Текст книги "В ожидании Догго"

Автор книги: Марк Миллз

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Глава тринадцатая

На следующее утро я осознал, насколько меня угнетала история с дедом. Но вскоре встряхнулся, успокоился и почувствовал себя в ладах с миром.

Клара начинала день с медитации, своеобразной благодарной молитвы за драгоценный дар жизни и обещала отплатить за него своими поступками. Я тоже какое-то время этим занимался, и мы садились в позу лотоса в гостиной друг против друга. Но однажды Клара сказала, что нужно дышать через анус. После чего я уже не мог сохранять серьезное лицо, и меня отстранили от утреннего ритуала.

Теперь, когда я один, у меня получается лучше, даже несмотря на то, что вокруг, интересуясь происходящим, бегает Догго. Позволяю реальности просачиваться в сознание: я здоров, молод (по крайней мере, моложав), у меня хорошо оплачиваемая работа, и я живу в стране, где дорожат личной свободой. От этого мое положение существенно лучше, чем у миллионов людей на планете. Все неприятности в моей жизни либо неизбежны, либо я их сам себе создаю.

Никто не возникал из темноты, чтобы в приступе немотивированной ярости убить кого-нибудь из моих близких. Правда, месяц назад от меня с другим мужчиной сбежала девушка, но, если хотите знать правду, я обленился – и не только по отношению к Кларе, но и по отношению к себе. Полгода потворствовал своей депрессии, развившейся после срыва Толстого Трева, ныл и жаловался на свои неприятности. А ведь это была возможность, которую я с нетерпением ждал, – заняться своей книгой. Нехватка времени больше не могла служить отговоркой, и я выискивал другие. Все эти отговорки Клара могла швырнуть мне в лицо, но она терпеливо ждала, когда ко мне придет вдохновение, и мои пальцы запорхают над клавиатурой.

Следовало понять, что она теряет веру в меня. Клара нашла себе ангела-хранителя Камаэля, а затем зациклилась на Уэйне Килси. Надеюсь, они счастливы втроем. Я постепенно привыкал к мысли, что наши отношения окончательно прекратились.

Все отлично. Никто не умер, все живы и в добром здравии. Кроме деда – он хоть и жив, но болен. Но даже его медленное угасание надо принимать как должное. Мама не права: болезнь не следует винить. Разве можно винить то, что действует без злого умысла, а просто заложено подобно тикающей бомбе в нашем генетическом коде?

Какое имеет значение, правду ли сказал мне дед, и не солгала ли мне вчера вечером мать из своего гнездышка у бассейна в Марокко? Я живу, и этого достаточно. Не просто достаточно, это – чудо. Не в религиозном смысле слова. Верить я давно перестал. С религией явно не все в порядке. Я вот что имею в виду: если она ошибается по поводу того, откуда мы взялись, трудно поверить учению о том, куда мы денемся. Уверен в одном: я не хотел бы провести вечность в месте, населенном кроткими и смиренными.

Почувствовав, что слишком погружаюсь в тему, я сделал несколько вдохов и выдохнул через губы дудочкой.

Ах, Эди, думал я. Умная, интересная, красивая Эди. Что с того, что у нее связь с Тристаном? Кто я такой, чтобы судить ее? Чтобы судить их? Может, у Тристана ужасная жена, которая унижает его, как только он вечером переступает порог дома, корит за то, что он плохой отец, лишает чувства самоуважения. А как обстоят дела с дружком Эди, Дугласом? Я знаю, что он спортивный малый – всю зиму играет в регби, летом – в крикет. Два вечера в неделю тренируется, часто отсутствует дома по выходным. С таким партнером любая ощутит себя заброшенной, пренебрегаемой, недооцененной.

Может, Тристану суждено обрести счастье со второго захода с Эди, как мать обрела с Найджелом. Не мое дело выступать в роли судьи, тем более после того, как я запрыгнул в постель сестры своей недавней подружки.

Довольный тем, куда завела меня моя мини-медитация, я открыл глаза и обнаружил, что Догго сидит напротив меня. Протянул руку и погладил пса. Он наклонил голову, подставляя уши.

– Извини, Догго, что-то меня занесло.

По его большим влажным глазам я понял, что не сказал ничего такого, чего ему еще было неизвестно.

Каждое утро я брал в португальском кафе двойной макиато и выпивал, пока мы с Догго шли в Атлон-Гарденс, где пес сначала развлекался тем, что все вокруг нюхал, а затем в первый раз в день облегчал кишечник. После чего мы возвращались на Ледбрук-гроув, где я выбрасывал в урну рядом с остановкой автобуса пустой стакан из-под кофе и пакет с собачьими экскрементами. Мы отточили наше расписание до совершенства, и нам редко приходилось ждать автобуса более двух минут.

Сначала я не обратил внимания на окликнувшего меня человека. Голос доносился со стороны дома с муниципальными квартирами.

– Эй, вы, с собакой! Да, да, вы! Чем вы тут занимаетесь?

На меня таращился с балкона второго этажа крупный мужчина с обритой головой. Он был в пижаме и курил сигарету.

– Что?

– Вы здесь живете? – спросил он.

– Нет.

– А Квазимодо?

– Простите?

– Пес, с которым вы сюда таскаетесь.

– Нет.

– Так какого черта вы думаете, что вправе приводить его сюда гадить?

Я хотел ответить, что мы гуляем в общественном парке, но не успел.

– Вам было бы приятно, если бы я приходил с собакой к вашему дому и она бы гадила у вас под дверью?

– Я всегда собираю все в пакет, а потом выбрасываю.

– Да ну? Вот и я так буду. Дважды в день, как вы.

– Прошу прощения.

– Вы о чем?

– Прошу прощения, я больше не буду, если вам неприятно.

– Что?

Ему явно хотелось поругаться. Но я твердо решил: он не снимет меня с моего кармического облака. Мне на помощь пришла Клара в виде одного из своих любимых изречений. Я поднял руку к небу и воскликнул:

– Любовь и свет!

Мужчина как-то странно замер. Затем его рука, повторяя мой жест, тоже поднялась. Это был славный момент… но лишь до тех пор, пока рука не указала на меня и пальцы не сложились в кулак – все, кроме одного, который торчал в мою сторону.

– Я буду за тобой следить, извращенец!

Выслушав мой рассказ, Эди улыбнулась, но не более.

Всю неделю она выглядела подавленной, и я думал, что знаю причину. Последствия того, через что мы прошли, дизайнеры переносят тяжело. В тот момент, когда конкурс на рекламную кампанию выигран, наша работа успешно выполнена. Мы подсекли рыбу, но чистить ее, потрошить и готовить предстоит другим. В лучшем случае иногда будут интересоваться нашим мнением, как планировать, оформлять и реализовывать заказ. Но это слабое утешение после фанфар победы, которые звучат не долго и скоро утихают.

Я тоже чувствовал себя не в своей тарелке, и мы подолгу гоняли шары на бильярде. Он являлся связующим звеном, какое сплачивает весь дизайнерский отдел. Коллеги-конкуренты, играя во время работы, испытывают друг к другу доброе соперничество. Призовые места неизменно занимали Миган и Сет. За ними шли Эрик и Джош из художественного отдела, чье мастерство графики завоевало им почетное членство в творческом клубе. Далее следовали Клайв и Коннор, и мы с Эди в самом низу турнирной таблицы. Еще не освоившаяся с игрой, Эди выходила из себя из-за того, что тянула нас назад. Но по тому, как она тренировалась в обеденные часы, я понимал, что это скоро закончится. Однажды Эди призналась, что нашла неподалеку от дома паб с бильярдом, где могла оттачивать мастерство с Дугласом, когда тот был свободен.

Упорство Эди граничило с одержимостью, и она стала уязвимой для насмешек Миган. Та большая мастерица ехидничать. Пытается замаскировать выпады добродушным подшучиванием, но в нем нельзя не ощутить скрытой занозы враждебности. Так же с ее улыбкой: лицо все светится, но что-то тревожит – глаза никогда не улыбаются. Я не сомневаюсь, мы ей ненавистны, и настрой Миган не скоро изменится. Мы не оспаривали ее влияния на разношерстную компанию довольно бездарных молодых людей, но сами не подыгрывали идиотской роли всеобщей наседки, чем неизбежно ставили под сомнение авторитет Миган. Представляю, как это ей не нравилось.

Если я замечал, как оживлялся Сет в присутствии Эди, то Миган тем более. У нее с глазами все в порядке. Я мирился с Сетом отчасти потому, что ему приходится целый день сидеть в одном кабинете с Миган, но главным образом из-за его доброго отношения к Догго. Он разговаривал с псом, как с человеком: «Догго, ты не представляешь, что приключилось со мной в выходные». Я подозревал, что таким способом он пытался рассказать о себе Эди, намекнуть, в чем цель его поступков. «Знаешь, Догго, вчера вечером я был с друзьями на концерте Леди Гаги на…»

Про Клайва и Коннора я решил, что они чудаки и от них лучше держаться подальше. Это было не трудно, поскольку они сторонились остальных и сидели за закрытой дверью, включив погромче музыку, чтобы заглушить свою постоянную ругань. Даже играя в бильярд, Клайв и Коннор переругивались, словно крикливые торговки рыбой на базаре.

– Да не тем! Я его туда специально поставил, чтобы прикрыть лузу.

– Пытался поставить, да шиш что вышло, английская раззява!

– Сам ты такой, вонючий ирландский придурок, не умеешь бить, не берись.

И так далее. До отвращения. Патрик предполагал: парочка влюблена друг в друга, но парни не готовы признаться, что голубые. Хотя самому Патрику на это потребовалось почти тридцать лет, поэтому мысль о подавляемой гомосексуальности занимала в его голове больше места, чем следует.

Урвав рекламную кампанию на лосьон «Со свистом!», Патрик осыпал нас подарками и благодарностями. Однажды мы с Эди ушли с работы с винтажными бутылками шампанского «Дом Периньон», а Догго – в новом, с иголочки кожаном ошейнике, на котором был подвешен серебряный диск с выгравированным именем и номером моего мобильного телефона. Медальон вызвал споры: почему Догго? Хотя я сомневался, что пес когда-нибудь получит другое имя.

Я поискал Догго, но на диване его не оказалось. Скорее всего он с Анной, милой девчушкой, заменившей Эди за столом секретарши. Она очень баловала его.

В ящике моей электронной почты появилось письмо. Я посмотрел, от кого оно, и замер – письмо пришло от Клары. Быстро произвел подсчеты: в Новой Зеландии сейчас девять вечера. Покосился на часы – до совещания у Тристана оставалось двадцать минут. Может, открыть письмо позднее? Но тогда Клара, возможно, уйдет из Сети. Я открыл почту:

«Теперь я готова к разговору х».

Я не сводил с ее слов глаз. Это все, на что она расщедрилась после всего, через что заставила меня пройти? Шутка? Несколько слов плюс один поцелуй? Понимал, что надо несколько минут посидеть, остыть, но…

«Потрясающе! Я тоже почти готов. Только дай мне лет десять».

В ожидании ответа я смотрел на Эди. Она перехватила мой взгляд и спросила:

– Что там такое?

– Ничего.

«Тебе обидно, я понимаю».

Раньше мне обидно не было, а теперь стало. В голову лезла непрошеная картина: Клара в гостиной стильного дома Уэйна Килси, он ее оглаживает, рядом бокал белого совиньона, и она, стуча пальцами по клавишам, несколькими ленивыми словами заканчивает целую главу своей жизни. Ни намека на извинения.

«Если всеобъемлющее чувство облегчения оттого, что мне больше не надо иметь дел со всякой чушью твоего самовлюбленного Нового века, можно назвать обидой, то да – я уязвлен и испытываю все муки ада».

Вряд ли в настроении утренней медитации на тему «живи и давай жить другим» мне приходили подобные мысли.

«Это подтверждает, что я поступила правильно».

«Смешно. Разве случалось, чтобы ты поступала неправильно?»

Я ждал ответа и, не дождавшись, начал сочинять следующее письмо.

– Что с вами?

Я поднял голову.

– Ничего.

– Вы что-то бормочете.

– Не имею такой привычки.

– Если будете продолжать так сильно лупить по клавишам, то расшибете клавиатуру.

Сдавшись, я показал ей переписку. Эди читала из-за моего плеча, положив ладони на спинку стула.

– Ох-ох, – проговорила она, закончив. – Совсем не слышно свадебных колоколов.

– И чья вина? Моя? Ее?

– Разве это имеет значение? Вы были грубы, а она холодна, как глина.

– В ней говорит дочь горшечницы.

Эди улыбнулась и вернулась к своему столу.

– Она хочет с вами встретиться.

– Кто?

– Горшечница.

– Думаете?

– Да. Только ума не приложу зачем.

В кабинет ворвался Догго с письмом в зубах. В последнее время он осмелел и свободно разгуливал по всему агентству. Сначала я решил, что письмо пес стянул у кого-то со стола. Но вслед за Догго на пороге появилась Анна.

– Получилось! А я всего-то и сказала: «Отнеси это Дэну».

Я удивился и был тронут:

– Он знает мое имя!

– Он знает, где лежат собачьи шоколадки, – заметила Эди.

– Ничего подобного! – возмутилась секретарша. – Мое имя он тоже знает. Проверьте!

Она отошла к дивану, и когда я произнес «Анна», Догго повернул к ней голову.

– Вот видите? Очень умный пес.

– Только прежде скрывал свой талант.

Догго по-прежнему держал письмо в зубах. Я выдал ему собачью шоколадку, затем повалил на пол.

– Ты моя умница, мой маленький Эйнштейн!

Мы немного повозились, он порычал, но по-доброму: мол, это я так, показать, что мне сейчас хорошо.

Дети Ральфа закончили семестр, и он повез их на каникулы на Мальорку, а держать оборону в агентстве оставил Тристана. Неглупый малый, но понятия не имел, как действует на окружающих. Неужели не слышал шушуканья в рядах подчиненных? По мнению некоторых, уж слишком распустил крылья, поспешив занять освобожденное Ральфом место. В нем появилась чванливость с налетом вкрадчивой льстивости. Когда мы с Эди вошли в его кабинет, он, изображая значимость, даже положил ноги на стол и читал какой-то документ.

– Нет покоя нечестивым. Вот, только что пришло.

Тристан подвинул нам бумаги через стол. Это оказалось описание продукта – долго несмываемой краски для волос.

– Умри, но не сейчас. Краски хватит надолго, – отшутился я.

– А что, неплохо, – встрепенулся Тристан. – Очень даже неплохо.

Своим замечанием он только показал, как мало разбирается в нашем деле. Во-первых, если речь идет о волосах, то «красители» больше не в моде – предполагают слишком грубое, химическое воздействие. Окрашивают ткань, а волосам меняют цвет. А во вторых, клиенту не понравится, если мы станем вызывать у потенциального покупателя ассоциации с худшим из фильмов «бондианы».

Когда я все это сказал, Тристан посмотрел на меня с обиженным видом.

– Это мой любимый фильм о Джеймсе Бонде.

– Правда?

Такого просто не могло быть. В фильме подвизалась Мадонна, не говоря уж об абсурдной путанице линий: прекрасно сложенный красавец Тоби Стивенс, то есть его герой Густав Грейвс, оказывается генетически измененным северокорейским злодеем из пролога.

– Нет, конечно, – согласился Тристан. – «Лицензия на убийство».

В моем рейтинге «бондианы» «Лицензия на убийство» стоит еще ниже, чем «Умри, но не сейчас». В этом, последнем, Бонд хотя бы делает то, что умеет лучше всего: спасает мир от очередного высокопоставленного психа. А в «Лицензии на убийство» Тимоти Далтон срывается с катушек и носится по Флориде, чтобы отомстить латиноамериканскому наркобарону.

– Похоже на плохое кино со Сталлоне, только с большим бюджетом.

– Не скажите, – вступилась за начальника Эди. – Там прекрасный пролог.

Она была права и явно знала ленты «бондианы».

– А ваш какой любимый фильм? – обратился я к ней, рассчитывая получить в ответ что-нибудь с Коннери: «Голдфингер» или «Из России с любовью».

– «Казино Рояль».

Хороший выбор. Первый выход Дэниела Крэйга в качестве агента 007 и до сих пор его лучшая роль. Мы с Эди наперебой цитировали фразы из сцены в поезде, где Бонд знакомится с Уэспер Линд, когда Тристан раздраженно прервал спор и отпустил нас. Но меня попросил на минуту задержаться.

Тристан хотел поговорить об обеде, которым я собирался угостить его на прошлой неделе, но тогда он отказался, поскольку в то самое время, вероятно, трахал Эди в каком-нибудь маленьком отельчике неподалеку от вокзала «Виктория». Мы наметили обед на следующий вторник. Но это не все, чего он от меня хотел. Ему требовался совет. Я слышал от Эди, что Тристан пишет на стороне книгу. Она, однако, не сказала, что эта работа, как сообщил мне теперь автор, «перевернет практику менеджмента с ног на голову». Но еще сильнее заинтересовало ее замечание, что Тристана воодушевило на труд учение Монтеня.

– Монтеня?

– Французского философа.

Я знаю, кто такой Монтень. В университете меня заставляли читать его «Опыты» – они мне понравились. Но у меня нет ни малейших сомнений, что философу нечего было сказать по поводу управленческих капиталистических структур хотя бы потому, что он жил в докапиталистическом шестнадцатом веке.

– Такой книге требуется завлекаловка, УТП,[5]5
  Уникальное торговое предложение.


[Закрыть] и я остановился на Монтене.

– Почему?

– Он скептик, а многие из моих теорий… – Тристан подыскивал слово.

– Скептические?

– Сейчас, сейчас… Только не надо хохмить.

Сказать «теории» было явным преувеличением. Насколько я понимаю, у него имелась всего одна: пресытившийся управленец порождает инерцию и застой системы, поскольку для того, чтобы содержать в порядке то, чем руководишь, необходимо сомневаться и отметать ненужное. Какой от сотрудника толк, если он соглашается со всем, что попадает к нему на стол? Работа теряет смысл, и его можно прогнать, сэкономив деньги на зарплате.

Интересная мысль, даже если она подозрительно напоминает закон Паркинсона. И еще: она базируется на основополагающем предположении, что любая идея хороша и должна беспрепятственно достигать самого верха управленческой структуры. Я же считаю, что на организационных ступенях успешно отметается вся муть, способная поставить бизнес на колени. Но Тристану я ничего не сказал. Чтобы выстроить свои гипотезы, разумеется, запасся аргументами и тщательно отобрал примеры.

– Как будет лучше: контрменеджмент или антименеджмент?

– Простите?

– Для заглавия.

Я задумался.

– Анти-, пожалуй, резковато. Контрменеджмент предполагает позитивный процесс… как если бы на дереве отсекались засохшие ветви.

– Для обложки мне потребуется подзаголовок – ключевая фраза. Что-нибудь вроде: «Контрменеджмент: Как… и далее б…» Ну, вы понимаете.

Еще как понимал: «Контрменеджмент: Как нажить состояние, впаяв лживую теорию легковерным бизнесменам». Мне не очень хотелось помогать ему, но и ответить «нет» я не мог.

– Хорошо бы прочитать отрывок из книги, чтобы лучше понять, что вы предлагаете.

Тристан протянул мне только что законченную главу. Она называлась: «Кто не за столом, тот в меню». К его чести надо было признать: это звучало так, как мог бы сказать Монтень.

Глава четырнадцатая

Я получил приглашение от Эди вечером в четверг, когда уходил с работы, чтобы встретиться с Толстым Тревом. Я не говорил ей, что мы видимся. Чувствовал, что она опасается – вероятно, боится, что когда он придет в себя, я могу уйти снова работать в команде с ним.

В тот уик-энд Эди позвали на свадьбу подружки детства в Хинли, а Дуглас уехал в Шропшир играть в крикет.

– Понимаю, надо было предупредить заранее. У вас уже, наверное, что-нибудь намечено.

– Хотите, чтобы я стал вашим «плюс один»?

– Скорее уж «плюс два», хотя Догго может не ходить на церемонию.

Эди сказала, что ее родители присмотрят за ним. Планировалось, что мы проведем у них вечер субботы.

– Вас обоих хотят видеть.

– Вы им и о Догго сообщили?

– Конечно, – кивнула она. – Я же не только с вами соседствую в кабинете.

Я солгал, что свободен в выходные. Джей разозлится на меня, но я не собирался упускать шанс провести выходные за́ городом с Эди. Кроме того, Джей и так на меня сердит – утверждает, будто из-за меня от него ушла Лили. Это случилось несколько дней назад: громкий скандал, как это у них водилось, без всякого повода, за которым на сей раз не последовало сопровождаемого потоком слез примирения. Лили швырнула бокал с вином в телевизор с плоским экраном, собрала чемодан, взяла такси и уехала к сестре. Заявила, что между ними все кончено, что, конечно, неправда, но Джей убежден, что в их разрыве виноваты мы с Кларой – мол, катализатором послужило то, что разошлись мы. Я бывал свидетелем чего-то подобного. Эффект домино: разрушаются отношения одних и тут же начинают ломаться у других, словно исчезают некие табу, и все летит кувырком. Я не считал себя виноватым, и думаю, Джей на это не рассчитывал. Просто хотел в субботний вечер побыть в своей компании.

Идея эта окрыляет. Я вот о чем: кому в здравом уме придет мысль выбрать аэропорт «Хитроу» в качестве места, где провести бурный вечер? Разумеется, тому, кто много летает и знает, что отели аэропортов забиты иногородними стюардессами, ожидающими продолжения рейса. «Только не зови их стюардессами, – поучал он. – Они этого не любят. Говорят, что они бортпроводницы». Девушки слишком устают, чтобы тащиться в центр города, но хорошо провести время не возражают. «Прикинь: парковка бесплатная, за номер уплачено».

Я рассмеялся и согласился, хотя искал предлог, чтобы отказаться. Теперь предлог нашелся.

Толстый Трев, или все, что от него осталось, открыл дверь квартиры в черной облегающей майке и с протеиновым коктейлем в руке. Он был почти неузнаваем. Не помогало идентификации и то, что Трев сбрил свою кустистую бороду (возможно, потому, что у него открылась линия подбородка, которую он мог демонстрировать миру).

– Господи помилуй, Трев, где твоя другая половина?

Я рассчитывал, что он рассмеется или по крайней мере улыбнется, но получил лишь крепкое рукопожатие.

– Это все благодаря ИТВИ.

– ИТВИ?

– Интервальному тренингу высокой интенсивности.

– Ах да, конечно.

– Заходи.

Переступая за ним порог, я мысленно вычеркнул из списка забавных тем для разговора исполняющих балетный номер бегемотов.

Квартира почти полностью лишилась мебели, а посредине гостиной появился гребной тренажер. Трев держался дружески, посочувствовал моей размолвке с Кларой, благодарил, что я набрался мужества рассказать ему о новой работе, хотя оказалось, что слухи об этом до него уже долетели.

– Мне по барабану, – успокоил он, подавая мне чашку зеленого чая. – Абсолютно по барабану.

Ресторан не славился своей кухней, но был единственным местом поблизости от дома Трева, куда пускали с собаками и где подавали вегетарианскую еду. Трев с самого начала решил, что мы пойдем именно туда. Мучное и молочное он исключил из своего рациона, но спиртное по-прежнему значилось в его меню. Но только после того, как я, совершив ошибку, заказал вторую порцию джина, Трев решил составить мне компанию и перейти от воды «Сан Пеллегрино» к чему-нибудь более крепкому.

Мы беспрестанно говорили о нем: как он изменился, как много узнал о себе, насколько вырос как личность в то время, как тело его все больше ужималось. От подобных бесед у меня внутри начинают трезвонить тревожные звоночки. Теперь же, после ухода Клары, они звучали громче – я успел отвыкнуть постоянно выслушивать истории о самосовершенствовании. Но все-таки нашел в себе силы говорить:

– Очень интересно, Трев… Я не смотрел на это под таким углом… Ты совершенно прав: как можно любить других, если не любишь самого себя?

Но правда состоит в том, что до меня никогда не доходило, что это за штука – любовь к себе. Люди, которых я сильнее всего уважаю, отличаются удивительно низким самомнением и обостренным пониманием собственной глупости и погрешимости. Ничего из этого я Треву не сказал, но он что-то почувствовал то ли по моему тону, то ли по выражению лица.

– Циник ты хренов, Дэн.

– Ничего подобного.

– И всегда таким был.

– Сам-то тоже отличался на этом фронте.

– И смотри, где очутился. Следи за тем, куда катишься.

– Спасибо за предостережение, Трев, но со мной все в порядке.

– Хорошо, если так. Надеюсь, у тебя хватит духу измениться.

– Как ты?

Трев поднял бокал и с сумасшедшим блеском в глазах придвинулся ко мне.

– Лосьон для рта, Дэн. Этот чертов лосьон тебя держит.

– Ошибаешься. Еще краска для волос и предполагаемая реклама на телевидении страшного французского хэчбэка.

– Смейся, только не забывай, сколько мути выливаешь на людей. Неужели тебе хочется заниматься подобным всю оставшуюся жизнь?

Трев разошелся не на шутку – клеймил индустрию, а меня обозвал ее прислужником, утешающим себя несбыточной мечтой, что когда-нибудь напишу роман. Я глядел на него и думал, что мне не очень нравится этот новый, жующий лебеду, приросший к тренажерам Трев. И чувствовал, что вот-вот начну отвечать на его выпады. Не получилось: только собрался, как на полу зашевелился Догго, и я почувствовал, как к ноге прижимается его теплое тельце. Это было на него не похоже – пес не щедр на подобные представления? – и как только я ощутил его присутствие, мой зарождающийся гнев угас.

Я сидел и проглатывал все, что говорилось, – не простое дело, когда несут откровенную чушь. Но еще больнее понимать, что в основе этой чуши лежит горькая правда обо мне самом.