Текст книги "Дикий сад"

Автор книги: Марк Миллз

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

На всех сделанных на Борнео снимках он неизменно представал в белом костюме с черным галстуком и, даже позируя с ружьем над убитым животным, выглядел фигурой слегка комичной. Супруга возвышалась над ним по меньшей мере на полголовы, а неизменная парасоль только подчеркивала разницу в росте. Стоя перед бунгало, удивительно напоминающим современные, они походили скорее на двух участников сделки по купле-продаже, чем на мужа и жену.

Несколько снимков показались Адаму совершенно бессмысленными, как будто кто-то фотографировал кроны деревьев, лежа на земле. Присмотревшись, он разглядел свисающие с веток фигуры. На земле орангутанги выглядели существами весьма грозными. Даже мертвые они производили куда более внушительное впечатление, чем отец синьоры Доччи и уж тем более толпящиеся вокруг, ухмыляющиеся аборигены. Одного огромного самца – косматого, широкоплечего, грудь колесом – специально для съемки привязали за запястья к перилам веранды. Морду великана оживляла выбитая челюсть. Со стороны казалось, что несчастный примат ухмыляется своим мучителям.

Последняя фотография произвела не самое приятное впечатление. Адам торопливо пролистал остальные страницы, закрыл альбом и уже собирался вернуть его на место, но решил иначе и достал из ящика другие. Почему бы и не просмотреть, если уж предоставился такой шанс. Марии видно не было, а синьора Доччи наверняка еще спала после тяжелого дня.

Всего альбомов было четыре, и каждый охватывал двух– или трехлетний период от конца 1890-х до начала 1920-х. Все удостоверяли особое, привилегированное положение, которым семья Доччи пользовалась, к полному своему удовольствию. Скачки, дорогие машины, эксклюзивные отели. Пешие прогулки в Альпах, венецианские гондолы, верблюды и пирамиды…

Адам пролистал альбомы дважды. Во второй раз он положил их в хронологическом порядке и просмотрел внимательнее, обращая внимание прежде всего на синьору Доччи, прослеживая ее путь от неловкой девочки-подростка до элегантной молодой женщины, жены и, наконец, матери. Нашел он и фотографии Эмилио, опровергавшие его частную теорию о том, что первенец в семье обычно уступает в росте младшим братьям. Эмилио с самого рождения отличался худобой и длинными руками и ногами. Внешне он больше походил на мать, от которой унаследовал большие глаза и широкие, высокие скулы. Эти черты в сочетании с вытянутой шеей придавали ему выражение несколько растерянное. Адаму он напомнил то ли какое-то животное, то ли птицу. Маурицио и комплекцией, и лицом пошел в отца – широкоплечий, с тяжелой челюстью, аккуратными чертами. Всматриваясь в Катерину, тогда еще девочку, Адам старался отыскать в ней сходство с Антонеллой, но нашел немногое: густые и прямые волосы да намек на дерзкую усмешку в уголке рта.

Самой последней фотографией был студийный портрет семьи, сделанный в 1921 году в Мадриде. Женщины сидели на продавленном диване; возраст выдавали и первые, пока еще мягкие морщинки на лице синьоры Доччи. Слева от нее сидела Катерина – с типичным для тринадцати– или четырнадцатилетнего подростка хмурым, недовольным выражением. Впрочем, причиной его могла быть и короткая стрижка, которая совсем ей не шла. Мужчины стояли сзади: Бенедетто, глава семьи, по-хозяйски сжимал спинку дивана, сыновья – слева и справа от него. Лоб Маурицио портила угревая сыпь. Эмилио уже начал лысеть.

Чем дольше Адам смотрел на фотографию, тем больше она его волновала, вызывая какое-то неясное, неуловимое ощущение сродни беспокойству. В конце концов он вынул карточку из уголков, убрал на место альбомы, запер ящик и отправился в кабинет.

Он все еще всматривался в снимок, когда появилась синьора Доччи. Она вошла с террасы, и Адам, услышав приближающийся стук ее новой трости, успел сунуть фотографию под справочник и пододвинул лежавшую рядом книгу.

– Доброе утро.

– Доброе утро.

– Выспались?

– Да, – соврал он.

– Это мой разговор, должно быть, нагнал на вас сон.

Адам улыбнулся:

– Нет, я слушал вас с большим удовольствием. Правда.

Ее прогулочные туфли немного запылились; в руке она держала бутылку вина.

– Вы выходили? – спросил он.

– Да, прогулялась немного. Было приятно.

– Что?

– Они так удивились – я снова на ногах. Все обрадовались. Хотя, может быть, и притворялись.

– Уверен, что нет.

– Уверены в чем? Что не обрадовались или что не притворялись?

Он улыбнулся.

Синьора Доччи поставила бутылку на стол.

– К ланчу у Антонеллы. Надеюсь, не забыли?

– Нет.

– Вино из подвала. Хорошее. И не беспокойтесь – не наше.

Войдя в сад через проход в живой изгороди, Адам стащил галстук. Спустившись к основанию амфитеатра, снял пиджак. Открыл блокнот, достал фотографию. И, словно рассчитывая на ее помощь, посмотрел на статую Флоры.

Глупо, конечно, взывать к каменному изваянию, но он принес фотографию не просто так. Причина была, и отрицать это не имело смысла. Что-то в этом саду заставляло его смотреть на мир по-другому. И даже вести себя по-другому. Адам чувствовал это и сейчас, некую пробуждающуюся в нем энергию – не злость, не желание противопоставить себя кому-то, но что-то иное, хотя и близкое. Что бы это ни было, именно оно толкнуло его произнести ту тираду насчет братоубийства. Он знал это точно, как знал и то, что увидел тогда в глазах Маурицио холодный отблеск страха, вины.

Через десять минут на каменной скамье валялись два окурка. И снимок как будто насмехался над ним. Он порывисто вскочил и стал спускаться по тропинке, что вела через лес, мимо поляны Адониса.

Легкий ветер пробежал по листьям над головой. Первый ветерок за почти целую неделю. Благословенная тень отступила назад, и Адам шагнул на полянку, в центре которой стояла статуя.

Венера замерла, склонившись над мертвым возлюбленным, протянув к нему левую руку. Адонис лежал на спине – раскинувшись, с закрытыми глазами и распахнутым ртом, словно вместе с последним дыханием с губ его сорвался ужасный крик. В руке он все еще сжимал лук, то самое оружие, что не смогло защитить его от дикого кабана. В документах отца синьоры Доччи упоминался лишь некий зверь, а вот сам Овидий в «Метаморфозах» был точнее и указывал на то, что Адониса порвал насмерть дикий кабан.

Адам был доволен, что, по крайней мере, добрался до первоисточника. Может быть, если просмотреть все повнимательнее, удастся найти некую символическую связь с семьей Доччи. Ведь кабан значился и на их гербе.

Какой-то шум вынудил его отвлечься от статуи. Ветерок снова пронесся по кронам деревьев, набирая силу, крепчая. Верхушки закачались, будто пьяные любовники на танцполе, закивали в унисон, а ветер сорвался вниз, к земле, прижал выжженную солнцем траву и теплой рукой взъерошил Адаму волосы.

Он снова ощутил беспокойство, но теперь достаточно сильное, такое, что погнало его с опушки. Вернувшись к тропинке, он оглянулся через плечо, наполовину ожидая увидеть рядом с каменными Венерой и Адонисом кого-то еще. Но нет, они так и остались вдвоем.

Необходимые указания Антонелла дала накануне. Пройти по тропинке в самом низу мемориального сада, свернуть на юг, пересечь оливковую рощу и подняться к ее дому.

Тропинку Адам отыскал без труда, но прежде, чем спуститься, он, следуя невнятному импульсу, вернулся к храму Эхо и еще раз посмотрел на сад снизу вверх. Растянувшись по пологому склону, лужайка подходила к гроту с замершими на страже кипарисами. Дальше склон резко уходил вверх, к амфитеатру – Флоре в ее перламутровой раковине и нависавшей над ней триумфальной арке.

Ветер уже набрал силу, и теперь по дну долины как будто катил плотный невидимый поток. Адам повернулся ему навстречу, и поток промчался мимо, к деревьям. К глазам подступили слезы. Он несколько раз моргнул.

И тут его осенило.

Грегор Мендель.

Имя, знакомое со школьных дней. Уроки биологии. Генетика.

Адам снова достал из блокнота семейную фотографию Доччи. Взгляд забегал – от отца к матери, потом поочередно к каждому из детей.

Все трое – Эмилио, Маурицио и Катерина – унаследовали от родителей глубокие, темные глаза, но, даже если бы этого не случилось, если бы кто-то родился с голубыми глазами, Мендель не стал бы бить тревогу и объяснил такое явление тем, что оба родителя носили рецессивный ген голубых глаз, который и проявился у ребенка. Да, вероятность того, что отпрыск унаследует темные глаза, была бы выше, но и вероятность получить голубые не исключалась. Невозможно было бы другое: чтобы у двух голубоглазых родителей, несущих двойную дозу рецессивного гена, родился темноглазый ребенок.

Если он не ошибся, то же самое правило должно действовать и в отношении другого физического тренда: мочки уха. Несросшаяся мочка означает доминантный ген. Следовательно, у родителей с рецессивными генами, то есть сросшимися мочками, не может быть ребенка с несросшейся мочкой уха. Можно, конечно, посмеяться, но это так.

Адам еще раз посмотрел на фотографию.

Ошибки быть не могло. Из всей семьи несросшаяся мочка была только у одного Эмилио. Ничего страшного. Это даже не бросалось в глаза. Но давало основания подозревать, что Эмилио не был сыном одного из родителей.

Определить точнее было не так уж трудно.

Физическое сходство между Эмилио и синьорой Доччи сомнений не вызывало, подтверждая таким образом факт ее материнства. Из чего следовал вывод о том, что Эмилио не был сыном своего отца, точнее, того мужчины, что стоял слева от него в почти пародийной позе патриархального главы семейства.

Адам еще не успел сформулировать следующий, логично вытекающий из сделанного вывода вопрос, как на него пришел ответ. Может быть, ответ этот давно лежал в каком-то уголке, невостребованный. Может быть, он получил его накануне вечером, в разговоре с синьорой Доччи, но не сумел прочитать сразу.

Застывшее в больших глазах и длинной шее Эмилио выражение легкой настороженности еще раньше отозвалось ноткой узнавания, но тогда Адам ошибся, приписав ему сходство с каким-то животным или птицей. Да, он уже встречал такое выражение, видел его на фотографии, висевшей в одном из кабинетов Кембриджа. Фотографии гребной команды колледжа Иисуса, восьми долговязых молодых людей, крепко, как пики, сжимавших весла. «Не подумайте лишнего, – усмехнулся профессор Леонард, заметив его интерес к снимку. – Не уверен, что мы выиграли хотя бы один заезд. Точнее, я знаю, что мы не выиграли ни одного».

Глава 17

К ланчу Адам опоздал. Впрочем, это было не важно, потому что другие гости опоздали тоже, да и сама Антонелла изрядно отстала от собственного графика подготовки. Когда Адам подошел к дому, она с растерянным видом бродила между вызывающих жалость грядок. В мятой футболке, шортах и босиком. Великолепная. И сердитая.

– Кто-то ворует мои томаты.

Маленькие, сморщенные, помидоры вызывали жалость, и представить, что кто-то мог соблазниться ими, было нелегко.

– Простите их. Бедняги, должно быть, совсем отчаялись.

Нахмуренный лоб разгладился, брови разошлись, черты смягчились… Антонелла улыбнулась и рассмеялась.

Дом представлял собой узкое строение, окружавшее с трех сторон вымощенный кирпичами открытый дворик. Два расположенных друг против друга крыла соединялись хозяйственной пристройкой, на высоких воротах которой красовался резной герб семьи Доччи – стоящий на задних лапах кабан. Штукатурка местами отвалилась, обнажив каменную кладку. Внешняя лестница вела в жилые комнаты на втором этаже.

– А что на первом?

– Там держат домашний скот. Правда, не сейчас.

Мебели в комнатах почти не было, да им это и не требовалось. Полы и потолки, двери и стены сами по себе служили достаточным украшением – все старинное, все ручной работы. В спальне Адам увидел только железную кровать, комод и пару картин на стенах. Ничего лишнего. Взгляд задержался только у неубранной постели с брошенной ночной сорочкой.

На плите жарилась ветчина. Кухня, судя по всему, была самой большой комнатой в доме; открытые балки потемнели от возраста и дыма, большой стол мог, похоже, выдержать любое нашествие. Впрочем, принимать гостей в кухне Антонелла не планировала – погода позволяла устроиться под открытым небом. И вот тут она рассчитывала на Адама.

Ему поручалось натянуть во дворе тент. Все необходимое, включая стулья и подмостки, следовало взять в амбаре.

После того как возведенное строение заслужило похвальный отзыв и Адам разложил на столе салфетки и нашел подушечки для половины стульев, Антонелла наградила его стаканом вина, которое он же и принес. Придирчиво изучив этикетку, она одобрительно кивнула.

– А я почему-то думала, что ты студент.

– Это из запасов твоей бабушки.

– Тогда за бабушку. – Антонелла подняла стакан.

– За бабушку. Пусть живет до ста лет.

– Насчет этого не волнуйся – доживет. Маурицио, например, нисколько в этом не сомневается.

– Маурицио?

Она лишь загадочно улыбнулась.

– Что?

– Мне кажется, он немного нервничает. Никто не знает, что у нее в голове и как она поступит теперь, так сказать, вернувшись к жизни. Маурицио уже давно ждет, когда вилла перейдет к нему. Раньше он думал, что это случится не раньше, чем бабушка умрет.

– Надеюсь, меня он не винит.

– Тебя?

Адам в нескольких словах рассказал о встрече с Маурицио, озабоченным состоянием здоровья синьоры. Упомянул он и о том, что почувствовал с его стороны некоторую враждебность. А вот о том, что не остался в долгу, промолчал. Больше всего Антонеллу удивило то, что Мария сообщила Маурицио о визите доктора.

– Вообще-то Мария его недолюбливает.

– Есть и другое объяснение: она искренне заботится о синьоре.

– Может быть.

– Синьора сама роет себе могилу.

– Если так, остановить ее некому.

– Звучит как-то уж очень фаталистически.

Он хотел легонько уколоть ее. Получилось. Она посмотрела на него в упор – тяжело, с прищуром.

– Я люблю бабушку, но я также хорошо ее знаю.

Назревавший конфликт предупредил звук подъехавшего автомобиля. Машина, в которую каким-то чудом втиснулось три пары, вкатилась во двор в облаке белой пыли. Еще через минуту двор заполнили громкие голоса, звон посуды и смех.

Шум нисколько не стих и через два часа. Приглушить его не могли ни еда, ни вино – и то и другое появлялось и исчезало без следа. В паузе между переменами блюд они даже сыграли в хупс. Игру Антонелле подарил Эдоардо. Шутки, которыми они при этом обменялись, никто из посторонних не понял, а объяснить их брат и сестра отказались.

Смуглый и черноволосый, как Антонелла, Эдоардо был на год с небольшим младше сестры. Большой, энергичный, шумный, остроумный. Каждый, кто оказывался рядом, рисковал попасть под обаяние этого жизнерадостного весельчака. Похоже, чары Эдоардо не действовали только на одного человека: его подружку по имени Грация, тоже студентку юридического факультета. Она же оказалась единственной из всех присутствующих, кто не говорил по-английски. Впрочем, последнее обстоятельство отнюдь не мешало ей пытаться говорить на нем, причем с той же головокружительной скоростью, что и на итальянском. Результатом было некое вавилонское смешение слов, преимущественно французских. Каждый раз, когда Эдоардо пытался поправить ее, она оборачивалась к нему и говорила: Zitto! Capisce. Non е vero Adamo?

На что Адам неизменно отвечал: «Абсолютно».

Слово это моментально вошло в обиход. Началось с того, что Энрико, новоиспеченный супруг венецианки Клаудии, красавицы с васильковыми глазами, на вопрос, подлить ли ему еще вина, решительно заявил: «Абсолютно». Так и пошло.

Италия быстро меняется, вот мы уже вступили в Общий рынок. Абсолютно!

Песенный конкурс Евровидения должен был выиграть Доменико Модуньо с Nel Blu Dipinto di Blu.Абсолютно!

Сбой случился лишь однажды, когда подали кофе и кто-то заметил, что христианско-демократическая партия спуталась с бывшими фашистами.

– Эй, поосторожнее, – вставил карикатурист, который хотел стать художником. – Их дядя был фашистом, разве нет?

Ему ответил Эдоардо:

– Абсолютно. И убили его тоже фашисты. О чем вам это говорит?

Карикатурист извинился за неуместную реплику, получил прощение, и магическое слово больше не поднимало голову. Настроение за столом не изменилось, но Адам поймал себя на том, что ему трудно поддерживать общий бодрый тон. Веселый, добродушный треп позволял отвлечься, забыть о фотографии в блокноте, лежащей на шкафчике в кухне, но потом в разговор вломился Эмилио, и не замечать этого невидимого гостя было уже невозможно.

Компания развлекалась, перескакивая с одной темы на другую, а его мысли ходили по одному и тому же кругу: от Грегора Менделя и рецессивных генов к ушным мочкам и фотографии в кабинете профессора Леонарда. Он старался удержать их, не пускать в те темные углы, куда заглянул, разговаривая с Фаусто.

Время от времени Адам, чтобы не выглядеть белой вороной, вступал в общую дискуссию, что-то говорил, но по-настоящему вернулся в реальный мир только тогда, когда гости собрались уходить. С облегчением вырвавшись из темного плена догадок и предположений, он пожимал руки, целовал подставленные щеки и махал вслед машине, унесшейся наконец в сторону Сан-Кассиано вместе с облачком белой пыли.

Предложение помочь Антонелла встретила с благодарностью. Работали молча, сосредоточенно, а когда закончили, о веселых посиделках напоминали только горы посуды на сушильной доске да красное пятно на камнях в том месте, где кто-то опрокинул стакан с вином.

Уставшие, они сели передохнуть на деревянную скамейку у амбара. Место было тихое. Солнце уже клонилось к западу, и тени медленно сдвигались, постепенно смягчая краски, ретушируя яркий пейзаж.

– Как здесь хорошо! – сказал Адам. – Тебе повезло.

– Да, но я за все это плачу. Поместью нужны деньги.

– Дела настолько плохи?

– Не только здесь – повсюду.

Антонелла объяснила, что семья, занимавшая этот дом на протяжении нескольких поколений, недавно перебралась в Сан-Кассиано, последовав примеру многих других, кто сменил сельскую жизнь на городскую. Как только найдутся другие жильцы, она сразу же уедет.

Адам немало удивился, узнав, что хозяйственная жизнь в поместье строится на базе издольщины – mezzadria– и что по условиям соглашения семья, пользовавшаяся домом и частью принадлежащих Доччи земель, отдавала хозяевам половину произведенной продукции.

– Да это же феодализм какой-то!

– Так здесь заведено еще со Средневековья, но сейчас положение меняется. Политики в Риме говорят, что mezzadria– пережиток и ее нужно отменить. Если так случится, здесь все переменится. Бабушку это сильно беспокоит, хотя я и говорю ей, что бояться не надо. Маурицио богат, при нем тут все заработает.

– А чем он занимается?

– Что-то покупает, что-то продает.

– Что, например?

– Все, что приносит прибыль. К тому же у него в Прато две фабрики одежды. Он хорошо заработал после войны.

Помолчав, Адам все же решился.

– Каким был Эмилио?

– А почему ты спрашиваешь?

– Просто любопытно. О нем сегодня упомянули за ланчем.

Антонелла вытряхнула из его пачки еще одну сигарету.

– Что сказать? Да, он был фашистом. Как и многие тогда. Люди перестали верить… – Она увела взгляд куда-то вдаль. – Я была еще девочкой, но помню его хорошо. Эмилио много читал. А еще всегда меня смешил. И не только меня – всех. – Она грустно улыбнулась. – Забавный фашист.

– И как они ладили, Эмилио и Маурицио?

Антонелла посмотрела на него так, словно хотела сказать: а тебе-то какое дело?

Адам понимал, что зашел слишком далеко и нужно следить за каждым словом.

– Мне интересно, как уживались два человека с такими разными политическими взглядами. Маурицио ведь был в партизанах?

Вот только достаточно ли этого для убийства?

– Кто тебе сказал?

– Один парень из Сан-Кассиано. Фаусто.

Антонелла его не знала, но, похоже, слышала это имя.

– Да, Маурицио был партизаном и вдобавок социалистом. Говорит, что социалистом и остался. – В ее голосе явственно прозвучала нотка добродушного цинизма. – Бабушка говорит, что он дрался с немцами только потому, что всегда с кем-то дрался, еще мальчишкой. Ему очень не нравится, когда она так говорит.

Но в ту ночь, когда убили Эмилио, он ведь с ними не дрался?

Вопрос этот Адам задавать не стал. Как и многие другие, уже вертевшиеся в голове и требовавшие ответа. Почему ее дед запечатал верхний этаж? Ведь даже к святилищам люди приходят иногда, чтобы исполнить долг памяти и засвидетельствовать свое почтение. Зачем запирать двери? Зачем заставлять всю семью годами жить рядом с тем, что не дает покоя и терзает память, вместо того чтобы дать боли затихнуть и рассеяться? Как там сказала Мария о застывшем во времени этаже? Порой кажется, будто над домом висит проклятие.

Адам ушел, когда уже смеркалось. Антонелла сказала, что проводит его до виллы, куда она за выходные почти не заглядывала.

Начинаясь от дома, тропинка сбегала в оливковую рощу. Антонелла заметила, что еще год назад никакой тропинки здесь не было и что это она ее протоптала. К вечеру заметно посвежело. В сгущающихся сумерках мелькали светлячки, ароматы трав – мяты, розмарина, тимьяна – накатывали пахучими волнами. Шли молча, лишь иногда перебрасываясь парой-другой фраз. На крутом спуске Антонелла поскользнулась и, чтобы не упасть, ухватилась за его руку; его же рука машинально легла пониже мягкого изгиба ее талии.

– Спасибо, – тихо сказала она, когда оба отстранились.

Благостное настроение отчасти рассеялось, когда они вошли в мемориальный сад. Адам рассказал Антонелле о том странном, неведомо откуда взявшемся ветре, что промчался здесь днем, когда он шел к ней.

– Да, знаю. Такое здесь случается иногда летом. Почему – не знаю. – Они прошли немного. – Дыхание богов, – рассеянно добавила она, – так греки называли ветер.

Они остановились у подножия амфитеатра и долго смотрели на статую Флоры, вокруг которой, словно встревоженная свита, кружили светлячки.

Ему вдруг до смерти захотелось рассказать ей все, поделиться секретом. Адам попытался подавить внезапный импульс, но тут же сдался.

Он рассказал все, что знал. О сумрачном лесе, триумфальной арке и анаграмме слова «инферно». Рассказал о девяти кругах Дантова Ада и втором круге прелюбодеев. Рассказал все как есть, без недомолвок и прикрас. И когда закончил, почувствовал огромное облегчение, словно сбросил с плеч тяжкий груз.

Антонелла заговорила не сразу, а когда заговорила, первое слово было на итальянском:

– Incredibile.

– Может быть, я ошибаюсь.

– Нет, – сказала она твердо.

– Остальное я разгадать не могу. Не вижу никакого смысла.

– Увидишь.

– Случилось что-то плохое. Я это чувствую. Просто не могу понять, что именно.

Антонелла положила руку ему на плечо.

– Bravo, Adamo.Браво.

К комплиментам Адам не привык, но, когда она, вытянув шею, потянулась к нему губами, раздумывать не стал.

Они поцеловались. Нежно и осторожно. Потом еще раз, уже отбросив осторожность. Он ощутил идущее от нее тепло и легкое давление грудей. Языки нашли друг друга…

– Я сказала себе, что не буду, – прошептала Антонелла, отстраняясь.

– Интересно. Я-то сказал себе, что буду.

Он не столько увидел, сколько почувствовал, что она улыбнулась.

Так, держась за руки, они и вышли из сада и только у самой виллы отпустили друг друга, когда она наклонилась, чтобы вытряхнуть попавший в туфельку камешек.

– Почему ты сказала себе, что не будешь?

Антонелла надела туфельку и выпрямилась.

– Потому что ты скоро уедешь.

– Через неделю.

– Будет только еще хуже.

– Но зато какая неделя!..

Он потянулся к ней. Она с улыбкой шлепнула его по руке.

Ночную тишину расколол донесшийся из виллы громкий смех. Даже не смех, а дьявольский хохот. Кто его не слышал, мог бы забеспокоиться. Кто слышал – вздрагивал от страха.

– Боже…

– Что? – спросила Антонелла.

– Гарри… – Адам шагнул к ступенькам нижней террасы. – Ты что здесь делаешь?

– А на что это похоже? Обедаю с красивой женщиной.

Синьора Доччи милостиво улыбнулась.

– Я думал, что ты получишь деньги не раньше чем завтра.

– Пришли сразу, в тот же день, когда ты их послал.

Адам попытался скрыть разочарование.

– Хорошо.

– Плохо.

– Плохо?

– Долгая история.

– Да, долгая, – согласилась синьора Доччи.

Гарри повернулся к ней:

– Но небезынтересная.

– Нет, небезынтересная.

Господи, вздохнул Адам.

– Ты давно здесь? – с наигранным безразличием спросил он.

– Несколько часов.

Вполне достаточно, чтобы натворить такое, чего потом не исправишь.

– Как ланч? – осведомился Гарри. – Хорошо посидели?

– Да, отлично… извини. Это Антонелла.

Гарри поднялся. На нем была помятая рубашка «аэртекс», армейские шорты цвета хаки, надежно закрывавшие колени, и черные спортивные тапочки, одна из которых протерлась так сильно, что из дырки выглядывал большой палец. Выйдя из-за стола, он поцеловал протянутую Антонеллой руку, к счастью предусмотрительно успев убрать изо рта сигарету.

– Антонелла.

– Гарри.

– Милое платье.

– Чудные шорты.

– Спасибо. Весьма практичные в такую жару.

– Абсолютно. – Антонелла бросила взгляд на Адама.

– Пожалуйста… – Гарри предложил ей стул.

– Спасибо.

– Вы поели? – спросила синьора Доччи.

Адам поднял руки.

– На пару дней вперед.

– Антонелла прекрасно готовит.

– Согласен с вами, – сказал Адам, на мгновение ощутив себя персонажем романа Джейн Остин.

К счастью, из плена воображения его вырвал вовремя вмешавшийся Гарри.

– Мария тоже.

Мария только что вышла на террасу с подносом.

– Vitello con sugo di… – Итальянский акцент Гарри мог напугать любого итальянца.

– Pomodoro, – ответила Мария.

– Pomodoro! – протрубил Гарри. – Magnifico!

Роман Джейн Остин уже не казался Адаму такой уж плохой альтернативой. Во всяком случае, лучшей, чем пародия на мистера Мануччи, продававшего им мороженое из фургончика еще в те времена, когда они жили в Кеннингтоне.

Мария одарила гостя одной из своих редких улыбок, получившейся у нее на удивление жеманной.

– Grazie, – пробормотала она, убирая со стола пустые тарелки.

– Перед тем как вы пришли, Гарри как раз рассказывал анекдот, – сказала синьора Доччи.

Глаза ее блестели, на щеках играла тень румянца – может быть, от выпитого. Или от тех таблеток, что привез доктор?

– Ла-Манш, – продолжала она. – Семнадцатый век.

– Да, точно… итак… Капитан фрегата поднимает подзорную трубу и видит пять пиратских бригов, идущих ему навстречу. «Принесите мне красную рубашку», – говорит он своему лейтенанту. «Красную рубашку, сэр?» – «Выполняй».

В общем, сближаются они с пиратами и вступают в жестокую схватку. Капитан в гуще боя, рубит направо и налево. И наперекор всему они захватывают все пять пиратских кораблей. Сражение заканчивается, матросы поздравляют друг друга, а лейтенант спрашивает у капитана, зачем ему понадобилась красная рубашка. Капитан отвечает: мол, для того, чтобы, если бы его ранили, никто не заметил крови и не пал духом. «Какой герой наш капитан!» – кричат матросы.

Гарри взял паузу, затянулся сигаретой, потом раздавил ее в пепельнице.

– Итак, – продолжил он, и глаза его блеснули, – проходит несколько дней, и они снова патрулируют пролив. И снова крик из «вороньего гнезда». Капитан поднимает подзорную трубу и видит на горизонте двадцать пиратских кораблей, идущих к ним под всеми парусами. Он опускает трубу и поворачивается к лейтенанту: «Лейтенант». – «Да, сэр?» – «Принесите-ка мне мои бурые штаны».

В защиту Гарри можно сказать одно: он никогда не смеялся над собственными шутками. С другой стороны, над ними вообще мало кто смеялся. Эта, впрочем, была далеко не из худших. И даже Адам усмехнулся – с облегчением. Концовка могла прозвучать куда грубее.

Гарри повернулся к брату:

– Посмотри-ка, как их проняло.

Синьора Доччи и Антонелла еще вытирали слезы, когда Мария внесла поднос с сыром.

Ужин заканчивался пыткой. Адам смотрел на синьору Доччи и видел профессора Леонарда; он смотрел на Антонеллу и вспоминал поцелуй в саду; смотрел на Гарри и спрашивал себя, не приемный ли один из них.

Гарри верховодил. Он захватил руль, и всем прочим оставалось только сидеть и получать удовольствие – независимо от того, нравилось им это или нет. Удивительно, но ни синьора Доччи, ни Антонелла, похоже, ничего против не имели.

Гарри сообщил, что приехал в Италию на Венецианское биеннале, ежегодный международный фестиваль искусств. Для Адама это стало новостью, причем новостью обнадеживающей – значит, брату все же придется куда-то уехать. Британские мастера стали той силой, с которой нужно считаться, утверждал Гарри. Особенно в скульптуре. Так, на прошлом биеннале Линн Чэдвик увел главный приз из-под носа у самого Джакометти, а многие современные скульпторы достойны считаться преемниками Генри Мура и Барбары Хепуорт: Мидоуз, Фринк, Торнтон, Хоскин – все эти художники были всего лишь именами до тех пор, пока Гарри не оживил их яркими описаниями созданных ими работ.

Эти скульпторы, объявил Гарри, составляют новое движение. Смелые абстракции предшественников – не для них. Их творения уходят корнями в послевоенный мир разрушенных домов и поломанных судеб. Их язык – язык ужаса и страха. Они врываются в человеческую форму, сдирают с нее кожу, отрывают члены, отбрасывая все ненужное. И в конечном итоге представляют миру армию созданий – отчасти людей, отчасти зверей, отчасти машин. Как сказал Гарри один из его преподавателей в Коршеме, «примерно то же самое увидишь, если заглянешь в танк „шерман“ после прямого попадания».

Движение охватило всю Европу – новая геометрия страха, – и, пока есть войны или сохраняются их перспективы, оно будет значимым.

Адам слышал эту речь не раз и не два, но теперь она звучала убедительнее, почти проникновенно. На синьору Доччи и Антонеллу она произвела еще более сильное впечатление, вызвав вопросы, на которые Гарри с готовностью ответил. Наблюдая за братом, Адам ощутил что-то похожее на гордость. Гордость, впрочем, слегка умерялась завистью – не все способны с таким жаром защищать избранный путь.

Синьора Доччи отправилась наконец наверх, и Антонелла сочла это сигналом для себя и собралась домой. Переубедить ее не удалось – впереди трудная неделя. Адам предпочел бы услышать другое, но – делать нечего – довольствоваться пришлось малым: он тайком сжал ее руку в тот момент, когда она поцеловала его в щеку на прощание.

Когда братья остались вдвоем, Гарри кивнул через плечо в сторону нависавшей над ними виллы:

– Наверное, трудновато обогреть такую зимой.

– Наверное.

– Что у нее с лицом?

– Дорожный инцидент.

– Ты ее трахаешь?

– Нет.

– М-м-м.

– Я не трахаю ее, Гарри.

Гарри посмотрел на него изучающе:

– Верю.

– Ты снял камень с моей души.

– А как насчет синьоры Фанелли? Хозяйки пансиона?

Сердце сжалось – откуда Гарри узнал о ней? Ах да, он же сам сказал брату обратиться, если что-то понадобится, в пансион.

– Не смеши меня.

– Чертовски хороша. К тому же ты, по-моему, в ее вкусе.