Текст книги "Сыскные подвиги Тома Сойера. Том Сойер за границей"

Автор книги: Марк Твен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 10 страниц)

– Господин Том, а как вы полагаете, есть теперь на свете эта мазь?

– Да, дядя Эбнер говорит, что есть. Он говорит, что ее фабрикуют в Нью-Йорке, и натирают ею глаза сельским жителям, и показывают им все железные дороги на свете, и они идут и завладевают ими, а тогда им натирают другой глаз, и желают счастливого пути, и уходят от них с железными дорогами. Но вот и холм с сокровищами. Спустимся!

Мы опустились на землю, но там оказалось не так интересно, как я ожидал, потому что мы не могли найти того места, где они входили за сокровищем. Но все-таки довольно любопытно было посмотреть и сам холм, возле которого случилась такая удивительная вещь. Джим сказал, что он и за три доллара не отказался бы от этого, и я согласился с ним.

И мне и Джиму удивительно было, как это, очутившись в такой огромной, чужой стране, Том сумел направиться так прямо и найти этот маленький холмик, и в одну минуту отличить его от миллиона других, почти таких же холмов, и притом без всяких указаний, единственно с помощью своих знаний и природной смекалки. Мы толковали об этом без конца, но я не мог понять, как он ухитрился. Я не встречал другой такой головы; и ему недоставало только лет, чтобы приобрести имя, такое же знаменитое, как имя капитана Кидда или Джорджа Вашингтона. Я думаю, что любому из них нелегко было бы найти этот холмик, несмотря на все их таланты, но для Тома Сойера это оказалось нипочем: он перелетел через Сахару и ткнул в него пальцем так же легко, как вы отличили бы негра в куче ангелов.

Мы нашли рядом с холмом соленое озеро, наскребли на его берегах соли и пересыпали ею львиную и тигровую шкуры, чтобы они сохранились до тех пор, когда Джиму можно будет выдубить их.

Глава XI

Новый караван. – Мы летим с ним рядом и знакомимся с людьми. – Гибель каравана от песчаной бури. – Мысли об эксплуатации сахарского песка и рассуждения о таможенных пошлинах.

Мы болтались тут день или два и, когда полная луна коснулась земли на другом краю пустыни, заметили вереницу маленьких черных фигурок, двигавшихся по ее серебристому лику. Мы видели их так ясно, как будто бы они были нарисованы на луне чернилами. Это был другой караван. Мы замедлили ход и полетели за ними, так только, ради компании, хотя нам было вовсе не по дороге с ними. И громыхал же этот караван, и стоило посмотреть на него утром, когда солнце взошло над пустыней и длинные тени верблюдов протянулись по золотому песку, точно тысяча пауков-сенокосцев, идущих вереницей. Мы не приближались к ним, так как знали теперь, что перепугаем их верблюдов и произведем переполох в караване. Это была самая нарядная выставка богатого платья и пышности, какую мы когда-нибудь видели. Некоторые из вожаков ехали на дромадерах – мы в первый раз увидели их здесь – очень высоких, которые шли вперевалку, точно на ходулях, и шибко покачивали всадника, и здорово трясли обед в его желудке; зато они легки на ходу, и обычному верблюду за ними не угнаться.

Караван сделал привал около середины дня, а под вечер тронулся дальше. Между тем с солнцем происходило что-то очень странное. Сначала оно стало точно из желтой меди, потом из красной, потом превратилось в багровый шар, а воздух стал душным и тяжелым, и вскоре все небо на западе потемнело и как будто заволоклось густым туманом, выглядело страшным, грозным, вроде того, знаете, как оно выглядит, когда смотришь на него в красное стекло. Мы взглянули вниз и увидели, что в караване поднялась суматоха, все метались, точно перепуганные, а потом попадали на песок и лежали не шевелясь.

Вскоре заметили мы, что надвигается какой-то огромный страшный вал, который поднялся от земли до неба, и закрыл солнце, и шел вперед, точно полчище. Потом подул ветерок, сначала легкий, затем сильнее, и нам в лицо посыпались песчинки, которые жгли, как огонь, а Том крикнул:

– Это песчаный ураган – повернитесь к нему спиной!

Мы так и сделали, и спустя минуту ветер бушевал, песок сыпался на нас лавиной и наполнял воздух так, что ничего нельзя было разобрать. Через пять минут лодка наполнилась до краев, и мы сидели на ларях, зарытые по горло в песок, и только головы наши торчали наружу, и мы едва переводили дух.

Затем буря начала стихать, и мы увидели, что чудовищный вал понесся дальше по пустыне, и зловещее это было зрелище, могу вас уверить. Мы выбрались кое-как из песка и взглянули вниз, и там, где был караван, теперь расстилалось только песчаное море, спокойное и тихое. Все люди и верблюды были задушены, убиты и погребены, – погребены под толщей песка футов в десять по нашему расчету, – и Том сказал, что, может быть, много лет пройдет, прежде чем ветер отроет их трупы, и все это время друзья их не будут знать, что сталось с караваном; затем прибавил:

– Теперь мы знаем, что случилось с теми людьми, у которых мы взяли сабли и пистолеты.

Да, сэр, так оно и было. Теперь все стало ясно, как день. Ураган засыпал их песком, и дикие звери не могли добраться до них, а ветер отрыл их тела, когда они уже высохли, как бумага, и не годились для еды. Мне кажется тогда, что мы жалели бедняков и горевали о них, как только можно жалеть и горевать о людях, но я ошибался; смерть этого последнего каравана еще сильнее огорчила нас, гораздо сильнее. Видите ли, те были совсем чужие люди для нас, мы совсем не познакомились с ними, разве немножко со стариком, который стерег девушку; другое дело – последний караван. Мы следовали за ним целую ночь и почти целый день и под конец искренне подружились с этими людьми и познакомились с ними. Я пришел к тому, что самое верное средство удостовериться, любите ли вы кого-нибудь или ненавидите, это путешествовать с ним. Так вот и с этими людьми. Нам они сразу понравились, а когда мы путешествовали с ними, то стали настоящими друзьями. Чем дольше мы путешествовали с ними, чем лучше знакомились с их житьем-бытьем, тем сильнее и сильнее они нам нравились и тем больше и больше мы радовались этой встрече. Мы так хорошо познакомились с некоторыми, что называли их по именам, когда разговаривали о них, и вскоре так сошлись и подружились с ними, что стали обходиться без приставки мисс или мистер, а называли просто имя, и это не выходило невежливо, а напротив, казалось вполне естественно. Разумеется, это были не их собственные имена, а те, которые мы им дали. Тут были мистер Александр Робинзон и мисс Аделайн Робинзон, и полковник Джэкоб Мак-Дугаль и мисс Герриэт МакДугаль, и судья Джереми Бутлер и молодой Бешрэд Бутлер – эти были главные начальники, в великолепных зеленых тюрбанах, с турецкими саблями и разодетые, как Великий Могол, – и их семьи. Но когда мы хорошо познакомились с ними и крепко полюбили их, то они стали для нас уже не мистер, и не судья, и не что-нибудь подобное, а попросту Эллек, и Эдди, и Джэк, и Гетти, и Бек, и так далее.

И, знаете ли, чем больше вы делите с людьми их радости и горести, тем они вам ближе и дороже становятся. Да, мы не были холодны и равнодушны, как большинство путешественников, – мы были дружелюбны и общительны и принимали участие во всем, что происходило; и караван мог быть уверен, что мы отзовемся на всякое событие, каково бы оно ни было.

Когда они делали привал, мы тоже делали привал, как раз над их головами, на высоте тысячи или тысячи двухсот футов. Когда они садились обедать, мы делали то же; за компанию оно было гораздо приятнее. Когда они играли свадьбу (в тот же вечер Бек и Эдди повенчались), мы надели на себя самые крахмальные из профессорских манишек, а когда они устроили танцы, мы тоже отплясывали наверху.

Но горе и беда особенно сближают людей, и мы окончательно подружились с ними на похоронах. Они происходили утром, чуть свет. Мы не знали покойника, и он был не из нашего кружка, но это не делало разницы. Он принадлежал к каравану, и этого было довольно; вряд ли проливались над ним более искренние слезы, чем те, которые мы роняли на него с высоты тысячи ста футов.

Да, расстаться с этим караваном было для нас гораздо тяжелее, чем с теми, первыми, которые были нам сравнительно незнакомы и умерли так давно. С этими мы познакомились, когда они еще были живы, и полюбили их, и вот смерть похитила их на наших глазах, и мы остались одинокими среди громадной пустыни. Это было очень грустно, и мы находили, что не стоит и заводить новых друзей во время этого путешествия, если и их придется потерять так же, как этих.

Мы не могли удержаться от разговоров о них, и они постоянно вспоминались нам совершенно такими, какими мы их знали в то время, когда все мы были живы и счастливы. Мы видели линию каравана, и светлые острия копий, сверкающие на солнце, и верблюдов, идущих вразвалку, видели свадьбу и похороны, но всего чаше видели их на молитве, так как ничто не могло удержать их от нее; как только раздавался призыв, несколько раз в день, они останавливались, поворачивались лицом к востоку, закидывали головы назад, простирали руки и произносили молитву, причем раза четыре-пять становились на колени, падали ниц и прикасались лбами к земле.

Собственно говоря, нам бы не следовало разговаривать о них, как бы ни были они милы в своей жизни, как бы ни были нам дороги при жизни и после смерти, потому что это ни к чему не приводило, а только нагоняло на нас тоску. Джим говорил, что он постарается жить как можно добродетельнее, чтобы встретиться с ними в лучшем мире, а Том промолчал и не сказал ему, что они только магометане: зачем было разочаровывать его, он и так был огорчен.

Проснувшись на следующее утро, мы чувствовали себя веселее, а выспались мы отлично, потому что песок самая лучшая из постелей, и я не знаю, почему люди, которые могут достать его, не пользуются им. Он также служит отличным балластом; никогда еще шар не держался так устойчиво.

Том считал, что у нас его тонн двадцать, и недоумевал, что нам с ним делать, так как песок был отличный и выбрасывать его не было смысла. Джим и говорит:

– Господин Том, мы могим брать его домой и продавать. Долго мы будем ехать?

– Смотря по тому, какой дорогой полетим.

– Ну вот, дома вож песка стоит четверть доллара, а у нас вожов двадцать, правда? Сколько нам давают жа все?

– Пять долларов.

– Право, господин Том, повежем его домой сейчас! Ведь это больше полтора доллара на брата, правда?

– Да.

– Ну ражве можно легче жарабатывать деньги! Он сам нам насыпался, мы и не работали ничего. Повежем сейчас, господин Том.

Но Том раздумывал и рассчитывал что-то и так занялся этим, что не слыхал его. Немного погодя он сказал:

– Пять долларов – это пустое! Вот что: этот песок стоит… стоит… словом, он стоит целую уйму денег.

– Как так, господин Том? Скажывайте, пожалуйста, скажывайте!

– А вот как: лишь только узнают, что это настоящий песок из настоящей пустыни Сахары, все непременно заберут себе в голову раздобыть его хоть немножко, чтобы хранить в скляночке с ярлыком как редкость. Нам стоит только пустить его в продажу по десяти центов, склянку, и он разойдется по всем Соединенным Штатам. Мы выручим не меньше десяти тысяч долларов за тот песок, что у нас в лодке.

Мы с Джимом одурели от радости и подняли неистовый визг, а Том говорит:

– А там мы можем вернуться и опять набрать песка, потом опять вернуться, и опять, и опять, пока не перевезем домой и не распродадим всю эту пустыню; и никто у нас не перебьет ее, потому что это наша привилегия.

– Боже милостивый! – говорю я. – Да ведь мы будем богаты, как Креозот, правда, Том?

– Да, то есть, как Крез, ты хочешь сказать. Да, дервиш, который искал сокровища в этом холмике, не знал, что прошел тысячу миль по настоящим сокровищам. Он был более слеп, чем ослепленный им погонщик.

– Господин Том, а сколько мы получаем жа все?

– Ну, я еще и сам не знаю. Надо сделать расчет, а это не так-то просто, ведь тут более четырех миллионов квадратных миль песка, по десяти центов за склянку.

Джим был в страшном азарте, но вдруг остыл, покачал головой и говорит:

– Господин Том, нам нельжя доставать столько склянок – никакой король столько не имеет. Мы лучше не берем всю пустыню – склянок не будет хватать.

Том тоже как-то нахмурился; я думал, из-за склянок, но оказалось не то. Он о чем-то раздумывал и становился все мрачнее и мрачнее, а потом и говорит:

– Ничего не выйдет, ребята, надо бросить это дело.

– Почему, Том?

– Из-за таможенных пошлин.

Я не мог ничего понять, так же, как и Джим. Тогда он объяснил.

– Видишь ли, когда ты приезжаешь за границу, – то есть на край какой-нибудь страны, понимаешь, – то попадаешь в таможню и тут приходят чиновники и роются в твоих вещах, и берут с тебя большой налог, который называется таможенной пошлиной; если же ты не можешь уплатить таможенной пошлины, то у тебя отберут твой песок. Это называется конфискацией, но имя никого не обманывает, потому что это простой грабеж, и больше ничего. Так вот, если мы попробуем везти этот песок домой по той дороге, которую мы себе наметили, нам придется перелезать столько загородок, что мы из сил выбьемся. Граница за границей – Египет, Аравия, Индостан и так далее – и везде с нас будут драть пошлину; стало быть, сами видите, нам нельзя возвращаться этим путем.

– Послушай, Том, – говорю я, – но ведь мы же можем перелететь через их границы; как они ухитрятся нас остановить?

Он грустно посмотрел на меня и говорит очень строго:

– Гек Финн, ты думаешь, это будет честно?

Терпеть не могу, когда так перебивают. Я ничего не сказал, а он продолжал:

– Да и другая дорога не лучше. Если мы вернемся тем же путем, каким прилетели сюда, то попадем в нью-йоркскую таможню, а к такому грузу, как наш, она отнесется хуже всех остальных, вместе взятых.

– Почему же?

– А потому, что сахарский песок нельзя производить в Америке, это само собою понятно, а пошлина с таких вещей, которые там нельзя производить, составляет тысячу четыреста процентов их стоимости, если их привозят оттуда, где их можно производить.

– В этом нет смысла, Том Сойер.

– А кто же говорит, что есть? Что ты накидываешься на меня, Гек Финн? Подожди, пока я скажу, что в такой-то вещи есть смысл, да тогда и упрекай меня за то, что я это сказал.

– Хорошо; считай, что я плачу, рыдаю и раскаиваюсь. Валяй дальше.

Тут вмешался Джим:

– Господин Том, они будут вжять пошлину жа все, что мы привежем в Америке, и не делывают ражличия?

– Да, берут за все.

– Господин Том, ведь благословение Божие дороже всего на свете?

– Да, конечно.

– А проповедник вставает на кафедру и приживает его на народ?

– Да.

– А откуда оно происходит?

– С неба.

– Да, сэр, вы правду скажали! Это верно – оно приходит с неба, а это чужая страна. Как же накладывают они пошлину на Божие благословение?

– Нет, не накладывают.

– Конечно, не накладывают; жначит, вы ошибались, господин Том. Они не станут накладывать пошлину на такую ненужную вещь, как песок, беж которого всяко можно обходиться, когда не наложили ее на самую лучшую вещь, без которой никто не может жить.

Том Сойер был огорошен; он видел, что Джим припер его к стене. Он попытался вывернуться, говоря, что правительство забыло поместить Божие благословение в таможенный тариф, но что оно вспомнит о нем к ближайшей сессии конгресса и обложит его пошлиной; однако он сознавал, что это жалкая увертка. Сам же он сказал, что все иностранное было обложено пошлиной, значит, было бы непоследовательно не обложить и этого предмета; а последовательность – первое правило политики. Вот он и уперся на том, что они сделали это ненамеренно и, наверное, исправят свое упущение, прежде чем люди заметят его и станут над ними смеяться.

Но я не интересовался больше этими вещами, раз оказывалось, что мы не можем провезти песок. Это меня совсем расстроило, так же как и Джима. Том пытался развеселить нас, говоря, что придумает какую-нибудь другую спекуляцию, не хуже этой, а может быть, и получше, но это ничему не помогало, и мы не верили, что может быть другая такая. Очень это было тяжело; минуту тому назад мы были такими богачами, и могли купить целую страну, и устроить в ней королевство, и стать знаменитыми и счастливыми, а теперь мы опять были бедными и ничтожными и песок остался у нас в руках. Этот песок казался таким красивым, не хуже золота и бриллиантов, и на ощупь был такой мягкий, бархатный и нежный; а теперь я не мог видеть его – мне было тошно смотреть на него, и я знал, что не буду чувствовать себя спокойно, пока мы не отделаемся от него и он перестанет напоминать мне о том, как мы высоко поднялись и как низко упали. И другие чувствовали то же самое, что я. Я знаю это, потому что они сразу развеселились, когда я сказал:

– Выбросим этот песок за борт.

Ну, знаете, это была работа, и нелегкая работа; поэтому Том разделил ее между нами по справедливости, сообразно силе каждого, он сказал, что я и он выбросим по одной пятой, а Джим три пятых. Джим остался не совсем доволен этим решением. Он сказал:

– Правда, я самый ждоровый, и я согласен, что мне следовает вжять больше, но вы уж очень налегаете на старого Джима, господин Том, ражве не правда?

– Не думаю, Джим, а впрочем, попробуй разделить сам, а там посмотрим.

Джим решил, что будет вполне справедливо, если я и Том выбросим по одной десятой. Том повернулся к нему спиной и отошел и улыбнулся такой улыбкой, которая растянулась на всю Сахару до Атлантического берега. Затем он опять повернулся и сказал, что это дележ довольно правильный и что он согласен, если Джим согласен. Джим сказал «да».

Тогда Том отмерил две десятых песка на нашу долю, а остальное предоставил Джиму, и Джим был в большом удивлении, увидев, какая громадная разница оказалась между нашей и его долей, и сказал, что он очень рад, что вовремя спохватился и заставил изменить первое условие; потому что, говорил он, и теперь на его долю досталось гораздо больше песка, чем удовольствия.

Тогда мы принялись за работу. Работать было тяжело и жарко; так жарко, что мы поднялись повыше, туда, где прохладно, иначе не выдержали бы. Мы с Томом работали по очереди: пока один выбрасывал песок, другой отдыхал; но смешить бедного старого Джима было некому, и он так потел, что наполнил испарениями всю эту часть Африки. Мы так хохотали, что не могли работать как следует, а Джим сердился и спрашивал, чего нас разбирает, и нам приходилось придумывать разные объяснения, довольно нелепые, но и те годились, так как Джим ни о чем не догадывался. Под конец мы совсем изнемогли, но не от работы, а от смеха. Джим тоже изнемог, но от работы; тогда мы сменили его, и он не знал как благодарить нас, и сел отдохнуть, и отирал пот, и кряхтел, и отдувался, и говорил, что мы очень добры к бедному старому негру, и что он никогда не забудет этого. Он был всегда самый благодарный негр, которого я когда-либо знал, признательный за всякую малость. Он только снаружи был негр, а внутри такой же белый, как мы с вами.

Глава XII

Кушанье с песком. – Пирамиды и сфинксы. – Нападение и оскорбление американского флага. – Рассуждения о воздухоплавании.

Теперь наша еда была порядком заправлена песком, но это ничего не значит, когда вы голодны; если же вы не голодны, то и в еде никакого удовольствия нет; поэтому небольшая примесь песка в кушаньях беды не составляет.

Наконец мы добрались до восточного конца пустыни, направляясь все время к северо-востоку. Далеко, на краю песка, в нежном розовом свете мы увидели три маленькие, остроконечные крыши, вроде палаток, и Том сказал:

– Это египетские пирамиды.

Мое сердце так и запрыгало. Видите ли, я много раз видел их на картинках и слышал о них сотни раз, и все-таки, когда я так внезапно очутился около них и оказалось, что они в самом деле существуют, а не выдуманы, я едва переводил дух от изумления. Странное дело, чем больше вы слышите о каком-нибудь великом, огромном и важном предмете или человеке, тем больше он кажется каким-то призраком, какой-то огромной смутной фигурой, сделанной, можно сказать, из лунного света и совсем не настоящей. Таков Джордж Вашингтон, таковы же и пирамиды.

А кроме того, все, что рассказывают о пирамидах, всегда казалось мне небылицей. Например, явился к нам в воскресную школу какой-то молодец и показал картинку, на которой были нарисованы пирамиды, и сказал, что самая большая из них занимает тринадцать акров и имеет почти пятьсот футов в высоту, так что похожа на крутую гору, построенную из каменных глыб величиной с письменный стол, уложенных совершенно правильными рядами на манер ступеней лестницы. Тринадцать акров под одной постройкой – да ведь это целая ферма! Не будь это в воскресной школе, я подумал бы, что он врет, да так я и думал, когда был не в школе. Он говорил также, что в пирамиде есть дыра и вы можете войти в нее со свечами, и идти по длинному косому туннелю, и прийти в большую комнату в самой утробе этой каменной горы, и там вы найдете большую каменную гробницу, а в ней лежит царь, которому уже четыре тысячи лет. Я еще подумал тогда, что если это не выдумка, то я согласен съесть этого царя, если они достанут его, потому что даже Мафусаил не был так стар, а уж старше него никого не было.

Когда мы подлетели немного ближе, мы увидели, что желтый песок кончался длинным прямым краем, точно одеяло, а к нему примыкала обширная ярко-зеленая страна, по которой извивалась какая-то полоска, и Том сказал, что это Нил. Тут мое сердце опять запрыгало, потому что насчет Нила я всегда думал, что он не существуют взаправд у. Ну а теперь я вам скажу одну вещь, насчет которой вы можете не сомневаться: если вы пролетели три тысячи миль над желтым песком, который блестит на солнце так, что у вас глаза слезятся, и потратили на это почти целую неделю, то зеленая страна покажется вам такой родной, таким раем, что ваши глаза опять прослезятся. Это самое случилось со мной и с Джимом.

Когда же Джим поверил, наконец, что эта страна Египет, то он не хотел входить в нее стоя, а бросился на колени и снял шапку, потому что, говорил он, не подобает смиренному бедному негру вступать иначе туда, где жили такие люди, как Моисей, и Иосиф, и другие пророки и фараон. Он был пресвитерианин и питал глубочайшее почтение к Моисею, который, по его словам, тоже был пресвитерианин. Он был ужасно взволнован и говорил:

– Эта страна Египет, страна Египет, и я удостоился видеть ее моими собственными глажами. И эта самая река была превращена в кровь, и я видаю ту самую жемлю, где были кажни, и мошки, и жабы, и саранча, и град, и где поставляли жнаки на дверных косяках, а Ангел Господень приходил ночью и убивал всех египетских первенцев. Старый Джим не достоин видеть этот день!

Тут он не выдержал и заплакал от радости. Затем между ним и Томом начались бесконечные разговоры. Джим был взволнован, потому что эта земля была историческая: тут были Иосиф и его братья, Моисей в тростнике, Иаков, пришедший в Египет покупать хлеб, с серебряной чашей в мешке, – все такие интересные вещи; а Том был тоже взволнован, потому что эта земля была битком набита историей в его вкусе, о Нуреддинах и Бедреддинах, и таких чудовищных великанах, что у Джима волосы на голове вставали дыбом, и о разных других народах из «Тысячи и одной ночи», которые, наверное, и половины того не сделали, что о них рассказывалось.

Тут мы испытали разочарование, потому что поднялся утренний туман, какие здесь часто случаются, а нам не хотелось подниматься над ним, так как желательно было лететь над самым Египтом, и мы решили держать курс по компасу, прямо к тому месту, где находились пирамиды, скрывшиеся в тумане, а затем спуститься пониже и лететь у самой земли и хорошенько все рассмотреть. Том взялся за руль, я стоял подле него, готовый бросить якорь, а Джим уселся верхом на носу, чтобы всматриваться в туман и предупреждать нас об опасности. Мы летели прямо, но не очень быстро, а туман становился все гуще и гуще, так что Джим казался сквозь него каким-то неясным и лохматым и дымным. Была мертвая тишина, мы говорили шепотом, и нам было жутко. По временам Джим кричал:

– Немного повыше, господин Том, повыше! – И мы поднимались фута на два и пролетали над плоской кровлей какой-нибудь мазанки, а на ней лежали люди, которые только что начинали просыпаться, зевать и потягиваться; а однажды какой-то молодец только было поднялся на ноги, чтобы получше зевнуть и потянуться, мы хватили его по спине и сбросили с крыши. По прошествии часа тишина по-прежнему была мертвая, и мы напрасно прислушивались, затаив дыхание; туман немного рассеялся, и Джим завопил в ужасном испуге:

– О, ради бога, летайте назад, господин Том, тут самый огромный великан из «Тысячи и одной ночи» идет к нам! – И опрокинулся вверх ногами в лодку.

Том дал задний ход, и когда мы остановились, человеческое лицо величиной с дом смотрело в лодку, как будто какой-нибудь дом заглянул в нее своими окнами, так что я упал и обмер. Должно быть, я даже по-настоящему умер и скончался на минуту или на две; но потом опомнился и вижу, что Том зацепился багром за нижнюю губу великана и таким способом удерживает шар, а сам задрал голову кверху и рассматривает это ужасное лицо.

Джим стоял на коленях, сложив руки, уставившись на чудовище, точно молил его о пощаде, и шевелил губами, но не мог выговорить слова. Я взглянул и чуть было опять не обмер, но Том говорит:

– Он не живой, дурачье; это сфинкс.

Никогда еще Том не выглядел таким маленьким, вроде мухи, но это казалось потому, что голова великана была такая громадная и суровая. Суровая!.. да, но уже не страшная, потому что, вглядевшись, можно было заметить, что это благородное лицо и как будто грустное, и вовсе не думает о вас, а о каких-то других и более важных вещах. Оно было каменное – из красноватого камня, – а нос и уши у него были отбиты, и это придавало ему обкусанный вид, и от этого вам было еще более жаль его. Мы постояли перед ним, потом облетели вокруг него и над ним и нашли его очень величественным. Голова его была мужская, а может оыть, и женская, а тело как у тигра, в сто двадцать пять футов длиной, и между передними лапами помещался красивый маленький храм. Весь он, кроме головы, был засыпан песком целые столетия, быть может, тысячелетия, и только недавно его отрыли и нашли этот маленький храм. Какая пропасть песка понадобилась, чтобы зарыть это создание! Я думаю, почти столько же, сколько потребовалось бы, чтоб зарыть пароход.

Мы высадили Джима на самой макушке с американским флагом для охраны, так как находились на чужой земле; а затем стали летать по всем направлениям, разыскивая то, что Том называл эффектами, перспективами и пропорциями, а Джим тем временем усердствовал, принимая всевозможные позы и положения, но всего лучше выходило, когда он становился на голову и выделывал ногами разные штуки, по-лягушечьи. Чем дальше мы отлетали, тем меньше становился Джим и тем величественнее сфинкс, пока, наконец, мы увидели, так сказать, булавку на куполе. Таким путем, говорил Том, перспектива дает правильные пропорции; по его словам, друзья Юлия Цезаря не знали, чем он велик, потому что находились слишком близко от него.

Мы отлетали все дальше и дальше, так что, наконец, Джима совсем не стало видно, и тогда-то нам бросилось в глаза все благородство огромной фигуры, смотревшей с высоты на Нильскую долину так спокойно, и величаво, и одиноко, и все жалкие лачужки и другие предметы, разбросанные вокруг нее, исчезли и скрылись, и ничего не оставалось вокруг, кроме далеко раскинувшегося бархата-песка.

Тут было подходящее место, чтобы остановиться, так мы и сделали. Мы провели здесь полчаса, смотрели и раздумывали, но оба ничего не говорили, потому что для нас было что-то странное и торжественное в мысли о том, что сфинкс глядел на эту долину и думал свои вещие думы тысячи лет, и никто до нынешнего дня не разгадал их.

Наконец я взял подзорную трубку и увидел, что какие-то черные фигурки копошатся вокруг него на бархатном ковре, а другие взбираются к нему на спину, заметил также два или три клуба белого дыма и сказал Тому, чтобы он посмотрел. Он сделал это и говорит:

– Это жуки. Нет – постой; это… да, это, кажется, люди. Да, это люди, – люди и лошади. Они приставили длинную лестницу к спине сфинкса… Что за странность? А теперь взбираются по ней… а вот опять клубы дыма – это ружейные выстрелы! Гек, это они на Джима!

Мы схватились за машину и понеслись на них вихрем. Мы были там в одно мгновение, со свистом слетели к ним, и они кинулись врассыпную, кто куда, а те, что взбирались по лестнице, полетели вверх тормашками. Мы взлетели наверх и нашли Джима на макушке головы. Он совсем из сил выбился и еле дышал, частью от криков о помощи, частью с перепуга. Он выдержал продолжительную осаду, которая длилась целую неделю, по его словам; но этого не было, это только показалось ему, потому что уж очень они его доняли. Они стреляли в него, осыпали его пулями, но не задели, и когда убедились, что он не хочет вставать, а пули не могут попасть в него, пока он лежит, то притащили лестницу, и тут он увидал, что пришел ему конец, если мы не поспеем на помощь. Том был в большом негодовании и спросил его, почему же он не показал им флаг и не потребовал именем Соединенных Штатов, чтобы они оставили его в покое. Джим отвечал, что он так и сделал, но они не обратили никакого внимания. Том сказал, что заявит об этом в Вашингтоне, и прибавил:

– Увидишь, что им придется извиниться за оскорбление флага и вдобавок возместить моральный ущерб.

– Что это такое, господин Том? – спрашивает Джим.

– Наличные денежки – вот что это такое.

– Кому же они следовают, господин Том?

– Нам.

– А кому следовает ижвинение?

– Соединенным Штатам. Впрочем, мы можем выбирать любое. Мы можем получить извинение, если захотим, а правительству предоставить деньги.

– А сколько денег, господин Том?

– Ну, в таком важном случае, как этот, по крайней мере по три доллара на брата, если не больше.

– Ну, мы лучше вожмем деньги, господин Том – на что нам ижвинение? Ведь и ваше такое мнение? И твое, Гек?

Мы потолковали об этом и решили, что и то и другое лестно, так уж лучше мы возьмем деньги. Для меня это было совсем новое дело, и я спросил Тома, всегда ли страны извиняются, если в чем-нибудь проштрафились?

– Да, маленькие всегда, – ответил он.

Мы летели кругом, осматривая пирамиды, а потом взлетели и опустились на плоскую верхушку самой большой и нашли, что она совершенно такая, как говорил тот человек в воскресной школе. Она была похожа на четыре пары лестниц, упирающихся широкими основаниями в землю и сходящихся на верхушке, только ступеньки у них были такие, по которым нельзя входить, как по обыкновенной лестнице; нет, каждая ступенька доходила вам до подбородка, так что кто-нибудь должен был подсаживать вас сзади. Две другие пирамиды были недалеко от этой, и люди, двигавшиеся между ними по песку, казались нам, с нашей высоты, ползающими букашками.