Текст книги "Приключения Гекльберри Финна [1942] (худ. Э. Кэмбл)"

Автор книги: Марк Твен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 14 страниц)

Печь пирог в нашем тазу мы боялись, потому что таз мог распаяться на огне. Но у дяди Сайласа была чудесная медная сковородка, которою он очень гордился, потому что она принадлежала кому-то из его предков. Мы и стащили эту самую сковородку потихоньку и снесли ее в лес. Первые пироги на ней не вышли, потому что мы не умели сделать их как следует, зато последний удался наславу. Сперва мы намазали сковородку тестом, поставили на уголья, потом нагрузили ее тряпичной веревкой, а сверху опять прикрыли крышкой, на крышку наложили горячей золы, а сами стояли поодаль, футов на пять, держась за деревянную рукоятку, – удобно и не жарко. Через четверть часа вышел у нас пирог, такой славный, что любо-дорого смотреть. Зато уж кому придется съесть эту веревочную лестницу, тот до конца своих дней будет страдать резью в желудке.

Сим отвернулся, когда мы клали заколдованный пирог в Джимову миску. На самое дно миски под кушанье мы спрятали три жестяных тарелки. Все это Джим получил в сохранности. Оставшись один, он разломал пирог, вынул оттуда лестницу и сунул в свой соломенный тюфяк, потом нацарапал какие-то каракули на одной из жестяных тарелок и выбросил ее в окно.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

Скорбная надпись. – Гремучие змеи. – Цветок в темнице.

Том потребовал, чтобы Джим оставил на стене своей темницы какую-нибудь печальную надпись. Все знаменитые узники, – объяснял он, – всегда оставляли на стенах темниц такие печальные надписи. Надписей этих Том сочинил пропасть, записал их на бумажку и прочел нам:

1

«Здесь томилось пленное сердце».

2

«Здесь бедный узник, покинутый светом и друзьями, влачил свою печальную жизнь».

3

«Здесь истерзанное сердце и многострадальная душа успокоились навеки после тридцатисемилетнего заточения».

4

«Здесь, бездомный и покинутый, погиб после тридцатисемилетнего горького заключения благородный чужестранец, побочный сын короля Людовика XIV».

Голос Тома дрожал при чтении этих надписей. Том так расчувствовался, что чуть не заплакал. Он никак не мог решить, которую надпись Джим должен нацарапать на стене, – до того все были хороши, – и наконец потребовал, чтобы он начертил все четыре подряд. Джим уверял, что ему понадобится целый год, чтобы нацарапать такую пропасть вздору на бревнах гвоздем, так как он не умеет писать. Том успокоил его, сказав, что он сам напишет их для него карандашом, а Джиму останется только обвести буквы.

– Впрочем, – объявил он, подумавши, – бревна тут не годятся, ведь в тюремных башнях стены не бревенчатые; мы лучше выдолбим надписи на камне. Притащим сюда камень!

Джим возразил, что камень еще хуже бревен, – пожалуй, ему придется столько времени возиться с этим, что и конца не будет. Но Том отвечал; что он прикажет мне помочь ему. Затем он взглянул, как у нас с Джимом подвигается работа с оттачиванием перьев. Скучнейшая работа, да и трудная какая! Тем более что руки у меня не успели еще зажить после волдырей. Словом, дело шло у нас очень медленно.

– Ничего, я знаю, что сделать, – утешал нас Том. – Там есть, я видел, славный большой жернов возле мельницы, мы утащим его, выдолбим на нем надписи, а кстати и отточим на нем перья и пилу.

Признаться, мысль была не особенно счастливая, да делать нечего, мы согласились тащить жернов. Было около полуночи, когда мы отправились на мельницу, оставив Джима за работой. Кое-как стащили мы жернов и принялись катить его домой, но это оказалось дьявольски трудно. Как мы ни старались, невозможно было удержать его в равновесии, а падая, он всякий раз чуть не отдавливал нам ноги. Том говорил, что одному из нас уж наверное не сдобровать, покуда мы докатим его до дому. На полпути мы совсем выбились из сил. Видим, нам одним не сладить, придется позвать Джима. Джим в одну минуту приподнял кровать, снял цепь с ножки, обернул ее несколько раз вокруг шеи, и мы все трое выползли через лазейку. Джим и я взялись катить жернов, а Том только командовал. Он мастер был командовать, лучше всякого другого. Он на все искусник, за что ни возьмется!

Наша лазейка была довольно широка, однако не настолько, чтобы протащить в нее жернов; но Джим взял кирку и скоро расширил ее, насколько требовалось. Том наметил буквы гвоздем, а Джим принялся выдалбливать их с помощью гвоздя и молотка, добытого нами из кучи хлама, сваленного за пристройкой. Том велел ему поработать, покуда не сгорит у него вся свеча, а потом он может лечь в постель; жернов надо будет спрятать в тюфяк и спать на нем. Мы помогли Джиму надеть цепь на ножку кровати и сами тоже собрались идти спать. Вдруг Тому пришла в голову новая мысль:

– А что, Джим, есть у тебя тут пауки?

– Нет, бог миловал, мастер Том.

– Хорошо, мы тебе достанем несколько штук.

– Бог с вами, мне не нужно пауков. Я их страх как боюсь! По мне гремучие змеи и те лучше!

Том опять задумался.

– Это очень хорошая мысль! – проговорил он наконец. – Надо это устроить. Да, непременно надо, это будет очень кстати. Чудесная мысль! Где ты будешь держать ее?

– Держать кого, мастер Том?

– Разумеется, гремучую змею.

– Боже милостивый, мастер Том! Да если сюда попадет гремучая змея, я уж лучше возьму да голову себе расшибу об стену.

– Полно, Джим, ты бы скоро привык, перестал бы ее бояться. Ты мог бы приручить ее.

– Приручить?!

– Ну да, очень просто. Всякое животное благодарно за доброту и ласку, ему и в голову не придет сделать вред тому, кто его приласкает. Это можно прочесть в любой книге. Попробуй только, об одном прошу тебя, попробуй денька два-три. В короткое время ты можешь так приручить змею, что она тебя полюбит, будет спать с тобой вместе и всюду следовать за тобой. Потом ты обернешь ее у себя вокруг шеи, а голову положишь в рот…

– Пожалуйста, мастер Том, замолчите! И слушать-то страшно! Чтобы я да взял в рот такую погань – ни за что на свете! И спать с ней вместе я вовсе не желаю…

– Джим, перестань дурить! Узник должен иметь при себе какую-нибудь бессловесную тварь, которую он воспитывает и лелеет, и если до сих пор еще никто не пробовал приручить гремучую змею, то тем больше славы для тебя, что ты будешь первый.

– Ну, мастер Том, не нужно мне такой славы! А что, если змея возьмет да и ужалит Джима, какая тут слава? Нет, сэр, не хочу я затевать такой страсти.

– Чёрт возьми, не можешь ты разве попробовать? Я хочу только, чтобы ты попробовал. Если не удастся, никто тебя не заставит держать ее дольше.

– Да ведь змея может меня укусить, покуда я пробую! Слушайте, мастер Том, я согласен выносить все, что вам угодно, всевозможные глупости, но если вы с Геком притащите гремучую змею и заставите меня приручать ее, я сбегу, ей-богу сбегу!

– Ну, ладно, ладно, оставим это, если уж ты так заупрямился. Мы можем достать несколько ужей; ты привяжешь им к хвостам пуговицы, и мы сделаем вид, будто это гремучие змеи, – кажется, так будет хорошо.

– Ужи, пожалуй, ничего, я еще могу их вынести, мастер Том, но, ей-ей, лучше было бы обойтись и без них. Раньше я никогда не слыхивал, чтобы было так трудно и хлопотливо быть узником.

– Всегда так бывает, если соблюдаешь все правила. Водятся тут крысы?

– Нет, сэр, крыс я что-то не замечал.

– Хорошо, мы тебе достанем несколько штук.

– Да мне вовсе не нужно крыс, мастер Том! Это несноснейшие твари в мире: покою не дают человеку, снуют вокруг и пребольно за ноги кусают, чуть только уснешь. Нет, сэр, уж лучше дайте мне сюда ужей, если непременно нужно, а крыс не давайте, не надо мне их!

– Однако, Джим, это необходимо! У всех узников в тюрьме водятся крысы, не беспокойся! Еще не бывало примера, чтоб узник жил без крыс. Он приручает их, ласкает, учит разным фокусам, зверьки становятся общительными, точно собачки. Но ты должен играть для них, они любят музыку. Тебе не на чем играть?

– У меня ничего нет, кроме гребенки с кусочком бумажки и дудки, но я полагаю, что дудка им придется по вкусу.

– Ах, им все равно, какого сорта музыка, лишь бы музыка! Дудка достаточно хороша для крыс. Все животные любят музыку, а в тюрьме и подавно. Особливо жалобную музыку, а на дудке, пожалуй, ничего веселого и не сыграешь. Музыка всегда интересует крыс, они вылезают из нор и приходят полюбопытствовать, что это ты делаешь. Вечером, перед тем как ложиться спать, или рано поутру ты должен сидеть на постели и играть на своей дудке; проиграешь минуты две и сейчас увидишь, как все крысы, змеи, пауки заинтересуются игрой и придут – так и закишат вокруг тебя. То-то будет весело!

– Им-то будет весело, мастер Том, а каково будет бедному Джиму? Впрочем, если надо, я, пожалуй, готов. Уж лучше, в самом деле, доставлять удовольствие животным, чтобы поменьше было от них неприятностей.

Том задумался. Что бы еще сочинить?

– Ах да; я забыл! Хорошо бы здесь вырастить какой-нибудь цветок.

– Право, не знаю, мастер Том, только здесь порядочно-таки темно, да я и не привык ухаживать за цветами, немало мне будет возни.

– Попробуй, во всяком случае. Иным узникам удавалось вырастить очень неплохие цветы.

– Пожалуй, есть такой большой стебель коровяка… тот будет здесь расти, мастер Том, но только и растить-то его не стоит труда.

– Ничего, мы добудем тебе маленькое растеньице, ты его посадишь здесь в уголку и станешь ухаживать за ним. Только ты не называй его коровяком, а зови пиччиола, не иначе, это самое настоящее название. И вдобавок тебе надо поливать его слезами.

– Зачем же? У меня тут вдоволь воды из колодца, мастер Том.

– Колодезной водой нельзя, надо непременно слезами. Так всегда делают.

– Оно живо завянет, мастер Том, будьте уверены! Ведь я никогда не плачу.

Том немного опешил, но скоро выпутался из затруднения, заявив, что он принесет Джиму луку. Он обещал зайти поутру к неграм в шалаш и украдкой положить одну луковицу в кофейник Джима. Джим признался, что он лучше бы согласился, чтобы ему всыпали табаку в кофе, да и вообще ему все так надоело – и возня с растением, и музыка для прельщения крыс, и приручение змей, пауков и прочих гадов, не говоря о канители с перьями, надписями, ведением дневника и так далее, – что он готов бог знает что сделать, лишь бы его оставили в покое: очень уж хлопотливо быть узником!

Том потерял с ним всякое терпение и стал упрекать его, говоря, что ему доставляют случай прославить свое имя, а он не умеет этого ценить и все эти преимущества пропадают у него даром. Джим устыдился, обещая, что больше не будет упрямиться. После этого мы с Томом отправились спать.

ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ

Крысы. – Веселое общество в постели. – Соломенное чучело.

На другой день утром мы пошли в город, купили проволочную крысоловку, снесли ее в погреб, расковыряли одну из лучших крысиных нор – и не прошло часу, как у нас набралось штук пятнадцать самых отборных крыс. Крысоловку мы снесли наверх и поставили в надежное место – под кровать тети Салли.

Но покуда мы ходили за пауками, маленький Томас-Франклин-Бенджамен-Джефферсон-Александр Фелпс нашел крысоловку под кроватью и отворил дверцу, чтобы посмотреть, выйдут ли крысы. Они и разбежались по комнате. Когда мы вернулись, оказалось, что тетя Салли в ужасе стоит на кровати и испускает дикие вопли, а крысы так и кишат у нее под ногами. За это она хорошенько отстегала нас обоих прутом. Потом мы часа два бились, ловя новых крыс. Чёрт побери этого несносного мальчугана! Да и не того уж сорта крысы попались нам, первый улов был невпример лучше: я еще не видывал таких здоровенных.

Мы добыли великолепнейшую коллекцию разных пауков, жуков, лягушек и гусениц, пытались было достать и гнездо шершней, но шершни сильно искусали нас, – очень долго нам больно было садиться. Потом мы принялись за ужей – раздобыли дюжины две, положили их в мешок и оставили у себя в комнате.

Между тем настало время ужина. Славный выпал денек, усердно-таки мы поработали! Приходим назад, смотрим – ни единого ужа. Оказывается, мы плохо завязали мешок, и они все расползлись. Впрочем, не беда, они далеко не ушли – долго после этого у нас в доме не переводились змеи: то из-под бревна выползет, то из-за двери и непременно попадет в тарелку кому-нибудь или за шею – словом, куда не следует.

Миловидные это твари, полосатенькие! Да и вреда от них никакого, но тетя Салли и знать ничего не хочет, ей все равно – она презирает змей и не согласна их выносить ни за какие блага в мире. Каждый раз, как змея заберется к ней, тетушка сию минуту бросает работать и убегает как угорелая. Я еще не видывал такой трусихи! И кричит, точно ее режут. Ни за что не заставишь ее притронуться к змее хоть бы щипцами. А если, ложась спать, она вдруг найдет ужа у себя на кровати, то-то поднимает гвалт, словно в доме пожар! Измучила старика до того, что он жалел, зачем змеи уродились на свет. Прошло уже больше недели, как в доме не осталось ни единой змеи, а тетя Салли все еще не могла успокоиться – куда тебе! Сидит, например, задумавшись, и если возьмешь перышко и пощекочешь ей сзади шею, она вскочит как полоумная. Очень было интересно смотреть на нее! Том говорит, будто все женщины таковы. Уж так они устроены, а отчего – неизвестно.

Нам доставалась трепка всякий раз, как только какой-нибудь из ужей попадался на глаза тете Салли; но она говорила, что нам еще не то будет, если мы напустим змей опять. Положим, трепка меня не смущала – это, в сущности, пустяки; одно досадно: сколько труда нам стоило вторично набрать ужей! Однако мы набрали их, а кстати и прочих гадов. Вы не можете себе представить, как весело было в Джимовом чулане, когда все это кишело вокруг него и слушало музыку!

Пауков Джим не любил, да и пауки не любили его – они докучали ему больше всего. Он говорил, что с этими крысами, ужами да еще жерновом ему почти не остается места в постели, да если б и было место, то заснуть нет никакой возможности – такая кругом возня; и притом нет ни минуты перерыва, потому что эти гады никогда не спят все зараз, а чередуются: когда ужи спят, так крысы не спят, а когда крысы заснут, ужи просыпаются, так что под ним вечно что-нибудь копошится; если же он отыщет себе новое место, его примутся допекать пауки.

– Нет уж, – говорил Джим, – если на этот раз я выберусь отсюда, никогда больше не соглашусь быть узником, ни за какие миллионы!

Недели через три все пришло в полный порядок. Рубаха была послана еще раньше, запеченная в пироге, и всякий раз, как крыса легонько укусит Джима за ногу, он напишет что-нибудь на рукаве рубахи, покуда еще свежи «чернила». Перья мы смастерили, надписи выдолбили на жернове, ножку кровати распилили надвое, а опилки съели, и от этого у нас жестоко разболелись животы. Мы уж думали, что все трое помрем, да ничего, обошлось! Я еще не видывал таких неудобоваримых опилок. Зато, как я уже говорил, вся работа была исполнена добросовестно. Мы порядком-таки измучились, особенно Джим.

Мы съели опилки.

Старик Фелпс раза два писал на плантацию под Новым Орлеаном, чтобы наконец пришли взять беглого негра, но ответа не получал, потому что такой плантации не существовало. Он решил опубликовать о Джиме в газетах Сент-Луи и Нового Орлеана.

Когда он упомянул о газетах, меня бросило в холодный пот, я понял, что нельзя терять времени. Том согласился со мной, только, говорит, теперь вся остановка за анонимными письмами.

– Это еще что такое? – спросил я.

– Предостережения коменданту и тюремщикам, что затевается недоброе; это делается разными способами. Постоянно кто-нибудь шпионит кругом и доносит коменданту тюремного замка. Вот когда Людовик XVI собирался улизнуть из Тюильри, об этом донесла одна служанка. Это очень хороший способ. Анонимные письма – тоже недурно. Мы употребим и то и другое средство. Обыкновенно делается так, что мать узника меняется с ним одеждой, остается за него в тюрьме, а он убегает в ее платье. Так мы и устроим.

– Но послушай, Том, к чему же предупреждать кого-нибудь, что мы затеваем? Пусть они сами догадаются, это уж ихнее дело.

– Да, я знаю; только на этот народ нельзя положиться: они с самого начала предоставляли нам полную свободу. Они такие доверчивые и простодушные, что ничего, пожалуй, не заметят. Если мы не предупредим их, никто нам и не подумает мешать, и после всех наших трудов бегство сойдет гладко, без всяких приключений, как по маслу. Что же в этом хорошего?

– По-моему, – возразил я, – так бы лучше.

– Вздор! – воскликнул он с досадой.

– Впрочем, я не стану спорить. Делай, как знаешь, мне все равно. Как же нам быть с этой служанкой? Откуда ее взять?

– Служанкою будешь ты. Ступай ночью и стащи платье у негритянки.

– Но, Том, поутру она поднимет страшный гвалт, ведь у нее платье всего одно!

– Знаю, но тебе оно понадобится лишь на четверть часа – только снести анонимное письмо и сунуть его под дверь.

– Ладно! Но разве не мог бы я снести письмо в моей собственной одежде?

– Тогда ты уже не будешь похож на служанку.

– Правда, но никто ведь и не увидит в потемках, на кого я буду похож.

– Это не имеет значения. Нам нужно одно: исполнить свой долг добросовестно и не заботиться о том, увидят ли нас или нет.

– Ну, хорошо, не сердись, я буду служанкой. А кто будет матерью Джима?

– Я. Стащу на время платье у тети Салли.

– Значит, тебе придется оставаться в чулане, когда Джим убежит?

– Ненадолго. Я набью соломой платье Джима, чтобы изобразить его переодетую мать, а Джиму передам платье тети Салли, и мы удерем вместе.

И вот Том написал анонимное письмо, а я стянул ночью платье у негритянки, нарядился в него и сунул письмо под входную дверь, как велел мне Том. Вот что было написано в этом письме:

«Остерегайтесь! Готовится беда! Держите ухо востро.

Неизвестный Друг».

На следующую ночь мы наклеили на входную дверь картинку, которую Том нарисовал кровью – изображала она череп и скрещенные кости, – а на следующую ночь прилепили изображение гроба на дверь черного хода. Домашние пришли в ужас, до того все перетрусили, как будто весь дом полон привидениями, которые скрываются во всех углах и стонут. Хлопнет дверь – тетя Салли вскочит с перепугу и кричит «о!» Упадет что-нибудь на пол – опять вскрикнет «о!» Тронете вы ее нечаянно – вскрикнет «о!» Ни на что она не могла смотреть прямо, и на месте-то ей не сиделось – все мерещилось, что кто-то стоит позади, так что она беспрестанно вертелась и вскрикивала «о!» Спать ложиться она боялась, сидеть по вечерам тоже боялась. Том говорил, что дело удалось отлично. Он и не ожидал, чтобы так великолепно все вышло. «Ну, а теперь, – говорит, – примемся за самую главную штуку!» И вот на другое утро, едва рассвело, у нас готово было другое письмо; только мы не знали, что с ним делать, потому что накануне за ужином хозяева сказали, что на всю ночь поставят у каждой двери по негру. Том спустился по громоотводу и пошел высматривать, что делается вокруг дома. У черного хода негр заснул. Том сунул ему письмо за шиворот. Вот что было написано в этом письме:

«Не выдавайте меня, я ваш доброжелатель. Отчаянная шайка головорезов с Индейской территории намеревается выкрасть сегодня ночью вашего беглого негра. Они-то и старались запугать вас, чтобы вы не выходили из дому и не мешали им. Я принадлежу к этой шайке, но я получил религиозное воспитание и желаю обратиться на путь истинный и потому открываю вам их адский замысел. Ровно в полночь злодеи проберутся с северной стороны, вдоль забора, с подделанным ключом и войдут в чулан за негром. Я же должен стоять настороже и трубить в рог, чуть замечу опасность, но вместо этого я буду блеять „бя-бя!“, как только они войдут в тюрьму, а трубить не стану вовсе. И покуда они будут снимать с негра цепи, вы подкрадитесь и заприте дверь; можете даже убить их всех, если вам угодно. Но делайте все точно так, как я вам говорю, иначе они заподозрят, что я их выдал, и начнут бушевать. Награды я не требую, мне достаточно знать, что я поступил, как должно.

Неизвестный Друг».

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Рыбная ловля. – Бегство. – Джим советует .. пригласить доктора.

После завтрака мы чувствовали себя прекрасно, взяли мою лодку и отправились на реку ловить рыбу, прихватив с собой закуску; превесело провели мы время, кстати заглянули, как поживает плот, и нашли его в отличном порядке. Вернувшись поздно вечером, к самому ужину, мы застали всех в такой тревоге, что они просто себя не помнили. Нас послали спать после ужина и не хотели нам говорить, какого рода беда приключилась, ни единым словом не обмолвились о письме, но это было бы и лишнее – мы и без них обо всем догадались. Дойдя до половины лестницы и заметив, что тетя повернулась спиной, мы пробрались в погреб, нагрузили карманы съестными припасами, потом поднялись к себе и улеглись в постель. В половине двенадцатого мы опять встали, Том надел платье, украденное у тети Салли, и мы собрались было идти вниз со своей провизией.

– А где же масло? – спросил вдруг Том.

– Я положил кусок на кукурузную лепешку, – сказал я.

– Значит, там оно и осталось. Его здесь нет.

– Мы можем и без масла обойтись, – заметил я.

– А с ним обойдемся еще лучше. Ступай-ка за ним назад в погреб. Да смотри не шуми. Потом спустись по громоотводу и приходи ко мне. Я пока пойду набью соломой платье Джима – как будто это его переодетая мать – и все приготовлю. Чуть только ты покажешься, я закричу «бя!»

Он вылез в окно, а я спустился в погреб. Кусок масла, величиной с кулак, лежал там, где я его оставил. Я прихватил также лепешку, потушил свечу и крадучись отправился наверх. Добрался я до верха благополучно, вдруг появляется тетя Салли со свечой. Я проворно сунул провизию в шапку, а шапку нахлобучил на голову. Тетка сейчас же увидела меня.

– Ты был в погребе?

– Да.

– Что ты там делал?

– Ничего.

– Как ничего?

– Так, ничего.

– И как это тебе взбрело в голову забраться туда в ночную пору?

– Не знаю!

– Ага! Ты не знаешь? Не смей мне грубить. Том, я должна знать, что ты там делал!

– Ровно ничего, тетя Салли, ей-богу же ничего.

Я надеялся, что она меня отпустит, как обыкновенно бывало; но теперь такие странные вещи творились в доме, что она боялась всякой безделицы, поэтому и сказала решительным голосом:

– Ступай в гостиную и сиди там, покуда я приду. Ты затевал что-то неладное, и уж я разузнаю, что именно, погоди ты у меня!

С этими словами она ушла, а я отворил дверь и очутился в гостиной. Ого-го, какая толпа! Пятнадцать фермеров, и у каждого было ружье. Мне чуть дурно не сделалось, я ухватился за стул, чтобы не упасть. Они сидели и разговаривали вполголоса. Все были встревожены, хотя старались не подавать виду, но я заметил, что они взволнованы: то наденут шляпы, то снимут, то почесывают затылки и беспрестанно вскакивают, теребят пуговицы курток.

Мне самому было не по себе, но я остерегался снимать шляпу и с нетерпением ждал тетю Салли. Ну выпорет, и дело с концом! По крайней мере отпустит душу на покаяние, и я побегу предупредить Тома, что мы уж слишком поусердствовали, поэтому надо бросить все лишние церемонии и бежать без оглядки вместе с Джимом, пока эти молодцы не потеряли терпения и не пошли на нас с ружьями.

Наконец тетя пришла и засыпала меня вопросами, но я не мог отвечать на них толково – совсем растерялся. А тут еще эти люди пришли в такой азарт, что некоторые предлагали отправиться немедленно и ударить на разбойников, так как осталось всего несколько минут до полуночи; другие старались удержать смельчаков и дождаться овечьего блеяния, которое должно было служить условленным сигналом.

Между тем тетушка приставала с вопросами, я весь дрожал с ног до головы и готов был провалиться сквозь землю, до того перепугался. В комнате становилось все жарче и жарче, масло начало таять и потекло у меня по шее и за ушами. Наконец один из фермеров говорит:

– Я пойду в сарай первым и поймаю их, когда они придут.

Тут со мной чуть обморок не сделался. Струя растаявшего масла потекла у меня по лбу, а тетя, Салли увидела и побледнела, как простыня.

– Ради бога, что приключилось с ребенком? У него воспаление мозга – это ясно, как божий день! Ведь это мозг, это мозг у него просачивается!

Все бросились ко мне, тетушка сорвала с меня шляпу – лепешка выскочила с остатками масла, а она схватила меня в объятия и принялась целовать.

– Ах, до чего ты меня перепугал! Как я рада, что не случилось ничего дурного! Нам что-то не везет за последнее время, а ведь знаешь пословицу: пришла беда, отворяй ворота! Когда я увидела эту жидкость, я уж думала, что ты погиб: я по цвету узнала, что это твой мозг. Ах, боже мой, отчего ты сейчас же не признался мне, зачем ты лазил в погреб, я бы и слова не сказала. Ну, теперь марш в постель, и чтоб я тебя не видала до завтрашнего утра!

В одну секунду я взбежал наверх, а затем проворно спустился по громоотводу и бросился бежать в потемках к пристройке. Я едва мог говорить, до того я был взволнован. Кое-как объяснил я Тому, что мы должны бежать без оглядки и не терять ни минуты: дом полон людей, да еще с ружьями!

У него глаза разгорелись.

– Нет! Быть не может! – воскликнул он. – Вот так штука! Я ужасно рад! Нельзя ли погодить, покуда…

– Скорей, скорей! – шептал я. – Где Джим?

– Тут, рядом, тебе стоит только протянуть руку. Он уже переодет, все готово. Теперь вон отсюда и подадим сигнал!

В эту минуту мы услыхали топот людей, приближавшихся к двери, услыхали, как они возятся с висячим замком. Один из них сказал:

– Вот видите, говорил я вам, что мы поторопились: они еще не приходили, дверь заперта. Постойте, я спрячу несколько человек в сарае, вы подкараулите разбойников в темноте и перестреляете их, когда они явятся. А остальные пусть засядут поблизости и стерегут.

Фермеры вошли, но не могли нас видеть в потемках, и нам удалось проползти в лазейку быстро и бесшумно – сперва Джим, потом я и наконец Том, согласно его собственным распоряжениям. Теперь мы очутились в пристройке и слышали топот ног близехонько во дворе. Подползли к двери. Том велел нам остановиться и приложил глаза к щели, но ничего не мог разобрать, так было темно; он шепнул нам, что будет прислушиваться и подождет, пока шаги удалятся немного, и когда он толкнет нас, то Джим должен выйти вперед, а уж он самым последним. Действительно, он приложил ухо к щели и долго прислушивался. А шаги все время были слышны во дворе. Наконец он толкнул нас, мы выскочили вон, затаив дыхание, и тихо, беззвучно прокрались к забору гуськом. Джим и я перелезли благополучно, но Том зацепился штанами за обломок верхней перекладины забора; слыша за собой шаги, он рванулся, отломил щепку, которая затрещала и наделала шуму. В то время как он уже нагонял нас, раздался крик:

– Кто там? Отвечай, или буду стрелять!

Разумеется, мы не отвечали, а пустились бежать во все лопатки. За нами кинулась целая толпа. Паф! паф! паф! – вокруг нас засвистели пули. Фермеры кричали:

– Вот они! Бегут к реке! Лови! Спускай собак!

И они всей гурьбой пустились за нами вдогонку. Мы могли их слышать, потому что на них были сапоги и они орали во все горло, а мы были босиком и удирали втихомолку. Мы бежали по тропинке к мельнице. Когда они почти настигли нас, мы спрятались в кусты, пропустили их вперед, а сами остались позади.

Все собаки у них были заперты, чтобы они не спугнули разбойников. Но тем временем кто-то успел спустить их, и они тоже помчались за толпой, подымая такой лай и гам, как будто их был целый миллион. Собаки были свои, знакомые; вот мы и остановились, покуда они не нагнали нас; но когда они увидали, что это только мы и злиться нечего, они прелюбезно поздоровались с нами и помчались обратно, туда, где слышался шум и галдеж.

Тогда мы, в свою очередь, развели пары и понеслись дальше, почти вплоть до мельницы, а там пробрались кустарником до того места, где была спрятана моя лодка. Проворно вскочив в нее, мы выплыли на середину реки, стараясь не делать шума. Потом спокойно направились к острову, где стоял мой плот.

Долго еще до нас доносились с берега крики, собачий лай, наконец все угомонилось и замерло в отдалении.

– Ну, теперь, старина Джим, – сказал я, очутившись на плоту, – ты опять свободный человек и, надеюсь, больше уже не вернешься в рабство.

– А славная вышла штука, Гек! Задумано прекрасно и исполнено как нельзя лучше. Никому бы и не выдумать такого замысловатого, великолепного плана!

Джим был счастлив, как ребенок, но счастливее всех был Том, потому что, как оказалось, ему всадили пулю в икру ноги.

Когда мы с Джимом узнали об этом, наша радость мигом пропала. Нога у Тома сильно болела, из раны текла кровь. Мы положили его в шалаш и разорвали одну из рубах герцога для перевязки. Но он гнал нас прочь.

– Дайте эти тряпки, я сам могу перевязать себе рану. Не останавливайтесь, не мешкайте, побег идет так чудесно! Приналягте на весла, молодцы, и вперед! Ребята, мы сделали дело молодецки, не правда ли? Налягте на весла, ребята, да проворней!

Но мы с Джимом потихоньку совещались между собой.

– Говори, Джим, не стесняйся, – сказал я наконец.

– Вот что мы думаем, Гек и я, – начал Джим. – Если бы Тома освободили, а кому-нибудь из его товарищей всадили пулю в ногу, разве сказал бы он: «Продолжайте дело, спасайте меня, не заботьтесь о докторе, чтобы спасти раненого»? Похоже это на мастера Тома? Мог бы он так поступить? Бьюсь об заклад, что нет! Так почему же Джиму поступить иначе? Нет, сэр, я не двинусь отсюда, пока не посоветуюсь с доктором, хотя бы пришлось ждать сорок лет.

Я знал, что душа у Джима золотая, я предчувствовал, что он скажет это, и решительно объявил Тому, что поеду за доктором. Том поднял было спор, ни за что не хотел соглашаться, но мы с Джимом твердо стояли на своем и не хотели тронуться с места. Тогда Том выполз из шалаша и сам стал отвязывать плот, но мы не допустили до этого. И как он ни старался уломать нас, все было напрасно.

Наконец, увидав, что я готовлю лодку, он сказал:

– Хорошо! Уж если ты непременно хочешь ехать, то я скажу тебе, как поступать, когда будешь у доктора. Запри дверь, завяжи доктору глаза плотно и крепко, возьми, с него клятву, что он будет нем как могила, положи ему в руки кошелек, полный золота, затем веди его окольными путями, в темноте, наконец посади его в лодку и доставь сюда тоже окольным путем, поколесив между островами. Не забудь обыскать его и отобрать у него карандаш, а то он может срисовать этот плот и отыскать его потом. Вот как это всегда делается.

Я обещал, что исполню все, и уехал, а Джим должен был спрятаться в лесу, как только увидит, что доктор, едет, и оставаться там, покуда тот не удалится.