Текст книги "Приключения Гекльберри Финна [1942] (худ. Э. Кэмбл)"

Автор книги: Марк Твен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 14 страниц)

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

Как освободить узника по всем правилам искусства. – Дозволительное воровство. – Подкоп.

До завтрака оставалось еще около часу. Мы отправились в лес добыть какой-нибудь осветительный материал, чтобы не работать впотьмах, – фонарь был бы слишком заметен. Мы натаскали гнилушек, которые светятся в темноте, запрятали их в траву и присели отдохнуть.

– Как досадно! – заметил недовольным голосом Том. – Все идет так гладко, так незамысловато и просто. Да, не легко придумать какой-нибудь сложный план! Если все будет идти так просто, не стоило и дела затевать. Ведь тут нет даже стражи, которую можно было бы подкупить, нет собаки, которой мы могли бы дать яду или снотворного снадобья. Ну ровно ничего! Никаких затруднений! Хоть бы приковали Джима тяжелою железною цепью! Так и этого нет. Он привязан к своей кровати вот такой тонкой цепочкой, да и та снимается, если приподнимешь кровать. Хорош и дядя Сайлас! Такой простофиля! Доверяет ключ какому-то придурковатому негру и даже не присмотрит за ним. Сам Джим, если бы хотел, уже давно удрал бы через оконце, да только он знает, что с цепью на ногах далеко не уйдешь. Вот оно горе какое! Приходится самому выдумывать всевозможные трудности. Кстати, нам нужно что-нибудь, из чего можно было бы сделать пилу.

– Для чего нам пила?

– Как для чего? Разве мы не должны отпилить ножку у деревянной кровати Джима, чтобы снять с нее цель?

– Сам же ты только что сказал, что стоит приподнять эту ножку, и цепь спадет сама собой.

– Ах, как это на тебя похоже, Гек Финн! Тебе нравятся самые простые, ребяческие средства. Неужели ты не читал никаких книг? Понятия ты не имеешь ни о разбойниках, ни о знаменитых героях. Слыханное ли дело, чтобы заключенных освобождали такими незамысловатыми средствами? Видно, что ты ничего не читал ни о бароне Тренке, ни о Казанове, ни о Бенвенуто Челлини, ни о Генрихе Четвертом. Вот это герои! Они бы знали, как поступить. Они бы распилили надвое ножку кровати, проглотили бы при этом все опилки, чтобы и следа не осталось, затем склеили бы ее глиной и салом, чтобы самый опытный тюремщик не мог ничего заметить. А затем ночью стоит только толкнуть – ножка падает, цепи сползают, тогда снимаешь цепь – и освобождение готово! А там ничего не останется, как только прикрепить к окну веревочную лестницу, спуститься по ней, но на последнем прыжке сломать себе ногу, потому что веревочная лестница всегда на девятнадцать футов короче, чем ей следует быть, знай это. Но тут тебя ждут верные слуги, которые сажают тебя на коня и, как ветер, мчатся в родной Лангедок, Наварру или куда там придется. Вот это великолепно! Как жаль, что возле нашего сарая нет рва. Но не беда: если ночью у нас окажется свободное время, мы выкопаем его.

– На что же нам нужен ров? – возразил я. – Ведь мы думали вытащить Джима снизу, из-под сарая…

Но Том не слушал. Он был погружен в свои думы и забыл обо всем на свете. Он вздохнул, покачал головою, опять вздохнул и сказал:

– Нет… это не годится. Очень жаль, но можно обойтись и без этого.

– Что не годится?

– Отпиливать Джиму ногу.

– Господи боже мой! Конечно, это лишнее. Еще бы! Ну чего ради ты будешь отпиливать ему ногу?

– Бывает! Бывает! Таких примеров немало. Если узнику никак не удается убежать на свободу, он отпиливает себе руку или ногу. Ногу лучше! Шикарнее! Но так как Джим – негр, так как он не знает благородных тюремных традиций, нам приходится скрепя сердце отказаться от этого.

Он опять тяжело вздохнул.

– Но зато мы имеем возможность, – продолжал он, – доставить ему потайную лестницу. Сделать ее может всякий ребенок. Мы возьмем наши простыни и разорвем их, а после запечем в пироге и пошлем заключенному. Так почти всегда делается.

– Но, милый Том, – сказал я ему, – бог знает, что ты болтаешь! К чему Джиму веревочная лестница? Он даже не будет знать, что с ней делать.

– Ах, какой ты простак, милый Финн! Если ты чего не понимаешь, то и не берись рассуждать. Нужна ли она ему или нет, но он должен воспользоваться веревочной лестницей. Так делает всякий порядочный узник.

– Но что же он станет с ней делать?

– Что делать? Что делать? Спрячет к себе в постель. Так поступают решительно все. И что за беда, если лестница ему не понадобится! Она останется у него в постели как улика. Ведь без улики нельзя. Конечно, тебе что? Ты и не подумал об этом.

– Ну, хорошо, – сказал я, – если уж так нужна лестница, мы дадим ему лестницу. Я не желаю идти против правил. Но я знаю одно: если мы разорвем наши простыни, тетя Салли задаст нам перцу. Чёрт с ними, с простынями! Почему нам не сделать лестницу из коры орешника? Она обойдется дешевле, и простыни останутся целы. Ее тоже нетрудно запечь в пирог. А что касается Джима, он в этих делах не знаток, для него сойдет и такая.

– Ах, Гек! Ты такой бестолковый! Слыханное ли дело, чтобы пленники спускались по ореховой лестнице?

– Ну, хорошо, хорошо, делай, как знаешь! Но не лучше ли нам снять ту простыню, которая висит во дворе на веревке?

– Пожалуйста, тогда захвати и сорочку.

– Сорочку? Зачем?

– А затем, чтобы Джим мог вести свой дневник.

– Но Джим не умеет писать!

– Ну так что же? Он отлично сумеет изобразить разные таинственные знаки, а для этого мы смастерим ему перо из оловянной ложки или старого гвоздя.

– Но не проще ли будет, если мы дадим ему гусиное перо?

– Ну, слыханное ли дело, чтобы гуси бегали вокруг тюремной башни! Глупая ты голова! Заключенные всегда мастерят себе перья из какого-нибудь старого железа; а для этого им нужно много времени – недели, даже месяцы, потому что они точат свои перья об стену.

– А чернила? Из чего они делают чернила?

– Многие приготовляют их из ржавчины, разведенной слезами, но это больше подходит для женщин. Настоящие герои пишут кровью. Это же может сделать и Джим. Но когда ему понадобится подать о себе весть, он может написать вилкой на жестяной тарелке и выбросить тарелку за окно. Железная Маска так всегда поступал.

– У Джима нет жестяных тарелок, ему приносят еду в глиняной чашке.

– Это ничего не значит, мы ему достанем тарелку.

– Но кто же разберет, что он там нацарапает?

– Это совершенно безразлично, Гек! Лишь бы он написал и выбросил. Ведь в большинстве случаев узники пишут такими каракулями, что все равно не разберешь ни слова.

– Зачем же портить тарелки?

– Господи, до чего ты глуп! Ведь тарелка не принадлежит заключенному.

– Да не все ли равно!

Он хотел возразить, но мы услыхали звук рога, сзывающий к завтраку, и побежали домой.

Негритенок сзывает к завтраку.

Пробегая мимо веревки, на которой сушилось белье, я схватил простыню и белую рубашку и спрятал их в мешок, который тоже подцепил по дороге. Я называл это «взять взаймы». Том сказал, что это просто-напросто воровство. Но так как теперь мы воруем для узника, то в этом воровстве нет греха, и пока мы трудимся для узника, мы имеем право красть все, что понадобится, чтобы освободить его из тюрьмы. Так объяснил мне Том.

Он решил брать положительно все, что мы найдем необходимым для нас. Мне это было наруку, и своим правом я не замедлил воспользоваться. Но каково же было мое удивление, когда Том начал страшно бранить меня за то, что я украл у негра арбуз и съел его! Представьте себе, он заставил меня пойти к негру и заплатить за арбуз, потому что это просто воровство, а мы имеем право брать только то, что нам действительно нужно. Напрасно я старался убедить его, что арбуз мне действительно был нужен, так как я его съел с удовольствием.

– Нет, – говорил он, – ты, очевидно, не понимаешь разницы. Ведь для освобождения Джима арбуз не нужен?

– Не нужен.

– В том-то и дело. Конечно, если бы, например, понадобилось спрятать в арбуз нож, для того чтобы зарезать тюремщика, тогда другое дело, тогда можно.

Я был недоволен таким оборотом дела и перестал понимать, что можно и чего нельзя.

На другое утро, как я уже говорил, мы должны были дождаться, пока все уйдут на работу и двор опустеет. Затем Том стащил мешок с гнилушками в пристройку возле сарайчика, а я покуда караулил дверь. Когда он вернулся, мы уселись на дрова поболтать.

– Ну, теперь все налажено, – сказал он. – Только еще нужны орудия, но это нетрудно достать.

– Какие орудия? – удивился я.

– Как какие? А как ты будешь делать подкопы? Голыми руками? Нет, спасибо!

– Но ведь там есть старые, поломанные кирки и еще другие инструменты, которые можно пустить в дело.

Он посмотрел на меня так грустно, что я чуть не заплакал.

– Гек Финн, – сказал он, – слыханное ли дело, чтобы узники имели при себе кирки и лопаты! Сознайся, Гек, по совести, что у тебя нет ни капли здравого смысла. Уж лучше бы ему попросту отдать ключ – без хлопот!

– Хорошо. Если лопаты и кирки не годятся для этого дела, то что же годится? – спросил я его.

– Два настоящих перочинных ножа.

– Что! И перочинными ножами ты хочешь сделать подкоп?

– Да.

– Том, у тебя совсем ум за разум заходит.

– Все равно, заходит или нет, а так нужно по правилам. Во всех книгах, которые мне приходилось читать, всюду узники роют землю ножами. И заметь, не мягкую, рыхлую землю, а кремневую скалу, которая тверда, как железо. Конечно, такая работа тянется недели и месяцы. Возьми для примера узника, заключенного в башне замка Ифа, у Марсельской гавани. Он рыл, да рыл, да рыл, пока не прорыл себе выхода. А как ты полагаешь, сколько времени он этим занимался?

– Не знаю… месяца полтора.

– Как бы не так! Тридцать семь лет! И очутился он, где бы ты думал? В Китае! Вот это по-настоящему!

– Да ведь Джим никого не знает в Китае!

– Это ничего не значит. И тот никого не знал. Но удивительный ты человек: всегда вдаешься в мелкие подробности и не интересуешься главным.

– Ну, да хорошо! Я думаю, совершенно все равно, куда выйдет Джим, лишь бы он вышел. Но надо же принять во внимание, что Джим уже не молодой человек и не может копать себе выход в продолжение тридцати семи лет. Он и не проживет столько времени.

– Конечно, тридцать семь лет многовато.

– Сколько же времени мы будем рыть?

– Видишь, мы не можем теперь действовать по всем правилам, потому что не сегодня-завтра дядя Сайлас может получить из Орлеана уведомление о личности Джима. При таких тревожных обстоятельствах я считаю самым благоразумным – провести подкоп в два-три дня, но сделать вид, что мы работаем тридцать семь лет. Тогда, при первой же тревоге, мы возьмем нашего Джима и пустимся в путь. Кажется, так будет недурно!

– Вот это я понимаю, – сказал я. – Сделать вид ничего не стоит. Я готов притворяться, что мы копали землю хоть тысячу лет. Мне не жалко. А пока пойду посмотрю, не удастся ли стащить где два ножа.

– Возьми три, – посоветовал Том: – один понадобится, чтобы сделать из него пилу.

– Том, – сказал я, – может быть, это не будет против правил, если мы возьмем старую, заржавленную пилу, которая валяется за пристройкой?

Но он посмотрел на меня с такой тоской, что у меня пропала охота продолжать.

– Нет, – сказал он, – тебя никогда ничему не выучишь! Нечего и стараться. Ты человек отпетый. Поди и позаботься о ножах. Не забудь только – три.

– Не забуду.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

Путешествие по громоотводу. – Кража ложек. – Собаки.

Все отправились спать очень рано. Мы спустились по громоотводу, вытащили осторожно из пристройки охапку гнилушек, которые должны были нам светить, и принялись за работу. Том полагал, что теперь мы находимся как раз против кровати Джима. Так как одеяло спадает до самой земли, дыры никто не заметит. Рыли мы, рыли, ковыряли, ковыряли нашими кухонными ножами, устали как собаки, натерли себе волдыри на всех пальцах, а к полуночи только и сделали, что еле заметную ямку.

– Ну, Том, – сказал я, – мы и за тридцать семь лет не справимся с этой работой. Тут работы на все тридцать восемь.

Он ничего не ответил, глубоко вздохнул и перестал ковырять. Я знал, что он размышляет.

Потом он сказал:

– Верно, Гек, этак мы ничего не сделаем. Вот если бы мы были настоящие узники, если бы у нас было много лет впереди, мы ежедневно рыли бы по нескольку минут; так бы проходили незаметно недели и месяцы, и волдырей у нас не было бы на руках, и все шло бы по правилам, как полагается. Но теперь мы не можем мешкать, мы должны торопиться. Если мы еще одну ночь поработаем тут, нам придется отдыхать две недели, чтобы волдыри зажили у нас на руках.

– Что же нам делать, Том?

– Очень просто. То, что я тебе скажу. Положим, это бессовестно, безобразно, неправильно, но у нас нет выбора. Мы должны освободить его как можно скорее, а потому станем работать кирками и сделаем вид, что это не кирки, а ножи.

– Браво, браво, Том! Наконец-то ты одумался! Киркой и нужно рыть, а нравственно это или безнравственно, для меня наплевать. Если мне нужно украсть негра, или арбуз, или книжку и для этого необходима кирка, я и беру ее в дело, а что подумают твои знаменитые узники, это меня не касается.

– Да, – отвечал он, – обстоятельства оправдывают нас. Но не будь такой оказии, я ни за что не допустил бы нарушения правил… Подай мне, пожалуйста, нож.

Возле него лежал его собственный нож. Я подал ему и свой, но он нетерпеливо отшвырнул его.

– Подай мне нож, Гек Финн!

Я стал втупик. В чем дело? Потом вдруг сообразил. Побежал в сарай и из груды разных сломанных орудий вытащил кривую кирку и молча вручил ему; он взял ее и начал работать, не говоря ни единого слова. Вот ведь какой чудак!

Я тоже схватил лопату, и мы принялись дружно работать, только комья грязи летели кругом. Через полчаса мы так устали, что должны были дать себе отдых, зато добрая половина работы была сделана нашими «ножами». Я был счастлив и отправился домой. Я взбежал в комнату по лестнице, думая, что и Том идет за мной, но его не оказалось. Посмотрел я в окно, а он, бедный, карабкается по громоотводу. Но руки у него были в таких волдырях, что он и на вершок не поднялся. Увидя меня, он печально проговорил:

– Что мне делать? Как ни стараюсь, не могу. Что ты мне посоветуешь, Гек?

– Боюсь, что это будет безнравственно, – сказал я, – но вот тебе мой совет: взойди по ступенькам и сделай вид, что это громоотвод.

Он так и сделал, но весь вечер был насуплен и мрачен.

На другой день Том стащил оловянную ложку и медный подсвечник, чтобы наделать перьев для Джима; кроме того, он похитил полдюжины сальных свечей. Я же отправился бродить вокруг негритянских хижин и, воспользовавшись удобным случаем, стащил три оловянных тарелки. Том нашел, что это недостаточно. Но я возразил ему, что когда Джим будет выбрасывать тарелки, их никто не увидит, так как они попадут в крапиву, которая растет под окном. Мы можем поднять их и снова вручить ему, чтобы он употребил их вторично. Том успокоился.

– Теперь нам надо подумать, – сказал он, – как доставить Джиму все эти вещи.

– Через подкоп, который мы пророем, – предложил я.

Том только взглянул на меня и пробормотал:

– Полоумный!

После десяти часов вечера, захватив с собою свечку, мы опять спустились по громоотводу и подкрались к окну сарайчика. Оттуда доносился громкий храп Джима. Мы бросили свечку в окно, но это не разбудило его. Мы принялись весело работать, и через два часа с половиной дело было готово. Мы проползли под кровать Джима, выбрались из-под нее, нашли на полу свечку, зажгли ее и остановились поглядеть на храпевшего Джима. Затем осторожно разбудили его. Увидя нас, он страшно обрадовался. Он называл нас голубчиками, милыми, душеньками и просил сейчас же, не теряя времени, раздобыть зубило, чтобы распилить его цепь и дать ему возможность убежать. Том объяснил, что это невозможно, что это будет совсем не по правилам, и тут же сообщил ему наш план, прибавив, что мы можем изменить его при первой тревоге.

– Впрочем, милый Джим, будь покоен: так или иначе, а ты будешь освобожден!

Джим сказал, что он согласен ждать. Мы начали болтать о старых временах. Джим рассказал, что дядя Сайлас и тетя Салли ежедневно навещают его и справляются, хорошо ли ему, сытно ли его кормят, – ласковые, добрые люди! Том воскликнул:

– Теперь я знаю, как передать тебе вещи: тетя и дядя сами принесут их тебе!

– Не делай, не делай этого, это так нелепо и бессмысленно! – горячо закричал я.

Но он не обратил на меня никакого внимания и продолжал развивать свои планы.

Он сообщил Джиму, что веревочная лестница будет запечена в пироге и прислана ему через негра, который носит ему пищу. С ним же прибудут еще кое-какие более крупные вещи, а мелкие окажутся в карманах у дяди, и Джим должен постараться вытащить их незаметно. Некоторые же вещи будут привязаны к тесемкам тетиного передника. Том долго объяснял ему, для какого употребления служит каждая вещь и как он должен вести дневник – кровью на рубашке. Бедный Джим никак не мог понять, для чего все это нужно, но решил наконец, что он просто глуп, а мы – мудрые, ученые, знаем, что делаем. Он был на все согласен и обещал исполнять все наши приказания в точности. Джим дал нам покурить, и мы провели время очень весело; затем выползли через прорытую яму и вернулись к себе в постель, но в каком жалком виде! Еще бы, так проработать! Том был в отличном расположении духа. Он находил, что лучшей и более интересной забавы он сроду не видывал, что он был бы готов продлить ее на всю жизнь и предоставил бы нашим детям освободить Джима и что Джим, наверно, вошел бы во вкус и даже не желал бы свободы. Так можно было бы растянуть дело лет на восемьдесят. Вот было бы весело! То-то прославились бы все участники этого подвига!

На другой день мы распилили медный подсвечник на мелкие куски, и Том положил их в карман вместе с оловянною ложкою. Потом мы отправились к неграм в шалаш, и в то время, когда Сим, негр, который носил Джиму пищу, отвернулся, Том быстро всунул кусок подсвечника в хлеб, предназначенный для Джима. Затем мы последовали за негром, чтобы посмотреть, чем это кончится. Вот была потеха, невозможно описать! Джим стал жевать хлеб и чуть не сломал себе зубы, но сделал вид, что ему просто попался камешек: ведь мелкие камешки так часто попадаются в хлебе. Но после этого он уже ни чего не откусывал прямо, а сперва тыкал свое кушанье вилкой в трех или четырех местах.

Вдруг из-под кровати вылезла пара собак, вслед за ними еще и еще собаки, покуда их не набилось в чулан одиннадцать штук. Экая досада! Мы позабыли запереть дверь пристройки. Негр Сим только вскрикнул: «Колдовство!», да как бросится на пол, да как начнет стонать, словно умирающий. Том распахнул дверь настежь, выбросил во двор кусок мяса из Джимовой порции, собаки кинулись на добычу, а вслед за ними выскочил и Том, захлопнув за собой дверь сарайчика. Я знал, что он замкнет и другую дверь – от пристройки. Затем мы накинулись на негра, журили его, ласкали, уговаривали, расспрашивали, неужели ему опять что-нибудь померещилось. Он поднялся, пугливо озираясь:

– Мастер Сид, вы опять скажете, что я сумасшедший… но, ей же ей, я видел миллион собак или чертей, – право, не знаю, – я видел их вот сейчас! Мало того, мастер Сид, я их чувствовал, я чувствовал их, сэр: они все перескакивали через меня. Желал бы я двинуть хорошенько одного из этих чертей – только один разочек, больше мне не надо! Но еще лучше, если б они совсем оставили меня в покое!

– Миллион собак или чертей?!

– Ладно, я скажу тебе, что я придумал. Почему они сюда забрались как раз во время завтрака беглого негра? А потому, что они голодны, вот почему. Ты испеки им заколдованный пирог – и дело с концом.

– Господи, мастер Сид, как же я испеку заколдованный пирог? Я не умею. Я никогда еще не слыхивал о таком пироге.

– Ну, хорошо, видно, мне придется печь его самому.

– Ах, голубчик, правда, испечете? Я вам в ножки поклонюсь.

– Хорошо, так и быть, только для тебя, – ты был добр к нам и показал нам беглого негра. Однако надо быть осторожнее. Только мы войдем сюда, ты повернись спиной, и что бы мы ни положили в миску, не показывай даже виду, что ты заметил. Да смотри не заглядывай, когда Джим будет вынимать кушанье из миски: чего доброго, случится беда! А пуще всего не притрагивайся к заколдованному пирогу.

– Да сохрани меня господь, мастер Сид! Я ни за какие миллионы не притронусь к нему и кончиком пальца!

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

Дядина рубашка. – Общее отчаяние. – Приготовления к побегу. – Заколдованный пирог.

Дело шло на лад. Мы вышли из чулана и отправились к мусорной куче на заднем дворе, где свалены были старые сапоги, тряпки, осколки бутылок, негодная оловянная посуда и тому подобный хлам, порылись и отыскали старый жестяной тазик, чтобы испечь пирог, кое-как заткнули в нем дыры, забрались в погреб и наполнили тазик мукой; потом пошли завтракать. По дороге мы подобрали два гвоздя, и Том сказал, что этими гвоздями узник очень удобно может нацарапать свое имя и подробную историю своих страданий на стенах темницы. Вот мы и сунули один из гвоздей в карман тетушкиного передника, висевшего тут же на стуле, а другой заложили за ленту дядиной шляпы, лежавшей на конторке, потому что мы слышали от детей, что папа и мама сегодня утром собираются навестить беглого негра. Когда дядя пришел к столу, Том украдкой положил ему оловянную ложку в карман куртки. Тетя Салли еще не являлась, и нам пришлось подождать ее немного.

Наконец она пришла, красная, сердитая, расстроенная. Одной рукой она принялась разливать кофе, а другой без разбору щелкала ребятишек по головам.

– Уж я искала-искала по всем углам! – воскликнула она. – Просто чудо, да и только! Куда это могла деваться твоя рубашка?

У меня так и упало сердце, даже все внутренности перевернуло от страху. А тут еще жесткая корочка хлеба застряла в горле, по дороге встретилась с кашлем, выскочила изо рта, перелетела через стол и попала одному из ребятишек в глаз. Он скорчился, словно червяк на удочке, и поднял страшный рев – ни дать ни взять краснокожий индеец. Смотрю, Том весь посинел от натуги. Словом, с минуту или около того мы были в ужасном положении. Но затем все опять пришло в порядок. Это неожиданность нагнала на нас такой страх!

– Удивительно! – воскликнул дядя Сайлас. – Просто непонятно! Я отлично помню, что снял ее, когда…

– Я сама знаю, что ты снял ее, потому что она вчера еще висела на веревке, я сама видела, собственными глазами. А теперь пропала, и тебе придется надеть вместо рубашки красную фуфайку, покуда я соберусь и сошью новую. Это будет третья рубашка за эти два года. Просто не напасешься на тебя! И что ты с ними ухитряешься делать, понять не могу. В твои годы мог бы, кажется, хоть немножко беречь свое белье.

– Знаю, Салли, знаю! Я и стараюсь беречь. Только, право, я тут совсем не виноват: ты знаешь ведь, я их не вижу и ничего с ними не имею общего, покуда они не на мне; кажется, я еще ни разу не потерял рубахи с тела.

– Ну, разумеется, не потерял, потому что не мог, а если бы мог, то уж непременно умудрился бы. А знаешь ли, ведь не одна рубаха пропала – еще и ложки нехватает: было десять ложек, а теперь их только девять. Ну, положим, теленок стащил рубаху, а уж ложки он, надеюсь, никак не мог взять, это несомненно.

– Что же еще пропало, Салли?

– Шесть свечей пропало – вот что! Крысы могли стащить свечи; вероятно, они и стащили. Удивляюсь, как они еще не утащат весь дом! Вот ты все собираешься заткнуть крысиные норы и не затыкаешь. Дуры они будут, если не заберутся к тебе в тарелку, Сайлас, – ты ведь и не заметишь… Но где же ложка? Надеюсь, ты не станешь уверять, будто крысы стащили ложку?

– Твоя правда, Салли, я виноват, каюсь! Завтра же заткну крысиные норы.

– О, на твоем месте я и не стала бы торопиться, можно отложить до будущего года… Матильда-Анджелика-Араминта Фелпс!

Новый щелчок по голове, и ребенок проворно вытаскивает руку из сахарницы. В эту минуту негритянка появляется на галлерее и докладывает:

– Миссис, а у нас простыня пропала.

– Простыня пропала? Господи помилуй!

– Сегодня же заткну дыры, ей-богу сегодня же, – говорит дядя Сайлас с сокрушением.

– Ах, молчи ты, пожалуйста! Уж не воображаешь ли ты, что крысы утащили простыню? Куда же она девалась, Лиза?

– Господь ее знает, миссис! Право, ума не приложу! Вчера еще висела на веревке, а теперь словно сгинула.

– Ну, кажется, конец света настал. Я еще не видывала такой диковинки, покуда живу на свете. Рубаха, простыня, ложки, шесть свечей…

– Миссис, – докладывает молоденькая мулатка, – у нас нехватает медного подсвечника…

– Убирайся вон, неряха, не то я пущу в тебя кастрюлей!

Тетя Салли не помнила себя от гнева. Я выжидал удобного случая, чтобы выскочить из-за стола, убежать в лес и сидеть там, покуда не стихнет домашняя буря. Долго тетя бушевала и кричала. Все домочадцы присмирели. Наконец дядя Сайлас с растерянным видом вытащил ложку у себя из кармана. Тетя так и замерла, разинув рот и растопырив руки; что касается меня, то я с радостью очутился бы и Иерусалиме или вообще где-нибудь подальше.

– Я так и знала! – воскликнула тетя Салли. – Ты все время держал ее у себя в кармане! Вероятно, и все прочие вещи там же. Как она туда попала, скажи на милость?

– Право, не знаю, Салли, – проговорил он извиняясь. – Если б знал, сказал бы. Перед завтраком я читал одну книгу и, вероятно, вместо книги нечаянно сунул в карман ложку. Так оно должно быть, потому что книги у меня в кармане нет. Вот погоди, я пойду посмотрю, – если книга лежит там, где я ее читал, значит я ее не клал в карман; это и будет служить доказательством, что я положил книгу на стол, а вместо нее сунул ложку…

– Ах, отвяжись ты ради бога! Ступайте вы все вон отсюда и не смейте подходить ко мне близко, покуда я не успокоюсь!

Я обрадовался этому приказанию. Кажется, будь я мертвый, и то вскочил бы и убежал. Проходя через прихожую, мы видели, как старик взял свою шляпу и в это время из-за ленты выпал гвоздь; старик поднял его, положил на камин, не говоря ни слова, и вышел. Том посмотрел на него, вспомнил про ложку и сказал:

– Нет, мы больше не станем пересылать через него вещи – он человек ненадежный. Во всяком случае, он оказал нам большую услугу с ложкой, сам того не подозревая; за это и мы услужим ему: заделаем все крысиные норы.

Крыс было в погребе множество; целый час мы затыкали их норы. Услыхав шаги по лестнице, мы поскорее задули свечку и попрятались. Вот показался старик со свечой в одной руке и с пучком пакли в другой; вид у него был рассеянный – очевидно, мысли его блуждали далеко, за тридевять земель. Он побрел к одной крысиной норке, к другой, к третьей, пока наконец не обошел их все. Потом постоял минут пять задумавшись, снимая нагар со свечи, наконец тихонько повернулся и задумчиво стал подниматься по лестнице, рассуждая сам с собой:

– Право, никак не могу припомнить, когда это я их заделал. Я мог бы ей доказать теперь, что я вовсе не виноват в пропажах. Ну, да ничего, пусть так останется. Я думаю, это все равно не помогло бы.

Бормоча про себя, он поплелся наверх, и мы тоже скоро ушли из погреба. Славный был старичок!

Том ужасно беспокоился, как нам быть с ложкой. Он говорил, что необходимо достать ложку, и вот мы пошли караулить возле корзинки с ложками, покуда не появилась тетя Салли. Том начал считать ложки при ней и откладывать их в сторону одну за другой, а я потихоньку стянул одну из них.

– Однако, тетя Салли, ведь и теперь всего девять ложек, – сказал Том.

– Ступай играть, не надоедай мне, – отвечала она. – Мне лучше знать, я сама их пересчитала.

– И я пересчитывал два раза, тетушка. Никак не могу счесть больше девяти.

Она потеряла наконец всякое терпение, но, разумеется, сейчас же принялась опять считать ложки.

– Экая пропасть! Опять их всего девять штук! – воскликнула она. – Провались они совсем, проклятые! Пересчитаю еще раз.

Тем временем я успел подложить опять ту ложку, которую стащил. Окончив считать, она говорит:

– Ну их совсем! Теперь опять десять!

Тетушка была сбита с толку и раздосадована.

– Извините, тетя, я не думаю, чтоб их было десять, – заметил Том.

– Глупый! Разве ты не видел, как я их считала?

– Знаю, да только…

– Ладно, еще раз пересчитаю.

Я вторично стянул одну ложку, и опять у нее вышло девять, как в тот раз. Тут она совсем взбеленилась – задрожала всем телом, до того она была рассержена. Но все-таки продолжала считать и пересчитывать, покуда не запуталась совсем – стала уж считать корзинку вместо ложки: три раза у нее выходил верный счет, а три раза неверный. Наконец она схватила корзинку с ложками, швырнула ее на другой конец комнаты; кстати и кошке достался здоровый пинок ногой, а всем нам рассерженная хозяйка велела убираться с глаз долой, и если кто попадется ей под руку и будет надоедать ей до обеда, того она высечет. Так мы и добыли заколдованную ложку. Том сунул ее мимоходом в карман тетушкиного передника, покуда тетя выпроваживала нас вон, и Джим скоро получил ложку вместе с гвоздем. Мы остались очень довольны этим делом. Том находил, что оно стоит таких хлопот, потому что теперь хозяйка ни за какие блага в мире не пересчитает ложки два раза одинаково и даже не поверит самой себе, если сочтет их верно, – до того все перепуталось у нее в голове.

Ночью мы повесили простыню обратно на веревку, а другую украли у тетушки из бельевого шкафа; потом два дня то клали ее назад, то опять уносили, покуда она наконец уж всякий счет потеряла, никак не могла сообразить, сколько у нее простынь, и объявила, что ей все равно, не станет же она выматывать себе душу из-за такой дряни: лучше умрет, а не примется считать их сызнова. Таким образом, пропажа рубахи, простыни, ложки и свечей объяснилась довольно удачно при помощи теленка, крыс и путаною счета; что касается подсвечника, то это пустяки, авось как-нибудь обойдется!

Зато уж с этим пирогом была сущая беда: мы возились с ним без конца. Мы замесили его в лесу и после долгих стараний кое-как состряпали пирог, и очень недурной, да только не в один день. Нам пришлось употребить целых три таза муки, прежде чем удалась наша стряпня. Кое-где местами пирог подгорел, да и глаза нам выело от дыму; нам, главное, нужна была корка, а она у нас все проваливалась. Но, разумеется, мы добились-таки толку и запекли лестницу в пирог.

Но расскажу все по порядку. На вторую ночь мы разорвали всю простыню на тонкие полоски, скрутили их вместе, и еще задолго до рассвета у нас получилась отличная веревка, хоть человека на ней повесить – и то впору! Мы сделали вид, будто употребили на нее целых девять месяцев. Поутру мы снесли ее в лес, но оказалось, что она не входит в пирог. Так как мы смастерили ее из целой простыни, то веревки хватило бы хоть на сорок пирогов, да еще осталось бы ее вдоволь в суп, в колбасу и в какое угодно кушанье. Словом, целый обед можно бы состряпать.