Текст книги "Сыскные подвиги Тома Сойера. Том Сойер за границей"

Автор книги: Марк Твен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 10 страниц)

Однако Том обиделся, обозвал нас с Джимом пустоголовыми неучами и сказал:

– Положим, перед нами бурый теленок и большой бурый пес, и живописец хочет их срисовать. Какая его главная задача? Нарисовать их так, чтобы вы могли различить их с первого взгляда, – так ведь? Ну, конечно. Что ж, вы хотите, чтобы он нарисовал их обоих бурыми? Разумеется, нет. Одного из них он нарисует синим, и тогда вы их не смешаете. То же самое и на картах. Для того-то на них и рисуют каждый штат особой краской; не для того, чтобы вас обмануть, а чтобы вы сами не обманулись.

Но мне это доказательство показалось ни к чему, и Джиму также. Джим покачал головой и сказал:

– Ну, господин Том, кабы вы узнали, какой пустоголовый народ этот живописец, вы бы подумали, да и подумали раньше, чем его в пример приводить. Я вот расскажу вам, тогда вы могите сам видеть. Вижу я однажды, на жадворках у старого Ганка Вильсона, сидит живописец и рисовает старую пеструю корову, которая беж рог – вы жнаете, про какую я говору. И я спрашивал, на что он ее рисовает, а он говорит, что когда нарисовает ее, то ему дадут жа картину сто долларов. Господин Том, да он бы мог корову покупать жа пятнадчать, и я ему так и скажал. А он, верите ли, только головой тряхнул и жнай себе рисовает. Так-то, господин Том, ничего они не понимают!

Том вышел из себя; я заметил, что это всегда бывает с человеком, ежели его припрут к стене. Он сказал нам, чтоб мы не взбалтывали больше тину в наших головах – пусть лучше она отстоится, тогда, может быть, мы и поймем что-нибудь. Потом увидел часы на городской башне внизу, схватил подзорную трубу и взглянул на них, а затем взглянул на свою серебряную луковицу, и опять на часы, и опять на луковицу, да и говорит:

– Курьезно – часы на целый час вперед.

Тут он спрятал свою луковицу. Затем увидал другие часы, посмотрел – тоже на час вперед. Это его заинтересовало.

– Прекурьезная штука, – говорит, – не понимаю, что бы это значило.

Он взял трубку, высмотрел другие часы, и те оказались на час вперед. Тут у него и глаза выкатились, и дух захватило, так что он еле выговорил:

– Вел-ликий Скотт! Это долгота.

Я перепугался и говорю:

– Ну, что такое, что случилось, в чем дело?

– А в том дело, что этот пузырь перемахнул, как ни в чем не бывало, через Иллинойс, и Индиану, и Огайо, и теперь находится над восточной оконечностью Пенсильвании, над Нью-Йорком или где-нибудь около этих мест.

– Том Сойер, да ты всерьез?

– Да, всерьез, и так оно и есть, будь уверен. Мы сделали около пятнадцати градусов долготы с тех пор, как вылетели из Сент-Луиса вчера вечером, и здешние часы верны. Мы отмахали миль восемьсот.

Я не говорил, но все-таки у меня мурашки забегали по спине. Я по опыту знал, что на плоту по Миссисипи такой путь не сделаешь меньше чем в две недели.

Джим что-то раздумывал и соображал. Немного погодя он сказал:

– Господин Том, вы скажывали, эти часы верные?

– Да, верные.

– А ваши карманные тоже?

– Они верные для Сент-Луиса, а для здешних мест на час вперед.

– Господин Том, вы же не хочете скажывать, что время не вежде одинаковое?

– Нет, оно не везде одинаковое, и даже очень не одинаковое.

Джим пригорюнился и говорит:

– Жалко мне слушать, что вы так говорите, господин Том, очень стыдно слушать, что вы так говорите, а еще воспитание получали. Да, сэр, послушала бы ваша тетя Полли ваш ражговор, у нее бы сердце ражорвалось.

Том остолбенел. Он смотрел на Джима, не понимая, в чем дело, и ничего не говорил, а Джим продолжал:

– Господин Том, кто сделал людей в Сент-Луисе? Бог сделал. Кто сделал людей ждесь, где мы есть теперь? Бог сделал. Они обои его дети? Это верно. Как же Он будет делать ражличие между ними?

– Ражличие! Бывают же такие олухи! Никакого тут нет различия. Ведь вот тебя и еще многих своих детей он сотворил черными, а нас белыми, – ты как об этом думаешь?

Джим понял заковыку. Он запнулся. Не знал, что ответить. А Том говорит:

– Видишь, он делает различие, когда захочет; но в этом случае различие сделал не он, а люди. Бог сотворил день, и Он же сотворил ночь; но Он не придумывал часов и не распределял их; это сделал человек.

– Господин Том, это верно? Человек это сделал?

– Конечно.

– А кто ему пожволял?

– Никто. Он и не спрашивал.

Джим подумал с минуту и говорит:

– Ну, это мне удивительно. Я бы ни жа что не посмел. А другие люди ничего не боятся. Прут себе напролом – и думать не хочут, что случится. Так они вежде сделали ражницу на один час, господин Том?

– На час? Нет. Разница составляет четыре минуты на каждый градус долготы. На пятнадцать градусов выйдет час, на тридцать – два, и так далее. Когда в Англии вторник, час пополуночи, в Нью-Йорке еще понедельник восемь часов вечера.

Джим немного подвинулся на ларе, и видно было, что он обижен. Он покачивал головой и что-то бормотал; видя это, я подсел к нему, похлопал его по ноге и приласкал его. Тогда он немножко утешился и сказал:

– Господин Том говорит такие слова: в одном месте авторник, а в другом понедельник, и обои в один день. Гек, как же можно так шутить – там, где мы теперь есть. Два дня в один день! Как же втиснуть два дня в один день – ражве можно втиснуть два часа в один час, можно? Ражве можно втиснуть два негра в шкуру одного негра, можно? Ражве можно втиснуть два галлона виски в одногаллонный бочонок, можно? Нет, сэр, он, бочонок, лопнет. Да, и все-таки вы не втисните, ни жа что не поверу. Ты сам посуди, Гек, положим, в авторник Новый год, – как же тогда? Что же, скажешь, в одном месте нынешний год, а в другом месте прошлый год, и обои в одну и ту же самую минуту? Это несовместимая чепуха, я не могу этого терпеть, я не могу терпеть слышать такой разговор.

Тут он начал дрожать и совсем посерел, а Том сказал:

– Ну, в чем дело? Чего ты?

Джим едва мог говорить, но проговорил все-таки:

– Господин Том, вы не шутите, это так и есть?

– Нет, не шучу, так и есть.

Джим снова задрожал и говорит:

– И вдруг этот понедельник будет Страшный суд, тогда в Англии совсем не будет Страшного суда, и мертвых не прижовут. Нам не следовает туда лететь, господин Том. Пожалуйста, пусть он летит назад, я хочу быть там.

Вдруг мы увидели такое, что вскочили, забыли обо всем и глядим, глаз не сводим. Том и говорит:

– Неужели это… – тут он перевел дух и тогда уже договорил:

– Оно самое, – верно, как вы живы, – это океан!

Тут и мы с Джимом перевели дух. А потом стояли и смотрели, ошеломленные, но и обрадованные, потому что никто из нас никогда не видал океана, да и не надеялся увидеть. Том бормотал:

– Атлантический океан – Атлантический. О, как это величественно звучит!.. И это он – и мы на него смотрим – мы! Право, это так великолепно, что даже не верится.

Тут мы увидели огромную пелену черного дыма, а когда подлетели ближе, оказалось это город, просто чудовище-город, с густой бахромой кораблей с одного края; и пришло нам в голову, не Нью-Йорк ли это, и начали мы галдеть да спорить, а он тем временем проскользнул под нами и исчез вдали, мы же очутились над самым океаном и мчались, как буря. Тут-то мы опомнились, да!

Кинулись мы на корму, и подняли вой, и стали просить профессора сжалиться над нами, и вернуться назад, и высадить нас, и возвратить нас родным, которые так горюют и беспокоятся о нас, и, пожалуй, умрут, если с нами что-нибудь случится; но он выхватил свой пистолет и прогнал нас назад, и мы пошли, но никто себе представить не может, что мы чувствовали.

Земля пропала, виднелась только узкая полоска, точно змея, далеко на самом краю воды, а внизу под нами океан, океан, океан – миллионы миль океана, и бурлил-то он, и кипел, и пенился, и белые брызги летели с верхушек валов, а кругом виднелось всего несколько кораблей, которые ложились то на правый борт, то на левый, зарываясь то носом, то кормой; а скоро и кораблей не стало видно, и остались мы одни с небом и океаном, и никогда еще я не видывал такого просторного и пустынного места.

Глава IV

Профессор напивается и хочет нас отправить за борт. – Гибель профессора. – Буря и гроза. – Наше совещание.

И все пустыннее и пустыннее становилось кругом. Над нами было огромное небо, пустое и страшно глубокое, а под нами океан, и на нем ничего, кроме волн. Вокруг нас было кольцо – совершенное кольцо – там, где небо сходилось с водой; да, чудовищное огромное кольцо, а мы находились как раз в центре его. Да, в самом центре. Мы неслись, как степной пожар, но ничего из этого не выходило – из центра мы никоим способом не могли вырваться; и я не замечал, чтобы мы хоть на дюйм приблизились к кольцу. Просто мороз по коже продирал – так это было странно и необъяснимо.

Тишина кругом стояла такая, что мы говорили вполголоса, и становилось нам все тоскливее и страшнее, и совсем не до разговора, так что, наконец, он и вовсе прекратился, и мы сидели и «думались», как говорит Джим, не молвив слова, бог знает сколько времени. Профессор не шевелился, пока солнце не поднялось над нашими головами; тогда он встал и приложил к глазу какой-то треугольник, а Том сказал, что это секстант и что он определяет по солнцу, в каком месте находится шар. Потом он стал писать какие-то цифры, заглянул в какую-то книгу, а там опять расходился. Молол всякую чепуху, и между прочим сказал, что будет делать по сто миль в час до завтрашнего вечера, а тогда высадит нас в Лондоне.

Мы сказали, что будем покорнейше благодарны.

Он уже пошел было прочь от нас, но когда мы сказали это, быстро повернулся и окинул нас долгим, мрачным взглядом, самым злобным и подозрительным, какой я когда-нибудь видал. Затем сказал:

– Вам хочется покинуть меня. Не отпирайтесь.

Мы не знали, что ответить, а потому промолчали и не сказали ничего.

Он ушел на корму и уселся там, но, кажется, никак не мог забыть об этом обстоятельстве. То и дело заводил речь все о том же и старался добиться от нас ответа, но мы ни гу-гу.

Становилось все страшнее, и мне уж казалось, что я не выдержу этого. Было еще хуже, чем ночью. Вдруг Том ущипнул меня и шепчет:

– Смотри!

Я глянул на корму и увидал, что профессор глотнул чего-то из бутылки. Не понравилось мне это. Потом он еще глотнул и вскоре начал петь. Стемнело, ночь была черная и бурная. Он распевал диким голосом, а гром уже начинал греметь, и ветер завывал и стонал между снастями, и было так страшно. Стало темно, хоть глаз выколи, так что мы уже не могли видеть его и рады были бы, если бы не могли слышать, однако слышали. Потом он замолчал, но не прошло и десяти минут, как у нас явилось подозрение, и нам хотелось, чтобы он опять зашумел, тогда бы мы знали, где он находится. Вдруг мелькнула молния, и мы увидели, что он встает; но он был пьян, споткнулся и упал. Мы слышали, как он рычал в темноте.

– Они не хотят ехать в Англию, ладно! Я переме ню курс. Они хотят покинуть меня. Ну и пусть покида ют – теперь же.

Я так и обмер, услышав эти слова. Потом он опять замолчал и молчал так долго, что мне стало невтерпеж, и казалось, что молнии уже совсем не будет. Наконец она, слава богу, опять блеснула, и мы увидели, что он ползет на четвереньках и уже всего шагах в четырех от нас. Но какие у него страшные глаза были, ой-ой! Он нацелился на Тома и сказал: «Ступай за борт, ты!», но тут опять стало ни зги не видно, и я не знал, схватил он его или нет, а Том не подавал голоса.

Опять наступило долгое, страшное ожидание; а там снова блеснула молния, и передо мной мелькнула за бортом голова Тома и исчезла. Он цеплялся за веревочную лестницу, которая свешивалась из лодки и болталась в воздухе. Профессор заорал и бросился на него, и тут опять стало темно, хоть глаз выколи, а Джим простонал: «Бедный господин Том, пропал он», кинулся было на профессора, но профессора не оказалось на месте.

Потом мы услышали два страшных крика, – а потом еще один, не такой громкий, а потом еще один, совсем внизу, и чуть слышный; а Джим твердил:

– Бедный господин Том!

Потом наступила ужасная тишина, и я думаю, что можно бы было сосчитать до четырехсот тысяч, пока молния блеснула опять. Когда она блеснула, я увидел, что Джим стоит на коленях, положив руки на ларь и уткнувшись в них головой, и плачет. Не успел я глянуть за борт, как уже стемнело, и я был даже рад этому, потому что и смотреть не хотелось. Но при следующей молнии я был наготове и увидел, что кто-то раскачивается на веревочной лестнице, и это был Том!

– Влезай сюда! – кричу ему. – Влезай сюда, Том!

Его голос был так слаб, а ветер так ревел, что я не мог разобрать, что он говорит; но мне показалось, что он спрашивал, в лодке ли профессор. Я крикнул ему:

– Нет; он внизу, в океане. Влезай наверх! Можем мы тебе помочь?

– Гек, кому ты жовешь?

– Я зову Тома.

– О, Гек, как ты можешь так делать, когда жнаешь, что бедный господин Том…

Но тут он завизжал, как сумасшедший, и отпрянул назад, и опять завизжал, потому что в эту самую минуту блеснула яркая молния, и когда он поднял голову, то увидел перед собой лицо Тома, поднявшегося над бортом, бледное, как смерть, и смотревшее ему прямо в глаза. Он, видите ли, подумал, что это дух Тома.

Том влез в лодку, и когда Джим понял, что это он, а не его дух, то начал тискать его, мусолить и называть всякими ласковыми именами, и точно рехнулся от радости. А я спросил:

– Чего ж ты дожидался, Том? Отчего не влез сразу?

– Не хотел, Гек. Я видел, что кто-то пролетел мимо меня, но в темноте не разобрал, кто именно. Это мог быть ты, мог быть и Джим.

Такая уж была манера у Тома Сойера – всегда обсудить дело. Он не влезал, пока не узнал, где профессор.

Тем временем гроза расходилась вовсю. Страшное дело, что тут было: гром грохотал и ревел, молния то и дело сверкала, ветер выл и визжал в снастях, а дождь лил как из ведра. То своей руки не видно было в темноте, то можно было пересчитать нитки в рукаве куртки и видеть всю пустыню волн, бушевавших и метавшихся под сеткой дождя. Такая буря самая красивая вещь на свете, только не очень весело на нее любоваться, когда вы затеряны где-то в поднебесье, промокли и одиноки, а тут еще и смерть приключилась в вашей компании.

Мы сидели на носу, сбившись в кучу, толковали вполголоса о бедном профессоре, и жалели о том, что свет глумился над ним, когда он старался, как умел, и что не нашлось у него друга, да и никого не нашлось, кто поддержал бы его и не дал бы горьким мыслям свести его с ума. На корме было много одеял и всякой одежды, но мы решили лучше мокнуть под дождем, чем пойти туда хозяйничать. Нам, видите ли, думалось, что это как-то некрасиво, когда там, можно сказать, все еще остыть не успело после покойника. А Джим сказал, что он согласен лучше промокнуть в кисель, чем идти туда и, чего доброго, наткнуться на духа среди молний. Он говорил, что ему и видеть-то духа всегда было до смерти страшно, а дотронуться до него – нет, лучше умереть.

Глава V

Сбились с дороги. – Письмо тете Полли. – Небо свод. – Метафора. – Земля. – Розыски Лондона в подзорную трубу. – Встреча со львами.

Мы придумывали разные планы, да не могли согласиться. Я и Джим стояли на том, чтобы повернуть обратно и лететь домой, но Том доказывал, что когда взойдет солнце, то будет виднее, и если мы уже недалеко от Англии, то, пожалуй, удобнее там спуститься, вернуться домой на шаре и заслужить славу таким путешествием.

Около полуночи буря затихла, взошла луна и осветила океан, и тогда у нас отлегло от души и стало клонить ко сну; поэтому мы растянулись на ларях и заснули, а проснулись, только когда взошло солнце. Море сверкало, точно алмазы, погода была славная, и наши вещи скоро просохли.

Мы пошли на корму поискать, нет ли чего позавтракать, и первое, что мы заметили здесь, была лампочка, горевшая в компасной будке под колпаком. Увидя ее, Том смутился и говорит:

– Легко догадаться, что это значит. Это значит, что кто-нибудь должен держать здесь вахту и править этой штукой, все равно как кораблем, иначе она собьется с пути и будет лететь, куда ветер несет.

– Ну, – говорю я, – что же с ней было с тех пор, как… э… с того случая.

– Сбилась с пути, – отвечает он не совсем спокойно, – сбилась с пути, в этом нет никакого сомнения. Теперь она летит по ветру, а он дует на юго-восток. А давно ли, мы не знаем.

Затем он направил шар к востоку и сказал, что будет следить за ним, пока не соберем позавтракать. Профессор запасся всем, что требуется для человека; лучше и снарядиться нельзя было. Правда, не нашлось молока для кофе, но была и вода, и все, что может понадобиться, и чугунная печка, и все принадлежности к ней, и трубки, и сигары, и спички; и вино, и водка, но это уж не про нас; и книги, и карты, и аккордеон; и шубы, и одеяла, и целая куча всякого хлама вроде стекляруса и медных украшений. Том сказал, что это верный знак, что он собирался побывать у дикарей. Нашлись тут и деньги. Да, запасливый человек был профессор.

После завтрака Том научил меня и Джима управлять шаром; каждые четыре часа мы должны были сменять друг друга; когда его вахта кончилась, я сел на его место, а он взял профессорскую бумагу и перо и написал тете Полли письмо обо всем, что с нами случилось, и пометил его: «На небосводе, близ Англии», сложил, запечатал красной облаткой и надписал адрес, а над адресом проставил большими буквами: «от Тома Сойера Аэропорта» – и сказал, что старого Ната Парсонса, почтмейстера, пот прошибет, когда получит такое письмо. Я и говорю:

– Сойер, это не небосвод, это воздушный шар.

– Да, а кто же говорит, что это небосвод, чудак?

– Сам же ты в письме написал!

– Так что же? Это вовсе не означает, что воздушный шар – небосвод.

– О, а я думал – значит. Том, что же такое небосвод?

Я тотчас заметил, что он стал в тупик. Подумал, погадал, пошарил в своем уме, да ничего и не нашарил, только и мог сказать:

– Я не знаю, и никто не знает. Это просто слово. И слово хоть куда. Немного найдется таких, которые лучше его. Я думаю, ни одного не найдется.

– Это пустое, – говорю я, – а ты мне скажи, что оно значит! Вот в чем суть.

– Говорят тебе, я не знаю, что оно значит. Это слово, которое люди употребляют для… для… ну, для украшения. Манжеты ведь не для того пришивают к рубашке, чтобы теплее было, как по-твоему?

– Ну конечно, не для того.

– Однако же их пришивают?

– Да.

– Ну, вот, письмо – это рубашка, а небосвод – манжеты на ней.

Я знал, что Джим обидится, так оно и вышло. Он сказал:

– Ну, господин Том, не следует так говорить, это просто грешно. Вы сами знаете, что письмо не рубашка, а манжетов на нем не бывает. На нем и места нет, где их пришить, вы не могите их пришить на нем, а если пришьете, они держаться не будут.

– Ах, да заткнись ты, и не толкуй о том, чего не понимаешь.

– Как же, господин Том, неужто вы хочете сказать, что я ничего не понимаю в рубашках, когда я бог жнает сколько их стирал дома…

– Я тебе говорю, что рубашка тут ни при чем. Я только…

– Как, господин Том! Вы скажали, вы сами собой скажали, что письмо…

– Ты меня с ума сведешь! Замолчи. Я сказал это как метафору.

Этим словечком он огорчил нас на минуту. Потом Джим сказал, довольно робко, так как видел, что Том не в духе:

– Господин Том, что такое метафора?

– Метафора… э… ну… это… э… э… метафора – это уподобление.

Он заметил, что это объяснение не годится, и попробовал другое:

– Если я скажу, что птицы одного пера летают вместе, то это будет метафорический способ выражения…

– Нет, не летают, господин Том. Нет, сэр, не летают. Найдите-ка других таких похожих по перу птиц, как сойка и ореховка, но если будете ждать, когда они прилетят вместе, то…

– О, да отвяжись ты. Самая простая вещь не пройдет сквозь твой толстый череп. Будет, не лезь ко мне больше.

Джим охотно замолчал. Он был ужасно доволен, что поймал Тома. Как только Том заговорил о птицах, я уже понял, что он уже пропал, потому что Джим знает о птицах больше нас обоих. Видите ли, он убил их несколько сотен, а это и есть способ познакомиться с птицами. Так делают люди, которые пишут книги о птицах, и так любят их, что готовы терпеть голод и усталость, и всякие передряги, лишь бы найти новую птицу и убить ее. Их называют орнитологами, и я сам мог бы быть орнитологом, потому что всегда любил птиц и всяких тварей; и раз попробовал было им сделаться. Вот как это было: вижу я, сидит высоко на дереве, на сухой ветке, птица и распевает, закинув голову и разинув клюв; я выстрелил в нее, не долго думая; песня смолкла, и птичка свалилась с дерева, точно лоскуток, а я подбежал и схватил ее; она была мертвая, и ее теплое тельце лежало на моей руке, а головка перекатывалась с боку на бок, точно шея была сломана, и глаза подернулись белой пленкой, а на голове выступила капелька крови; больше уж я ничего не видел из-за слез, и с тех пор я уже не убивал ни одного создания, которое не сделало мне зла, и не намерен убивать.

Но я не успокоился насчет небосвода. Мне хотелось знать, что это такое. Я снова завел речь об этом, и Том объяснил мне, как умел. Он сказал, что когда кто-нибудь произнесет знатную речь, то газеты говорят, что крики народа потрясали небосвод. Они, сказал он, всегда так говорят, но никто из них ни разу еще не объяснил, в чем тут дело, и потому он думает, что небосвод обозначает попросту то, что находится снаружи и вверху. Ну, это казалось довольно разумным, так что я остался доволен и сказал ему это. Ему это было приятно, и он снова повеселел и сказал:

– Ну и ладно, стало быть, не о чем больше и толковать. Я не знаю наверное, что такое небосвод, но когда мы будем в Лондоне, он у нас затрясется, помни это.

Он сказал, что аэропорт – это такой человек, который летает на воздушных шарах, и что Том Сойер Аэропорт куда шикарнее, чем Том Сойер Путешественник, что имя это разнесется по всему свету, если мы благополучно доведем дело до конца, и потому он теперь гроша не даст за то, чтобы быть путешественником.

Под вечер мы приготовили все, чтобы высадиться на землю, и были очень веселы и горды; и смотрели в подзорные трубки, точно Колумб, открывающий Америку. Но мы не видели ничего, кроме океана. Вечер прошел и солнце село, а земли все еще не было видно. Мы не понимали, в чем дело, но думали, что явится же она наконец, и держали курс по-прежнему на восток, только поднялись повыше, чтобы не задеть в темноте за колокольню или гору.

Моя вахта была до полуночи, а затем Джима, но Том оставался тут же, потому что, говорил он, капитаны всегда так делают, когда земля близко; тут уж они не держат правильной вахты.

Ну вот, когда рассвело, Джим закричал, а мы вскочили и выглянули, и увидели, что под нами земля, наверное земля, всюду кругом, куда хватал глаз, совершенно ровная и желтая. Мы не знали, давно ли летим над ней. Не видать было ни деревьев, ни холмов, ни скал, ни городов, и Том с Джимом приняли ее за море. Они думали, что это море при мертвом штиле; но мы были так высоко, что и бурное море показалось бы ночью таким же гладким.

Мы были очень взбудоражены, схватились за подзорные трубки и всюду искали Лондон, но не могли найти никаких следов его или какого-нибудь другого поселения. Не видать было также ни озера, ни реки. Том совсем в тупик стал. Он говорил, что у него было вовсе не такое представление об Англии – он думал, что Англия похожа на Америку, и всегда был такого мнения. Всего лучше, прибавил он, нам позавтракать, а затем спуститься и расспросить о кратчайшей дороге в Лондон. С завтраком мы управились довольно скоро – очень уж нам не терпелось. По мере того, как мы спускались, погода становилась теплее, так что вскоре мы скинули шубы. Но она продолжала теплеть и в самое короткое время стала чересчур теплой. Пот лил с нас градом. А когда мы были совсем внизу, у нас кожа пошла пузырями.

Мы остановились шагах в тридцати от земли. То есть это была земля, если можно назвать землею песок, потому что тут был только чистый песок. Том и я спустились по веревочной лестнице и принялись бегать, чтобы поразмять ноги, и это было очень приятно, то есть собственно беготня, а песок жег ноги словно раскаленные уголья. Потом мы увидели, что кто-то идет, и побежали к нему навстречу, как вдруг слышим, Джим что-то кричит. Оглянулись, а он прыгает и руками машет, и вопит благим матом. Мы не могли разобрать, что такое он кричит, однако испугались и пустились во всю прыть к шару. Когда же подбежали близко, то расслышали слова, и у меня душа в пятки ушла:

– Бежите! Спасайтесь! Это лев, я вижу череж трубку. Бежите, ребята! Пожалуйста, удирайте, как могите скорей! Он убежал иж жверинца, и никого нету, чтоб его поймать!

Том летел во весь дух, но у меня ноги ослабели от страха. Я едва дышал, как бывает во сне, когда за вами гонится привидение.

Том схватился за лестницу, взобрался по ней на несколько ступенек и ждал меня; а как только я уцепился за нее, крикнул Джиму, чтоб он поднимался, но Джим совсем потерял голову и забыл, как это делается. Тогда Том вскарабкался наверх и крикнул мне, чтобы я за ним следовал; но лев приближался и страшно ревел при каждом прыжке, а мои ноги так дрожали, что я не решался поднять какую-нибудь из них со ступеньки, опасаясь, что не устою на другой.

Но Том уже взобрался в лодку, направил шар кверху и остановил его, когда конец лестницы был в десяти или двенадцати шагах от земли. А лев уже был тут, метался внизу подо мною и рычал, и прыгал, не доставая до лестницы всего на какую-нибудь четверть дюйма, как мне казалось. Приятно было видеть, что он не достает тебя, – очень приятно, – и я чувствовал себя очень довольным и благодарным, с одной стороны; но я висел совсем беспомощным и не мог взбираться наверх, а это заставляло меня чувствовать себя очень жалким и несчастным, с другой стороны. Редко случается человеку иметь такую смесь чувств; и ее никому нельзя рекомендовать.

Том спросил меня, что ему предпринять, но я не знал. Он спросил, удержусь ли я, пока он улетит в безопасное место, обогнав льва. Я отвечал, что удержусь, если он не поднимется выше, чем теперь, но если поднимется, то я наверное потеряю голову и упаду. Тогда он крикнул: «Держись крепко!» – и тронулся в путь.

– Не так скоро, – закричал я, – у меня голова кружится!

Он было помчался со скоростью поезда-молнии. Теперь он замедлил полет, и мы скользили над песком не так быстро, но все-таки я чувствовал себя довольно скверно, так как неприятно видеть, как предметы бегут и скользят у вас под ногами, и притом без единого звука. Но скоро все кругом наполнилось звуками, так как лев догонял нас. Его рев приманил других. Мы видели, как они мчались вприпрыжку со всех сторон, и скоро их набралось под нами дюжины две. Они прыгали к лестнице, ворчали и огрызались друг на друга. И так мы неслись над песком, а эти молодцы делали все, чтобы происшествие осталось нам памятным; а затем явились без приглашения несколько тигров, и тут уж под нами стало твориться нечто невообразимое.

Мы поняли, что наш план не годится. При такой скорости полета нам невозможно было уйти от них, а я не мог же вечно держаться? Поэтому Том стал думать и придумал другой план. Именно, застрелить одного из львов из перечницы-револьвера и, пока остальные будут драться из-за его трупа, улететь от них. Мы остановили шар, убили льва, а затем полетели, пока у них происходила свалка, отлетели на четверть мили, и тут мне помогли взобраться; но тем временем вся орава успела нагнать нас. Когда же они увидели, что мы не на шутку улетаем, и убедились, что им нас не поймать, то присели на задние лапы и смотрели на нас с таким огорчением, как мог бы смотреть разве человек, не говоря, конечно, о намерениях.

Глава VI

Великая Сахара. – Если это Африка, то где же негры? – Караван. – Пауки или верблюды. – Нападение разбойников. – Спасение ребенка и признательность матери.

Я был так слаб, что хотел одного – поскорее лечь, и потому сунулся прямо к своему ларю и растянулся на нем. Да не очень-то наберешься сил в таком пекле; поэтому Том скомандовал подъем, и Джим направил шар вверх. Нелегко ему было тащить добавочный груз – блох, которые заставили Тома вспомнить, что у Мэри был ягненочек, а у него блохи белые, как снег. Здешние принадлежали к смуглой породе, которая всегда голодна и неразборчива и готова есть пирог, если не может добраться до христианина. Где песок, там и эти твари; и чем больше песка, тем больше стая. Тут был сплошь песок, ну, и результат оказался соответственный. Я еще и не видывал такой команды.

Нам пришлось подняться на целую милю, чтобы достичь прохлады, и еще на милю, чтобы избавиться от этих тварей; но как только они стали зябнуть, то и попрыгали за борт. Тогда мы опять спустились на землю, и тут продувал ветерок, и было прохладно и хорошо, так что я скоро оправился. Том сидел спокойно и думал, но вдруг вскакивает и говорит:

– Ставлю тысячу против одного, что я знаю, где мы. Это Великая Сахара, она самая!

Он был в таком азарте, что не мог сидеть спокойно. Но я не был, и говорю:

– Где же эта Великая Сахара? В Англии или в Шотландии?

– Не в Англии и не в Шотландии; она в Африке.

Джим глаза выпучил и начал всматриваться вниз с величайшим интересом, потому что отсюда вышли его предки; но я только наполовину поверил. Не верилось, знаете; думалось, неужто мы так ужасно далеко залетели?

Но Том был в восторге от своего открытия, как он его называл, и говорил, что львы и песок достоверно показывают, что это Великая Пустыня. Он сказал, что мог бы определить еще раньше, чем мы увидели землю, что мы уже находимся где-нибудь над сушей, если б подумал об одной штуке, а когда мы спросили, что это за штука, он ответил:

– Эти часы. Это хронометры. О них можно прочесть в любом описании путешествий. Один из них поставлен по гринвичскому времени, а другой по сент-луисскому, как мои часы. Когда мы оставили Сент-Луис, было четыре часа пополудни по моим часам и этому хронометру и десять вечера по гринвичскому времени. Ну, в это время года солнце садится около семи часов. Вчера вечером я заметил время, когда солнце садилось: была половина шестого по гринвичским часам и половина одиннадцатого утра по моим и по тому хронометру. Значит, разница между моими часами с сент-луисским временем и гринвичскими была в отношении восхода и заката солнца шесть часов; но мы так далеко подвинулись к востоку, что оно зашло только на полтора часа раньше, чем следует по гринвичскому времени, мои же часы опередили его на четыре с половиной часа. Это значит, что мы достиг ли долготы Ирландии и были бы давно над сушей, если бы держали курс прямо, но этого-то и не было. Нет, сэр, мы свернули – свернули к юго-востоку, и, по моему мнению, мы теперь в Африке. Взгляни на эту карту. Видишь, каким плечом выдается Африка к западу. Теперь сообрази, как быстро мы летели; если бы мы держали прямо, то давно бы уже миновали Англию. Следите вы оба. Когда наступит полдень, мы встанем, и когда увидим, что от нас не падает тени, то гринвичские часы будут показывать двенадцать. Да, сэр, я думаю, что мы в Африке, и это важная штука.