Текст книги "Сыскные подвиги Тома Сойера. Том Сойер за границей"

Автор книги: Марк Твен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 10 страниц)

День был чудесный, яркий, солнечный; чем дальше уходили мы, приближаясь к прерии, тем роскошнее казались деревья и цветы, так что казалось странным и неестественным, что в таком прекрасном мире могут существовать заботы и огорчения. Вдруг я увидал нечто, отчего у меня волосы поднялись дыбом на голове, а все внутри похолодело, и я схватил Тома за руку.

– Оно там! – прошептал я.

Мы спрятались в кусты, дрожа от страха, и Том сказал:

– Тише! не говори громко.

Оно, то есть привидение, задумчиво сидело на бревне, у лесной опушки. Я стал уговаривать Тома уйти, но он не согласился, а мне было страшно уйти одному. Том сказал, что едва ли нам удастся еще раз видеть так близко привидение и что он хочет насмотреться досыта, даже если бы ему пришлось умереть из-за этого. Я тоже смотрел на привидение, хотя мороз пробегал у меня по спине. Том шепотом делился со мной своими наблюдениями:

– Бедный Джек! – говорил он. – Оно переоделось именно так, как хотел Джек. Теперь мы можем узнать, остались ли у него длинные волосы. Нет, они коротко острижены, точь-в-точь, как хотел Джек. Гек, я никогда не видал привидения более настоящего и более похожего на живое существо.

– Я тоже, – отвечал я. – Мне кажется, я тотчас же узнал бы его, если бы встретил на улице.

– И я узнал бы. Ну, право, оно кажется таким же крепким и здоровым, как был Джек там, на пароходе.

Мы продолжали смотреть. Вдруг Том сказал:

– Знаешь ли, Гек, меня смущает одно странное обстоятельство: ведь привидения не могут являться днем.

– Твоя правда, Том, – я никогда не слыхал, чтобы были дневные привидения.

– Да, сэр, они являются только ночью и не ранее полуночи. Даю тебе слово, что это очень странное привидение. Оно не имеет никакого права расхаживать здесь средь бела дня. И какой у него натуральный вид! Джек говорил, что будет притворяться глухим и немым, чтобы соседи не узнали его по голосу. Как ты думаешь, что сделает это привидение, если мы окликнем его?

– Ради бога, Том, не говори таких ужасов! Если ты это сделаешь, я умру на месте.

– Не пугайся, я не буду кричать. Смотри-ка, Гек, оно почесывает себе голову, видишь?

– Вижу, – что же из этого?

– А вот что: с какой стати привидению почесывать себе голову? Его голова сделана из тумана и ничего не чувствует. Нельзя почесывать туман; всякий дурак это знает.

– Хорошо, если его голова ничего не чувствует, зачем же он ее скребет? Может быть, к нему перешла эта привычка от Джека. Как ты думаешь?

– Нет, сэр, я вовсе этого не думаю. И, сказать правду, мне сильно не нравятся манеры этого привидения. Кроме того, если оно, действительно… Гек!

– Ну, что там еще?

– Сквозь него нельзя видеть, оно не прозрачно!

– Совершенно верно, Том! Оно не более прозрачно, чем корова. Я начинаю думать…

– Гек, оно откусило кусок табака и начинает его жевать! Клянусь богом, это уж слишком странно! Они никогда не жуют – невозможно вообразить себе привидение, которое жует что-нибудь!.. Гек!

– Я слушаю.

– Это вовсе не привидение. Это Джек Дунлап своей собственной персоной!

– Ох, батюшки мои! – воскликнул я невольно.

– Гек Финн, нашли мы какой-нибудь труп под сикоморами?

– Нет.

– Или какой-нибудь признак, что там лежало тело убитого человека?

– Нет.

– Для этого была очень основательная причина – там никогда не было никакого трупа.

– Но, Том, ведь мы же слышали…

– Да, мы слышали крики. Разве это доказывает, что кто-нибудь был убит? Вовсе нет. Мы видели, как два человека гнались за двумя другими людьми, а потом этот малый вышел из-под сикомор, и мы приняли его за привидение. Он столько же похож на привидение, как ты. Это был Джек Дунлап своей собственной персоной, и он остается Джеком Дунлапом до сих пор. Он обстриг себе волосы, именно так, как говорил, и притворяется теперь немым и глухим, точь-в-точь как собирался это сделать тогда. Привидение! Он привидение? Ничего подобного!

Тут я понял все и догадался, что мы приняли за привидение живого человека. И я, и Том страшно обрадовались, что Джек не убит, только не могли решить, будет ли для него приятнее, чтобы мы его узнали или не узнали. Том сказал, что самое лучшее – подойти прямо к нему. Он тотчас же направился к Джеку, а я держался несколько позади, потому что могло оказаться, что это вовсе не Джек, а действительно привидение. Подойдя к Джеку, или его привидению, Том сказал:

– Мы с Геком очень рады видеть вас опять, и вы можете быть уверены, что мы ничего не разболтаем. Если же вы хотите, чтобы мы делали вид, будто вовсе не знаем вас, то скажите только слово и вы убедитесь, что на нас можно положиться; мы скорее позволим отрезать себе руки, чем подвергнем вас хоть малейшей опасности.

Сначала, при виде нас, он казался удивленным и не особенно довольным, но постепенно, пока Том говорил, лицо Джека прояснилось, а когда Том кончил, Джек улыбнулся, кивнул несколько раз головой, стал делать нам какие-то знаки руками и замычал, как мычат немые.

Тут мы увидели, что по дороге идут несколько рабочих с фермы Стива Никерсона, который жил по ту сторону прерии, и Том сказал:

– Вы замечательно играете свою роль; я никогда не видал подобного искусства. Вы правы: вам необходимо притворяться и перед нами, чтобы скорее приобрести навык и как-нибудь не проговориться. Мы будем держаться подальше и делать вид, что не знаем вас, но если вам понадобится наша помощь, дайте нам знать.

После этого мы пошли по дороге, навстречу работникам Никерсона, которые тотчас же стали расспрашивать нас, что за незнакомец разговаривал с нами, откуда он пришел, как его зовут, какой он религии и каковы его политические убеждения, короче говоря, задавали нам те вопросы, которые всегда задают люди при виде какого-нибудь нового лица. Но Том сказал, что этот человек глухонемой и что знаки, которые он делает руками, и его мычание совершенно непонятны. Мы остановились, чтобы посмотреть, как будут работники Никерсона объясняться с Джеком, потому что мы очень тревожились за него, и Том сказал, что пройдет много дней, прежде чем Джек научится не забывать, что он глухонемой. Убедившись после нескольких минут наблюдения, что Джек играет свою роль хорошо, мы пошли дальше и решили посетить школу, которая была в трех милях расстояния.

Я был сильно разочарован тем, что Джек не рассказал нам о том, что случилось с ним под сикоморами и каким образом он избавился от смерти; Том был разочарован не меньше моего, но говорил, что, если бы нам пришлось быть на месте Джека, мы, вероятно, действовали бы точно так же скрытно и осторожно.

Школьники и школьницы были очень рады видеть нас, и мы вволю наговорились с ними, так как в это время у них был перерыв между занятиями. Мальчики Гендерсона по дороге в школу видели глухонемого и рассказали об этом остальным, так что все школьники только и говорили об этом, и каждому ужасно хотелось посмотреть глухонемого, потому что никто из них не видал глухонемых.

Том сказал мне, что при таких условиях очень тяжело молчать; он говорил, что мы сделались бы героями, если бы могли рассказать все, что знали; но в конце концов молчание – еще более героический поступок; из целого миллиона мальчиков едва ли найдутся двое способных на это. Так думал Том Сойер насчет этого предмета, и я полагаю, что он был прав.

Глава IX

Через несколько дней глухонемой сделался необыкновенно популярен. Он расхаживал от одной фермы к другой, и все соседи очень гордились знакомством с такой интересной личностью. Они приглашали его то к завтраку, то к обеду, то к ужину; они кормили его до отвалу и никогда не уставали таращить на него глаза, удивляться ему, расспрашивать о нем всякие подробности, – до такой степени казался он им необыкновенным и таинственным. Его мимические жесты были всем непонятны, и, вероятно, он сам не понимал их, но продолжал добросовестно играть свою роль, и все окрестное население с удовольствием смотрело на него, слушало, как он издавал отрывистые звуки, похожие на мычание. Он носил повсюду грифельную доску и грифель; ему писали на доске вопросы, а он писал ответы, но его каракули мог разобрать только один Брэс Дунлап. Брэс говорил, что и он не совсем ясно разбирал написанное, но почти всегда угадывал смысл. Таким образом, через Брэса мы узнали, что глухонемой был родом с далекой стороны, что прежде он был богат, но разорился из-за мошенничества людей, которым доверял, и теперь не имеет никаких средств к существованию.

Все хвалили Брэса Дунлапа за то, что он приютил бедного глухонемого. Он позволил ему жить в маленькой бревенчатой хижине, куда присылал ему с неграми все необходимое. Глухонемой бывал нередко и у нас в доме, потому что дядя Сайльс так упал духом в это время и был так печален, что всякое другое существо, пораженное душевным или телесным недугом, возбуждало его сострадание. Я и Том не подавали и виду, что знаем глухонемого; он тоже скрывал это. При нем говорили обо всех домашних делах, вполне уверенные в его глухоте, и мы с Томом думали, что нет никакой беды в том, если он будет знать, что говорится в семье дяди Сайльса.

Прошло несколько дней, и все начали тревожиться насчет Юпитера Дунлапа. Все спрашивали друг у друга, как объяснить его исчезновение. Никто не мог объяснить; все покачивали головами и говорили, что в этом было что-то странное. Еще и еще прошел день, и стала распространяться молва, что Юпитер убит. Вот когда началось волнение! Все языки только и болтали об этом. В субботу два человека отправились в лес, надеясь найти где-нибудь останки убитого. Мы с Томом также заразились всеобщим возбуждением. Том был так взволнован, что не мог ни есть, ни спать. Это было славное, веселое время. Том говорил, что если бы нам удалось найти труп, то мы прославились бы гораздо больше, чем даже если бы мы утонули. Всеобщее возбуждение скоро утихло, и все успокоились, но не так было с Томом Сойером; спокой ствие было не в его стиле. В субботу он всю ночь не смыкал глаз, пытаясь изобрести какой-нибудь план, и к рассвету план был готов. Страшно возбужденный, он стащил меня с постели и сказал:

– Скорее одевайся, Гек, я придумал! Ищейка!

Через две минуты мы уже шли в темноте по берегу реки, направляясь к деревне. У старого Джеффа Гукера была ищейка, и Том хотел попросить у него собаку. Я и говорю Тому:

– Том, следов теперь уже не найти, и, кроме того, ведь ты не знаешь, что их смыло дождем.

– Это все равно, Гек. Если только тело скрыто где-нибудь в лесу, ищейка найдет его. Если он убит и зарыт в землю, его могли зарыть очень глубоко, и как собака подойдет к этому месту, она сейчас же почует его. Гек, мы прославимся, это так же верно, как то, что ты родился на свет!

Он увлекался, и его увлечение росло с каждой минутой. Так всегда бывало с Томом. Он уже высчитал по секундам, когда именно найдет труп, и не только труп, – он выследит убийцу и поймает его; мало того, – он не отстанет от убийцы до тех пор, пока…

– Отлично! – прервал я его. – Но сперва найди труп; я полагаю, что и этого будет довольно на сегодня, потому что, насколько нам известно, никакого трупа не существует и никто не был убит. Этот малый просто мог уйти куда-нибудь и совсем не быть убитым.

Том отвечал мне с досадой:

– Гек Финн, я никогда еще не встречал человека, который умел бы так все портить и отравлять, как ты. Если ты считаешь какой-нибудь случай безнадежным, ты не хочешь оставить надежды никому другому. Ради чего ты выливаешь целый ушат холодной воды на меня и на этот труп и развиваешь эгоистическую теорию, что никакого убийства не было? Твои слова не имеют никакого смысла. Я просто не понимаю, как ты можешь говорить это. Я никогда бы не позволил себе такого, и ты сам это знаешь. Нам представляется счастливый случай сделать себе имя и…

– Полно, Том, – прервал я его, – мне очень жаль, что я так сказал, и я беру свои слова обратно. У меня не было никакой задней мысли. Ты можешь устроить это дело, как хочешь. Труп не составляет для меня никакой важности. Если он убит, я так же рад этому, как ты, а если он…

– Я никогда не говорил, что я рад, я только…

– Хорошо, я так же опечален этим, как ты. Короче говоря, я вполне придерживаюсь твоего мнения.

Но Том уже забыл, о чем мы говорили, и шел впереди задумавшись. Понемногу он опять начал волноваться и вскоре сказал:

– Гек, это будет замечательно ловкая штука, если мы найдем тело, после того, как уже все потеряли надежду найти его, и если потом нам удастся поймать и убийцу, это будет не только честью для нас, но и для дяди Сайль са, потому что мы ведь родня ему. Это восстановит его репутацию; вот увидишь, что так будет.

Но старый Джефф Гукер сильно охладил Тома, когда мы пришли к нему в кузницу и сказали, что нам надо.

– Можете взять собаку, – отвечал он, – только тела вам не найти, потому что тела никакого там нет. Все уже бросили искать, и они совершенно правы. Когда они поразмыслили хорошенько, то оказалось, что никакого тела нет. И я скажу вам почему. Ради чего один человек убивает другого? Том Сойер, отвечай мне на этот вопрос.

– Ради того… что…

– Отвечай! Ведь ты не дурак. Ну, для чего же он его убивает?

– Иногда из мести, иногда…

– Стой. Обсудим первый ответ. Из мести, говоришь ты; правда, это бывает. Теперь скажи мне, кто и за что стал бы мстить этому бедному малому? Кому надо было убивать этого безвредного кролика?

Том был ошеломлен. Я думаю, ему никогда не приходило в голову раньше ставить вопрос таким образом, и теперь он увидел, что, действительно, никто не имел причины убивать такую смиренную овцу, как этот Юпитер Дунлап. Кузнец между тем продолжал:

– Предположение о мести, как видишь, не выдерживает критики. Ну, что же еще? грабеж? И многим же пришлось бы от него поживиться, Том! Пожалуй, какому-нибудь грабителю вздумалось воспользоваться пряжками с его помочей, и он…

Но эта идея показалась Джеффу такой забавной, что он стал покатываться со смеху, и хохотал до того, что чуть не умер от смеха, а Том казался таким расстроенным и пристыженным, что я был уверен, он сожалел о том, что пришел к кузнецу и рассказал ему, зачем понадобилась собака. А старый Гукер все не унимался. Он продолжал делать шутливые намеки на людей, которые не имеют никакой причины убивать друг друга, и принимался опять заливаться смехом, как только вспоминал мертвое тело, которое собираются отыскивать с ищейкой молодые люди. Наконец он сказал:

– Если бы у вас был какой-нибудь смысл в голове, вы поняли бы, что этот лентяй просто захотел побездельничать и отправился куда-нибудь пошататься. Через несколько недель он вернется сюда, и что-то вы скажете тогда, ребята? Но господь с вами! Берите собаку и отправляйтесь охотиться за его останками. Счастливой дороги, Том!

Тут с ним сделался новый припадок смеха. После этого Том уже не мог отказаться и сказал кузнецу:

– Отлично! Отпустите собаку с цепи.

Джефф спустил собаку, и мы пошли домой, оставив старика смеяться.

Это была прелестная собака. Ни у одной породы собак нет такого веселого нрава, каким обладают ищейки, а собака Джеффа, кроме того, знала нас и любила. Она прыгала вокруг нас, радостно визжала и всячески выражала свой восторг по поводу неожиданно полученной свободы. Но Том был так расстроен, что не обращал внимания на собаку и говорил, что ему надо было дважды подумать, прежде чем решиться на такое глупое предприятие. Он был уверен, что старый Джефф Гукер расскажет всем о нашей затее, и тогда конца не будет насмешкам.

Таким образом, пробирались мы домой мимо изгородей, в довольно мрачном настроении, и ни о чем не разговаривали. Когда мы проходили через дальний конец нашего табачного поля, мы услышали, что собака, бежавшая впереди нас, издала протяжный вой, и поспешили к тому месту. Собака изо всех сил скребла землю передними лапами и по временам, закидывая голову, снова выла.

Место, на котором собака скребла землю, представляло собою продолговатую насыпь, вроде могилы; от дождя земля осела, и под ней обрисовывалось что-то похожее на человеческую фигуру. Мы остановились пораженные и молча взглянули друг на друга. Когда собака разрыла землю всего на несколько дюймов, она ухватилась за что-то зубами, и это что-то оказалось человеческой рукой. У Тома захватило дыхание.

– Пойдем, Гек, – сказал он, – тело найдено.

Я охотно последовал за ним. Мы вышли на дорогу и, встретив нескольких человек, сообщили им о своей находке. Они взяли из соседнего амбара лопату и откопали тело. Лицо сделалось неузнаваемо, но в этом и не было надобности. Каждый при взгляде на труп говорил:

– Бедный Юпитер! Это его платье – все до последней тряпки.

Многие из присутствовавших побежали сообщить новость соседям и шерифу, а мы с Томом отправились домой. Том весь горел от нетерпения и задыхался, когда мы вошли в комнату, где сидел дядя Сайльс вместе с тетей Салли и Бенни. Том сейчас же начал:

– Мы с Геком при помощи собаки нашли тело Юпитера Дунлапа, когда уже все перестали искать его, и если бы не мы, тело никогда не было бы найдено. Он был действительно убит – дубиной или чем-то вроде этого; а теперь я собираюсь найти также и убийцу, и готов биться об заклад, что найду его!

Тетя Салли и Бенни вскочили бледные и испуганные, а дядя Сайльс повалился с кресла прямо на пол и простонал:

– О, боже мой, ты уже нашел его!

Глава Х

Эти ужасные слова нас шокировали. По крайней мере, с полминуты мы не могли пошевелить ни рукой, ни ногой. Потом мы пришли в себя, подняли старого Сайльса, усадили его в кресло, и Бенни стала его ласкать и целовать, чтобы как-нибудь успокоить, а бедная старая тетя Салли тоже пыталась его утешить; но бедняжки были так испуганы, что совсем потеряли голову и не знали, что делать. На Тома все это произвело самое ужасное впечатление; он был уничтожен сознанием, что подверг дядю Сайльса ужаснейшей опасности, даже погубил его, и что этого, может быть, никогда бы не случилось, если бы он не был так честолюбив и не гонялся так за славой, а оставил несчастный труп в покое, как сделали другие. Но скоро он оправился и сказал дяде Сайльсу:

– Дядя Сайль с, не надо говорить таких слов. Они и опасны, и в них нет ни капли правды.

Тетя Салли и Бенни были благодарны Тому за его слова и высказали ему это; но старик только печально и безнадежно качал головой, и слезы струились по его лицу.

– Нет, я сделал это. Бедный Юпитер! Я сделал, – повторил он.

Страшно было слушать, когда он говорил это. Потом он стал рассказывать все подробно. Это случилось в тот самый день, когда приехали мы с Томом перед солнечным закатом. Юпитер до такой степени раздражил его, что он просто обезумел от гнева и, схватив палку, изо всех сил ударил Юпитера по голове; Юпитер повалился на землю. Тогда он очень испугался и стал жалеть Юпитера; он стал возле него на колени, поднял его голову и умолял его сказать хотя бы, что он не умер. Скоро Юпитер пришел в себя, но когда он увидел, кто поддерживает его голову, он так страшно испугался, что вскочил с места, перепрыгнул через ограду и скрылся в лесу. Тут у дяди Сайльса явилась надежда, что Юпитер не очень сильно ранен.

– Но, увы! – продолжал он. – Только страх придал ему силы на некоторое время; вскоре он, вероятно, ослабел, упал где-нибудь в лесу и умер там, беспомощный!

Тут бедный старик начал плакать и сокрушаться. Он называл себя убийцей, говорил, что на нем лежит печать Каина, что он опозорил свою семью, и что, когда его преступление раскроют, его повесят.

– Нет, вы никакого преступления не совершали, – сказал Том. – Вы не убивали его. Один удар палкой не мог убить его. Он убит кем-нибудь другим.

– Нет! – повторял дядя Сайльс. – Я убил его, я – и никто другой. Кто другой имел что-нибудь против него? Кто другой мог иметь что-нибудь?

И он смотрел на нас, как будто надеясь, что мы упомянем кого-нибудь, кто чувствовал вражду к Юпитеру, но мы, конечно, молчали, не зная, что сказать. Он заметил это и снова поник головой; нельзя было смотреть без жалости на его печальное лицо. Вдруг у Тома мелькнула новая мысль, и он сказал:

– Постойте-ка! Кто-нибудь должен был зарыть его. Кто же?..

Он внезапно умолк. Я понял причину. Холодная дрожь пробежала у меня по телу, как только он произнес эти слова, потому что я вдруг припомнил, как дядя Сайльс бродил в ту ночь по двору с лопатой на плече. И я знал, что Бенни тоже видела его тогда, потому что она как-то в разговоре упоминала об этом. Внезапно прервав свою речь, Том переменил разговор, стал просить дядю Сайль са молчать обо всем и сказал, что мы тоже будем молчать. Том прибавил, что дядя Сайльс обязан молчать, что он не имеет права доносить на себя, и что, если он будет молчать, никто ничего не узнает, а если же дело выйдет наружу, и если с ним случится какое-нибудь несчастье, то все его семейство умрет от горя, и, следовательно, его признание не принесет никакой пользы, а только один вред. Наконец дядя Сайльс обещал молчать. У всех нас немного отлегло от сердца, и мы стали утешать старика. Мы говорили ему, что от него требуется только, чтобы он молчал, и не пройдет много времени, как все это дело будет забыто. Мы говорили, что никто не станет подозревать его, что даже и во сне это никому не приснится, потому что он такой добрый, такой ласковый человек и пользуется такой почтенной репутацией. Том добавил горячим, задушевным тоном:

– Только подумайте минуту, взвесьте все обстоятельства! Перед нами дядя Сайльс, который был здесь пастором, исполняя эту обязанность безвозмездно; все эти годы делал добро, как мог и как умел, тоже из своего кармана; всегда был всеми любим и уважаем; всегда был миролюбив, думал только об исполнении своих обязанностей и был самым последним человеком в этом округе, способным кого-нибудь тронуть хоть пальцем, и это все знают. Его подозревать? Но это так же невозможно, как…

– Именем закона, вы арестованы за убийство Юпитера Дунлапа! – раздался голос шерифа в дверях.

Это было ужасно. Тетя Салли и Бенни кинулись к дяде Сайльсу, крича и плача, обняли его, повисли у него на шее, и тетя Салли говорила, что не отдаст его, что они не смеют забирать его, а в дверях столпились негры и тоже плакали… Одним словом, я не мог больше выдержать; этого было достаточно, чтобы надорвать сердце всякому, и я ушел.

Его посадили в маленькую деревенскую тюрьму, куда мы все пошли проститься с ним. Том, который никогда не приходил в уныние, сказал мне:

– Гек, нам предстоит благородное и смелое дело – попытаться в какую-нибудь темную ночь освободить его; об этом все заговорят, и мы сделаемся знаменитыми.

Но как только он шепнул об этом дяде Сайльсу, тот разрушил его план, сказав, что не согласится бежать. Его долг, говорил он, принять наказание, которому подверг нет его закон, и он останется в тюрьме до самого конца. Это сильно разочаровало и огорчило Тома, но приходилось мириться с обстоятельствами.

Тем не менее, он считал своим долгом освободить дядю Сайльса. На прощание он посоветовал тете Салли не унывать, так как он намерен работать над этим делом дни и ночи и доказать невиновность дяди Сайльса. И тетя Салли с любовью слушала его, благодарила сквозь слезы и говорила, что надеется на него и знает, что он сделает все, что возможно. Тут она стала просить нас помогать Бенни в заботах о доме и детях, после чего мы простились, всплакнули еще раз и пошли обратно на ферму, а тетя Салли осталась в тюрьме, где она поселилась у жены тюремного сторожа и должна была прожить там целый месяц, до октября, когда назначен был разбор дела.

Глава XI

Тяжелый это был месяц для всех нас. Бедняжка Бенни крепилась, сколько могла, и мы с Томом старались поддерживать в доме веселое настроение, но вы легко можете догадаться, что эти старания не вели ни к чему. И в тюрьме дела шли не лучше. Мы каждый день навещали стариков, и на сердце у нас делалось еще тяжелее, потому что дядя очень мало спал и часто бредил во сне; вид у него был изнуренный и жалкий, ум его был сильно потрясен, и мы все боялись, что огорчения подорвут его здоровье и он умрет. Каждый раз, когда мы просили его смотреть веселее, он только покачивал головой и отвечал, что если бы мы знали, как тяжело носить в своей груди бремя человекоубийства, мы не просили бы его об этом. Том и все мы продолжали уверять его, что это вовсе не было убийством, а просто несчастным случаем, но слова наши не оказывали никакого действия; он все твердил, что это было убийство, и не хотел ничего слушать. И постепенно, когда приближалось время суда, он начинал даже поговаривать, что это было преднамеренное убийство. Ужасно было слушать его. Это желание усугублять свою вину делало его положение в пятьдесят раз ужаснее прежнего, и мы не знали, как утешить тетю Салли и Бенни.

Том Сойер между тем ломал голову, стараясь найти какие-нибудь средства для спасения дяди Сайльса. Он не спал целые ночи напролет и часто не давал спать мне, обсуждая вместе со мной все это дело, но нигде не видел спасения. Что касается меня, то я прямо сказал ему, что лучше бросить это дело, потому что оно совершенно безнадежно. Том, однако, не согласился со мной. Он не бросил дела, но все продолжал думать, строить планы и ломать себе голову.

Наконец в середине октября настал день разбора дела, и мы все явились в суд. Судебная зала, конечно, была переполнена публикой. Бедный, старый дядя Сайльс! Он был похож на мертвеца, со своими ввалившимися глазами, и был такой исхудалый, убитый горем. Бенни сидела возле него с одной стороны, а тетя Салли – с другой, обе, закрытые вуалями и терзаемые страхом мучительной неизвестности. А Том сидел рядом с нашим адвокатом, и, конечно, ничто не могло укрыться от его внимания. И адвокат, и судья позволяли ему делать замечания. Иногда он почти совершенно брал дело из рук адвоката и говорил за него, что было вовсе не лишне, потому что адвокат был порядочная мямля и не отличался находчивостью.

Свидетели принесли присягу, а затем прокурор поднялся с места и начал говорить. Он сказал такую ужасную речь против старика, что тот все время вздыхал и стонал, а Бенни и тетя Салли плакали. Он описал историю убийства таким образом, что мы были шокированы, – до такой степени она была не похожа на рассказ старика. Он говорил, что два человека видели, как дядя Сайльс убивал Юпитера Дунлапа, и что, замахнувшись на него дубиной, он кричал, что убьет его; те же свидетели видели, как он спрятал тело Юпитера в кустах, и подтверждают, что Юпитер был уже мертв. Затем прокурор говорил, что, когда стемнело, дядя Сайльс пришел и перенес тело Юпитера на табачное поле, и опять два человека видели, как он делал это. Потом он говорил, что ночью дядя Сайль с вышел из дома и закопал Юпитера, и опять один человек видел, как он делал это.

«Бедный старый дядя Сайльс! – подумал я. – Он не рассказал нам всего, думая, что никто его не видел, и не имел сил разбить сердце тети Салли и Бенни правдивым рассказом о своем преступлении». И он был прав; я сам решился бы солгать таким же образом, и так поступил бы каждый человек, имеющий хоть какое-нибудь чувство, лишь бы избавить этих бедняжек от лишнего горя и унижения, которое они терпели не за свою вину. Наш адвокат казался сильно обескураженным после речи прокурора; и Том был не в духе некоторое время, но крепился и не подавал вида, что он расстроен, однако меня-то он не обманул, я видел, что он расстроен. А публика – боже, как она тут волновалась! Когда обвинитель кончил речь, он сел на место и начал вызывать своих свидетелей. Сперва он вызвал тех, которые могли подтвердить, что между дядей Сайльсом и Юпитером существовали недружелюбные отношения; свидетели добавили к этому, что они слышали, как дядя Сайльс грозил Юпитеру, и что вражда между ними становилась все сильнее, так что все начинали об этом говорить, а покойный стал бояться за свою жизнь и говорил двум или трем из них, что дядя Сайльс непременно убьет его когда-нибудь. Том и наш адвокат задали им несколько вопросов, но это не привело ни к чему, – они упорно стояли на своем. Затем вызвали Лема Биба и он начал давать показания. Тут я вспомнил, как в тот вечер Лем Биб и Джим Лен шли по дороге и говорили о том, что хотели попросить собаку или еще что-то у Юпитера Дунлапа; а вслед за этим я вспомнил и ежевику, и фонарь, и Билля Уитерса с его братом Джо; вспомнил, как они, проходя мимо нас, говорили про негра, который тащил на спине мешок с хлебом, украденным у дяди Сайльса; и вспомнил, наконец, привидение, так напугавшее нас тогда, между тем как теперь это самое привидение сидело преспокойно здесь на почетном месте за перегородкой в качестве глухонемого иностранца и очень удобно расположилось в кресле, скрестив ноги, между тем как остальная публика столпилась позади и едва могла дышать в тесноте. Таким образом, мне ясно припомнились все события того дня, и я с грустью подумал, как тогда все казалось веселым и приятным, а теперь все стало таким мрачным и безотрадным.

Лем Биб под присягой заявил:

– Я шел по дороге в тот день, второго сентября, вместе с Джимом Леном; это было перед солнечным закатом. Вдруг мы услышали громкий разговор, похожий на ссору, который раздавался недалеко, из-за кустов орешника, росших вдоль изгороди; затем мы услышали, как один человек сказал: «Я уже говорил вам, что убью вас!» И мы тотчас узнали, что это голос обвиняемого. Потом мы увидели, как над орешником поднялась дубина и снова опустилась, сопровождаемая звуком тяжелого удара и болезненными стонами. Тогда мы осторожно приблизились к тому месту и увидели, что Юпитер Дунлап лежал на земле мертвый, а над ним стоял обвиняемый с дубиной в руках. После этого он перетащил труп в кусты и скрыл его там, а мы тихонько выбрались на дорогу и ушли.

Да, это было ужасно. Кровь леденела у слушателей, и пока свидетель говорил, в зале было так тихо, как будто она была совершенно пуста. Когда же он кончил, все перевели дыхание, по всей зале пронеслись вздохи; все смотрели друг на друга, как бы говоря: «Это ужасно! Чудовищно!»

Но тут произошло одно обстоятельство, поразившее меня. Все время, когда первые свидетели показывали, что между обвиняемым и убитым существовала вражда и что первый часто грозил последнему, – все это время Том внимательно следил за их показаниями и не пропускал случая уличить их во лжи. Но теперь, какая перемена! Сначала, когда Лем только что стал давать показания, ни одним словом не упоминая о том, что он говорил с Юпитером и просил у него собаку, Том по-прежнему внимательно слушал, и я видел, что он подвергнет Лема пытке перекрестного допроса; а затем, вероятно, придется и мне с Томом давать показания насчет того, какой разговор происходил между Лемом Бибом и Джимом Леном. Но тут вдруг с Томом произошла такая перемена, что я почувствовал холодную дрожь. Я сразу увидел, что он погрузился в самую мрачную задумчивость и что его мысли витают где-то далеко-далеко. Он не слушал того, что говорил Лем Биб, а когда свидетель закончил, Том все еще находился в той же мрачной задумчивости. Наш адвокат легонько подтолкнул его, и Том вздрогнул и сказал: