошенько проучить вас. Подумаешь, как я целые ночи мучилась… Ну, погоди же, негодный мальчишка, когда выздоровеешь, я обоим задам такую трепку, что только держись!

Но Том был так счастлив и горд своим подвигом, что не мог удержать языка за зубами. А тетушка бранила нас на все корки, только искры летели. Словом, оба тараторили зараз безумолку.

– Ну, ладно, – закончила она, – утешайся теперь своими проказами, только помни: если я еще когда-нибудь замечу, что ты опять водишься с этим негром…

– С кем? – проговорил Том, и улыбка мгновенно сбежала с его лица.

– Как с кем? Разумеется, с беглым негром. А то с кем же, ты думал?

Том тревожно взглянул на меня и сказал:

– Том, не говорил ли ты мне только что, будто все в порядке? Разве он не бежал?

– Он-то? – вмешалась тетя Салли. – Беглый негр? Конечно, нет, его вернули, он опять сидит в сарае, на хлебе и воде, весь в цепях, покуда его не потребуют хозяева или не продадут с аукциона.

Том привскочил на постели. Глаза его пылали, ноздри раздувались, как жабры.

– Они не имели права запирать его! – крикнул он мне. – Ступай скорей, не теряй ни минуты. Освободи его! Он уже не раб, он свободен, как и мы все.

– Дитя, что это значит?

– Это значит именно то, что я говорю, тетя Салли. И если никто не пойдет к нему сию же минуту, я сам побегу. Я знал его всю жизнь, да и Том тоже. Старая мисс Ватсон умерла два месяца тому назад. Она устыдилась, что хотела продать его в южные штаты, и дала ему вольную по своему завещанию.

– Так зачем же, скажи на милость, тебе понадобилось освобождать его, если он и без того свободен?

– Ах, какой вопрос – так и видно женщину! Разумеется, затем, что мне нравилось приключение. Я готов был бы купаться в крови, только бы… Ах, боже мой, тетя Полли!!!

Да, это сама тетя Полли, вот она, собственной персоной, стоит в дверях, добрая, кроткая, ласковая.

Тетя Салли как кинется к ней, как начнет ее обнимать, целовать, плакать от радости – чуть не задушила ее в объятиях. А я нашел себе довольно удобное местечко под кроватью, сообразив, что мне туго придется. Изредка я выглядывал оттуда украдкой: тетя Полли высвободилась из объятий и стояла, глядя в упор на Тома поверх очков, – так глядела, что он, кажется, с радостью провалился бы сквозь землю.

– Да! – проговорила она. – Ты хорошо делаешь, что отворачиваешься: на твоем месте мне совестно было бы смотреть людям в глаза, Том!

– Боже мой! – молвила тетя Салли. – Разве он до такой степени переменился? Ведь это не Том, а Сид! Том… Том был сию минуту. Куда это он девался?

– Ты хочешь сказать, вероятно, куда девался Гек Финн? А этого сорванца Тома я сама вырастила, так мне ли не узнать его! Вот тебе, здравствуй! Выходи из-под кровати, Гек Финн!

Я вышел, но чувствовал себя не особенно бодро.

Тетя Салли была в страшном недоумении, но дядя Сайлас, тот еще больше растерялся, когда он пришел домой и ему все рассказали. Он ходил словно пьяный и целый день не мог опомниться, а вечером произнес в церкви такую проповедь, что составил себе ею громкую славу, потому что никто, даже самые старые старики не поняли из нее ни единого слова. Тетя Полли рассказала всем, кто я такой и какова моя история, а я, в свою очередь, должен был открыть, в какое безвыходное положение я попал, когда миссис Фелпс приняла меня за Тома Сойера. Тут миссис Фелпс прервала меня: «Пожалуйста, продолжай называть меня тетя Салли, я так к этому привыкла». И вот, когда тетя Салли приняла меня за Тома, я должен был поддакнуть – другого средства не оставалось, да я и знал, что Том не рассердится, ему это даже наруку будет, так как это – тайна, он сочинит целое приключение и будет очень доволен. Так оно и вышло. Он сам назвался Сидом, и дело уладилось как нельзя лучше. Тетя Полли подтвердила, что старая мисс Ватсон в самом деле дала Джиму вольную. Таким образом, выходило ясно и несомненно, что Том Сойер затеял всю эту возню и хлопоты для того только, чтобы освободить уже свободного негра.

Тетя Полли рассказала, что, получив от тети Салли письмо, будто Сид и Том прибыли благополучно, она никак не могла понять, что это значит. Ей сейчас пришло в голову: уж не сыграл ли этот сорванец какую-нибудь новую штуку? Вот и пришлось ей тащиться в путь самой за тысячу миль, потому что никто не отвечал на ее письма.

– Но мы и от тебя не получали ни слова! – возразила тетя Салли.

– Удивляюсь! Ведь я писала два раза, прося у вас объяснений.

– Мы ничего не получали, сестрица!

Тетя Полли повернулась к Тому и произнесла грозным голосом:

– Том!

– Ну что еще? – сердито откликнулся он.

– Не смей так говорить со мной, бесстыдник! Подай сюда письма!

– Какие письма?

– Подай письма! Погоди, вот я примусь за тебя…

– Подай письма!

– Они там, в чемодане. Ну, довольны теперь? Будьте покойны: они целы, я с ними ничего не сделал, даже не заглядывал в них. Но я знал, что они наделают нам хлопот, и подумал, что если вам не к спеху, то…

– Ну, милейший, я вижу, ты нуждаешься в розге!.. А еще одно письмо я написала, чтобы предупредить вас, что я приезжаю. Полагаю, что и это…

– Нет, – сказала тетя Салли, – то письмо пришло вчера; правда, я еще не читала его, но оно цело у меня.

Я хотел было предложить ей побиться об заклад на два доллара, что и этого письма у нее не окажется, да побоялся и промолчал.

В первый раз, как мне удалось увидеть Тома с глазу на глаз, я спросил его, какие у него были намерения, когда он устраивал побег. Что рассчитывал он делать, если бы побег совершился благополучно и ему удалось бы освободить негра, который уже и без того был свободен? Он отвечал, что с самого начала он имел в виду, если удастся похитить Джима, поплыть с ним на плоту искать приключений вплоть до самого устья реки, а потом открыть ему, что он свободен, и везти его обратно домой уже на пароходе, как следует, с шиком, заплатив ему за потерянное время. Кроме того, он хотел заблаговременно написать домой, чтобы собрались все негры и встретили Джима в городе с факелами и музыкой. Тогда Джим был бы настоящим героем, да и мы тоже. Но я подумал, что и без этой церемонии все обошлось как нельзя лучше.

Джима велели сию же минуту освободить от цепей, а когда тете Полли, дяде Сайласу и тете Салли рассказали, как усердно и добросовестно он помогал доктору ухаживать за больным Томом, они не знали, как и обласкать его: угощали его самыми вкусными кушаньями и не заставляли работать. Мы повели его в комнату больного. И пошли у нас веселые разговоры! Том подарил Джиму сорок долларов за то, что он так терпеливо исполнял для нас роль узника. Джим ужасно обрадовался.

– Вот видишь, что я тебе говорил, – обратился он ко мне, – еще тогда, на Джексоновом острове? Я говорил, что у меня волосатая грудь, а это какая примета? Что я был когда-то богачом и скоро опять буду богачом! Вот и вышла правда. Разбогател! Ну, что скажешь? Ведь говорил я, что приметы у меня верные!

А Том строил новые планы, предлагал нам когда-нибудь ночью убежать отсюда втроем: мы добудем себе оружие и отправимся искать приключений на Индейскую территорию, недели на две. Я согласился, да только вот в чем беда: у меня не было денег купить оружие, да и не думаю, чтобы я мог получить что-нибудь из дому, так как мой отец, наверное, вернулся домой, забрал все деньги у судьи Тэчера и пропил их.

– Нет, деньги целы, – сказал Том, – теперь накопилось больше шести тысяч долларов, да и отец твой глаз не казал с той поры. По крайней мере, до моего отъезда он не появлялся в наших краях.

– Никогда он больше не вернется, – проговорил Джим торжественно-грустным голосом.

– Почему ты знаешь, Джим? – удивился я.

– Все равно почему, Гек, но он больше не вернется!

Я пристал к нему, и он наконец объяснил:

– Помнишь тот домик, что плыл по реке во время разлива? Там лежал человек лицом вниз, помнишь? Я пошел, заглянул ему в лицо, а тебя не пустил войти. Ну вот, ты можешь теперь получить свои деньги, когда тебе будет угодно: это был твой отец…

Том почти совсем поправился, носит свою пулю на шее в виде часов и беспрестанно посматривает, который час. А мне больше не о чем писать, и я этому чертовски рад, потому что если б я только знал, какая возня сочинять книгу, я и не затевал бы такого дела, и больше никогда не буду. Но, кажется, я раньше других удеру на Индейскую территорию, потому что тетя Салли собирается усыновить меня и приняться за мое воспитание, а я этого не вынесу. Нет, ни за что! Я испытал это на собственной шкуре.

Конец!

С почтением

Гек Финн.