Текст книги "Лебединая дорога"

Автор книги: Мария Семенова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 31 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]

Его отец, Халльгрим хевдинг, стоял на коленях рядом с полузадушенной Вигдис. По лицу Халльгрима бежала струйка крови: нож располосовал ему висок. Но это была не та рана, на которую стоит обращать внимание. Вот он разрезал на Вигдис ее чешуйчатый панцирь, принялся растирать ей шею… а потом поднял девушку на руки и понес, не замечая приросшего к палубе сына.

Вигдис застонала и открыла глаза. На ее шее уже проступали страшные пятна, оставленные пальцами Видги.

– Зачем… ты… ему не дал…

– А затем, – усмехнулся Халльгрим, – что теперь-то ты никуда больше от меня не сбежишь.

Пощады в бою не просили и не давали, и пленных было не так много: человек десять или двенадцать, все израненные – ни один из них не пожелал сдаться, пока руки держали меч… Всех их согнали и стащили в одно место захваченного корабля, и Бьерн Олавссон спросил подошедшего Хельги, как следовало поступить с ними дальше.

Средний сын Ворона думал недолго:

– С этими? Сруби им головы, да и в воду. Кормщик нахмурился… Одно дело – в бою, Бьерн сам только что рубил налево и направо, но когда враг беспомощен и связан, что в этом за радость?

Навстречу Бьерну поднялся крепкий коренастый парень, единственный, кого пришлось скрутить. Он лишился глаза в бою, все лицо было в крови. Он сказал Бьерну:

– Станешь рубить, волосы не перепачкай! Волосы у него, правду сказать, были красивые – длинные, густые, пепельного цвета. Бьерн перехватил меч поудобнее:

– Я голову тебе снимать пришел, а ты о волосах. А ну становись к борту, и хватит болтать!

– Погоди, – проговорил голос за его спиной, и Эрлинг Приемыш взял Бьерна за плечо. Хельги, как раз перебиравшийся на свой драккар, остановился, а потом вернулся и подошел.

– Я тебе сказал – руби! – напомнил он Бьерну. – Делай, как я велел!

– Срубить голову недолго, – сказал Эрлинг. – Однако обратно уже не приставишь. Погоди, Бьерн.

Олавссон плюнул в сердцах и сунул меч в ножны.

– Договоритесь сперва между собой, а потом уж приказывайте мне! – сказал он двоим вождям. – Что-то мне не улыбается обозлить одного из вас, угождая другому!

И поссориться бы братьям, не вмешайся Халльгрим хевдинг.

– Что тут еще? – спросил старший Виглафссон, и Хельги сразу понял что по его не получится: Халльгрим улыбался.

– Ты кто, такой толстошей? – обратился хевдинг к одноглазому. – Как тебя звать?

Тот ответил, что Бедваром. Халльгрим потянул себя за усы:

– А не Медвежонок ли твое прозвище, приятель?

Раненый хмыкнул:

– Не было у меня такого прозвища. Прозвали бы, пожалуй. Одноглазым или Кривым, да ведь не судьба!

– Не отказался бы я, чтобы в моем хирде было побольше парней вроде тебя, – сказал Халльгрим. – А вот что бы ты сделал, если бы я, Виглафссон, прозвал тебя Кривым и в придачу дал жизнь?

Бедвар облизнул пересохшие губы: при всем его мужестве такое предложение застало его врасплох. Он повернулся к своим… и многие ему кивнули, а Эйнар ответил за всех:

– Живи, друг… будет кому защитить нашу дроттнинг если ее вздумают здесь обижать.

Сам Эйнар беспомощно висел на плечах двоих своих товарищей. В бою ему досталось хуже других, собственные ноги его не держали. Бедвар ответил Халльгриму так:

– Пожалуй, я и соглашусь принять от тебя жизнь, раз уж ты так хочешь мне ее подарить. Но только если и они тоже ее получат!

Халльгрим расхохотался:

– Такого, как ты, и в ступе пестом не утолчешь. Если вы все тут и мне будете служить так же, как служили… моей Вигдис!

Он сам освободил Бедвару руки:

– Кто может, полезайте на мой корабль и скажите, чтобы вас перевязали, а кому совсем плохо, лежите здесь. И обратился к Хельги:

– А ты, брат, отправляйся-ка поискать те лодки. Они, .. я думаю, и сейчас там же. Найдешь? Хельги зло огрызнулся:

– Я, конечно, не такой мореход, как наш Эрлинг, но, думается мне, тоже немножко умею ходить в море! И в том числе во время тумана!

Перепрыгнул в свой драккар и во все горло заорал на гребцов. Пестрый корабль сорвался с места и легко скользнул вперед. Он прошел как раз там, где еще недавно торчал из воды драконий нос и покосившаяся мачта кнарра.

Кнарра больше не было: пока длилось сражение, озерный Бог утащил его в глубину. Эрлинг теперь только это и заметил.

– Добрый был у меня кнарр… А был бы похуже, я бы не разговаривал с тобой тут, брат.

– Возьмешь этот – отвечал ему Халльгрим. – И с ним все, что здесь найдется. Он, должно быть, немногим хуже наших, раз уж заплыл в этакую даль!

Хельги Виглафссон сдержал свое слово. Бледное солнце едва-едва проглянуло в тумане, когда его драккар возвратился, ведя обе лодки за собой.

Перегнувшись через борт, Эрлинг вынул из лодки жену… да так больше ее и не отпускал. Плача и смеясь, она рассказала ему, как рыжая Вигдис подошла к ним на корабле. Поиздевалась и велела сказать, где находились остальные. И как пригрозила всех утопить – кроме Ас-стейнн-ки. За то, что та когда-то кормила ее в плену. И как в конце концов приказала развернуть свой корабль, бросив со смехом, что умеет отличить нос лодки от кормы, и они поняли, что Эрлингу не миновать новой беды, и тут совсем рядом появились из тумана драккары братьев…

Эрлинг спросил ее:

– А что же Грис? Этот-то как сразу же не проболтался?

И сам заметил, что Гриса не было между теми, кто забирался из лодок на корабль.

– Мы его подарили здешнему Богу, – ответил ему один из мужчин. – Нам показалось, что так будет лучше всего!

Несколько дней ушло на то, чтобы привести в порядок красный корабль и сделать его пригодным к дальнейшему плаванию. На драккаре не было обширного трюма. Пришлось сколачивать покойчики на носу и на корме.

Сигурд радовался, наконец-то оказавшись кормщиком настоящего боевого драккара. Эрлингу, напротив, новый корабль совсем не пришелся по душе.

– Зачем он мне? – сказал он Сигурду. – Я же не викинг. А чем переделывать его посреди дороги, оставили бы мне лучше мой кнарр.

– Не горюй, Эрлинг хевдинг, – ответил ему Олавссон. – Может, здешние Боги окажут нам больше милости, чем до сих пор. Неплохая жертва им досталась. Разве только то, что между храбрецами оказался один Грис!

Вот так и был в последний раз помянут неудачливый Поросенок.

С гибелью кнарра многие лишились всех своих пожитков. На корабле Вигдис взяли кое-какую добычу, но на всех не хватило. Многие стали поговаривать, что следовало бы запастись одеждой и едой. Воины помоложе предлагали отыскать на берегу селение – и поживиться. Опытные мужи напоминали им о ладожском конунге: великим воином был этот правитель и не давал спуску обидчикам, а здесь как раз и лежала его земля. И даже великий Рагнар Лодброк не сумел в свое время с ним совладать.

Сошлись на том, чтобы посетить какой-нибудь торговый город – с белым щитом. И там продать часть захваченного в пути.

– В Ладогу бы, – размечтался Улеб. – Туда не то что на лодье… Пешком отсюда дотопать и поршней не стоптать…

Звениславку жуть взяла при этих словах. Если Виглафссон велит поворачивать в Ладогу, она спрячется на корабле и носа не высунет наружу.

Ладога вся для нее состояла из лужайки у берега Мутной реки. Торга рабского! И купца-сакса, глаз его, когда он ее разглядывал, отвязывая кошель…

– В Альдейгьюборг не пойдем, – распорядился Халльгрим. – Нечего к нему соваться, к этому вендскому конунгу. Хотя бы и с миром. Хватит мне сражений!

Звениславка знала, что Улеб жил в Ладоге бобылем: проданный на чужбину, не лил слез ни о детях, ни о жене.

Все же думала – повесит голову. ан нет. Еще и хитро ей подмигнул.

– И то верно, что нечего соваться! – сказал не без гордости. – Рюрик наш зверь, да дело помнит. На то и звали их, вагиров варяжских, чтобы урмане твои Ладоги бежали!

Вот так и настал день, когда страшное море Нево скрылось позади… Да страхи остались. Корабли входили в устье стремительной Свири. На узкой реке, стиснутой лесистыми берегами, сражаться с врагами было бы туго. И люди не жалели сил, стараясь миновать ее побыстрее.

Но временами течение одолевало-таки молодых гребцов. Тогда все выходили на берег, оставляя на кораблях только кормщиков и еще по несколько человек с длинными шестами в руках. Дружно впрягались в крепкую сбрую и тащили тяжелые корабли. А иные шагали рядом, держа оружие наготове. В лесах жили корелы, которых Улеб называл ливвиками и людиками. От них, как и от ижор, добра ждать было трудно…

Но с ними корабельщики не встретились. Однажды утром впереди открылся онежский берег, и даже Хельги порадовался ему. Там, на берегу, он вступил в побратимство с Торгейром Левшой.

На косе, выдававшейся в озеро, подрезали полосу земли с травой и подперли ее копьем… И Олав начертал на копье руны, а Скегги ему помогал.

Названые братья прошли под этим дерном, и каждый рассек себе руку: пусть кровь смешается с землей и сохранится в ней навсегда. Потом оба опустились на колени и сплели пальцы под свисавшими корнями травы…

Торгейр сказал:

– Пусть Отец Павших и Фрейр хлебопашец помогут мне быть достойным братом тебе, Виглафссон. Хельги отозвался:

– Пусть Аса-Тор даст мне силу для мести, если я когда-нибудь тебя потеряю. Ведь может быть и так, что наша кровь не последний раз смешивается в этой земле!

Дернину опустили на место, вытащив из-под нее копье: пусть запомнит…

Скегги смотрел, как совершался древний обряд, и по временам забывал даже дышать. У него не было ни брата, ни отца. Не было даже сестры! А кому захочется вступить с ним в побратимство? Вот только то, что Видга с некоторых пор никому не позволял его бить.

Вспомнив о Видге, малыш поискал его глазами. Но Видги нигде не было. Сын хевдинга на косу не пришел.

…И вот над пространствами населенного мира вновь наклоняется ночь, и Видгис лежит в белом меху, под светлым небом, и считает редкие бледные звезды, медленно вращающиеся над палубой драккара. Она слышит, как на другом конце корабля, тоже без сна, ворочается с боку на бок Видга Халльгримссон. Пальцы у него отцовские… До сих пор ей больно говорить в дышать, и на горле не проходят синяки.

А Халльгрим спит совсем рядом, так близко, что она чувствует тепло его тела. Он ни разу не попытался обнять ее, ни разу не поцеловал. Намаявшись за день, он глубоко дышит. И улыбается во сне. Хотела бы она знать, что ему снится. Его рука касается шеи Вигдис: только пошевелись, и он сразу откроет глаза. И она не двигается. Она уже пробовала незаметно вывернуться из-под этой руки. Пускай он спит.

Настанет утро, и все повторится как всегда. Халльгрим проснется раньше всех, и хриплый голос далеко разлетится над морем, сгоняя дрему с людей на трех кораблях.

И пока мореходы, зевая, будут скатывать одеяла, сын Ворона наклонится к ней и проведет ороговевшей ладонью по ее щеке. И спросит, не болит ли плечо.

Он глупец, этот Халльгрим Виглафссон. Он думает, что дочь Рунольва Скальда станет плакать из-за царапины.

Она отвернется, и он не услышит от нее ни слова. Ни разу за весь день она не поглядит на него, сидящего у весла.

Для того, чтобы смотреть на него, спящего, будет новая ночь.

С берега наверняка наблюдали за кораблями… Однако народ в этих местах жил, как видно, осторожный. А может, просто опытный, знали, чего ждать от полосатого паруса, – попадись только на глаза! Озирались и викинги. Мало радости все время чувствовать на себе чей-то внимательный взгляд. Но не рыскать же по каменьям и сыпучим песчаным холмам только затем, чтобы, как Гуннар, получить в шею стрелу?

В этом втором великом пресном море совсем не видно было кораблей.

Торговый люд еще из Нево-моря все больше сворачивал на юг по сердитой Мутной реке, к Ладоге, к гостеприимному и деловитому Новому Городу, что быстро рос у перепутья речного… То была свежая Дорожка, недавно проторенная. Халейги шли самой древней, еще не успевшей оскудеть. Другое дело, что они первыми в этом году одолели Невское Устье.

Единственный раз сверкнул впереди парус, затрепетал далеким белым облачком под крылом утренней зари. Торгейр его углядел раньше других. Гребцом он был никудышным, зато глазам Левши многие завидовали. Вот он и стоял обычно на носу, глядя вперед.

Он сразу позвал Хельги, и тот подошел, отдав свое весло. Торгейр показал ему парус:

– Видал?

Хельги оглянулся на своих молодцов, начиная прикидывать, догонит ли чужака его пестрый корабль. Сын херсира точно подслушал его мысли:

– Не поймаешь, побратим… Это вендская снекка, а я на них насмотрелся.

Хельги, гордившийся расписньм драккаром, свел брови:

– Кто, я не поймаю?

– Ты, – кивнул Торгейр невозмутимо. – Халльгрима догнали ингры на лодках? Не догнали. Вот так и тебе не схватить за хвост венда. Он летит по воде, как конькобежец по льду. У него сорок четыре человека на веслах.

Хельги сердито проворчал что-то в ответ, но в погоню пускаться все же не стал. Вендская лодья самое малое время бежала им навстречу и вдруг, когда на белом парусе уже стало видно глазастое нарисованное солнце, – вильнула к берегу.

Спряталась за каменный мыс… Когда с этим мысом поравнялся пестрый корабль, Хельги, ожидавший увидеть речное устье или глубокий залив, недоуменно почесал в голове. Берег был чист и пуст. Снекка исчезла.

– Вот морской тролль! – выругался Виглафссон. – На север его и в горы!

Торгейр спрятал усмешку в кудрявой молодой бороде:

– Я же говорил тебе, побратим, что потерся рядом с ними, пока жил в плену. И ты знаешь, я мало печалился, что они не живут поблизости от нашего Халогаланда. Одноглазый расположил их на юге и сделал неглупо!

Хельги сказал задумчиво:

– Если и Торлейв конунг такой же отчаянный викинг, как эти…

Вечером корабли бросили якоря возле устья реки с непроизносимым именем:

Вытегра.

Олав кормщик указал ее уверенно. Река приходила почти прямо с полудня…

После широкой морской дороги – узенькая тропа! И кто знает, что ждет на этой тропе?

Халльгрим хевдинг, поразмыслив, позвал к себе Звениславку.

– Трэля твоего хочу забрать, – сказал он. – К себе на корабль.

Звениславка побоялась отпустить Улеба одного: как бы горемыка ладожанин в запальчивости не наговорил чего грозному Виглафссону!.. Напросилась с ним.

Сказала – может, и с нее будет толк! И следующим утром, когда корабли приготовились подниматься по реке, взошла на драккар. Ей велели сидеть под мачтой, около Вигдис… Рыжая пленница лежала молча, спрятав в подушку бледное исхудалое лицо. Звениславка так и не набралась смелости с ней заговорить.

А погода опять показывала нрав. Ночью дохнуло холодом, небо затащило пеленой. И на листья, успевшие вымахать в добрую половину ладони, вывалил липкий мокрый снег.

Ветер плакал в обрывистых берегах реки, мутные ручьи волокли красноватую землю, подкапывая нависшие корни деревьев… Серые облака ползли волна за волной – прямо по лесным вершинам.

И нигде, даже далеко-далеко, не ждал длинный дом с его весело потрескивающим очагом, вкусно пахнущими котлами и уютными лавками вдоль стен…

Гребцы сутулились по скамьям, и к плеску дождя примешивались редкие возгласы кормщиков да равномерный скрип весел, ходивших в узких люках то туда, то обратно.

Берега реки все утро оставались пустынными, если не считать летевших куда-то птиц да еще пары лосей, нехотя ускакавших с поляны. Зато после полудня над раскисшим обрывчиком появился всадник.

Человек сидел на невысоком, но крепком коне и привычно кутался в плащ.

Некоторое время он ехал в ту же сторону, что корабли, – небоязливо, спокойно, точно по собственному двору. Потом приложил ко рту ладонь:

– Далеко путь-то держите, добрые люди? Спросил по-словенски, не сомневаясь – поймут. И Звениславка привстала со своего места под мачтой, слушая его речь. Прижала руки к груди…

Халльрим, загодя переговоривший с Улебом, теперь только кивнул ему, и Улеб ответил:

– Далеко! В Белоозеро, через волок.

– А помочь на волоке не надо будет?

Улеб отозвался:

– А это смотря сколько запросите.

– Запросим недорого, – наклонился в седле ватажник. – Масло если везете, так масла, сукно – так сукна, а если серебро есть, так и от него не откажемся… На три ваши марки товару с лодьи. Да прокорм, пока тащить будем.

Улеб принялся переводить. А всадник, как видно решив, что на корабле советовались – дать ли, добавил равнодушно:

– А дорого, волоките сами.

Халльгриму названная цена и впрямь показалась слишком высокой:

***

– Скажи ему, что я заплачу не больше двух. И то если все будет хорошо!

– Не надо бы, господине, – посоветовал Улеб. – Отступится, из лесу не выберетесь…

– А ты молчи, немытый, – оборвал его викинг.

– Я тебя не спрашивал! Ты, трэль, все мое добро отдал бы земляку!

– Ну и торгуйся с ним сам! – озлившись, заорал в ответ Улеб. – А я не гудок тебе гудеть что пожелаешь!..

Бородатый артельщик наблюдал за ними с насмешливым безразличием.

Весенние гости только начинали переправляться через его волок – достанет и мяса, и дорогих тканей, и звонких монет…

У Халльгрима же разговор с дерзкими рабами обычно был краток. И лежать бы Улебу Тужиричу с полным ртом выбитых зубов – спасло мгновение. Ибо Звениславка вдруг вскочила на ноги, подбежала к самому борту да и крикнула что было мочи:

– Дяденька Любочад!

Всадник так и подпрыгнул в седле! Ошеломленно присмотрелся к ней, потом неуверенно позвал:

– Звениславка, да никак ты?

– Я, я! – откликнулась она. – Я, дяденька!

Вконец сбитый с толку, дядька Любочад не придумал ничего лучше, чем спросить:

– А у них-то что делаешь, пропажа?

Звениславка ответила с радостными слезами:

– Домой еду…

Халльгрим опустил приготовленный для расправы кулак. Он почти не смыслил по-словенски, но все было понятно и так. Ас-стейнн-ки встретила друга, и теперь не имело значения, сколько придется выложить этому гардцу в набрякшем от дождя плаще. Теперь можно было не бояться, как бы добровольные помощники не бросили корабли посреди дремучего леса или, чего доброго, не решились вместо помощи на разбой.

Любочад между тем вложил пальцы в рот, свистнул – отколь ни возьмись, стремя в стремя с ним выросло двое парней на таких же, как у него, выносливых широкогрудых конях. Он им что-то сказал. Парни согласно кивнули лохматыми головами, потом повернули коней и скрылись. Любочад остался сопровождать корабли.

Улеб посматривал на все еще сомкнутый кулак Виглафссона и потихоньку прикидывал, до какого ряда лодейных скамей этот кулак едва его не донес. И благодарно поминал про себя Сварога, покровителя мастеровых людей…

Жестоко обидели востродонную морскую птицу. Сняли, скомкали широкое полосатое крыло, опустили мачту. Свернули зубастому дракону длинную беззащитную шею… А после и выпотрошили: все, что с самого Торсфиорда сберегалось в трюме от жадных вражеских рук, все это теперь вытащили наружу, навьючили на терпеливые конские спины.

И вот артельщик Любочад привстал в стременах:

– Волос-богач да соблюдет… а ну навались! Ноги и копыта разом уперлись в землю – люди и кони разом натянули веревки. Заскрипели дубовые катки… черный корабль медленно выполз на берег, покидая негостеприимную рыжую Вытегру.

И двинулся вперед, по пробке, под дождем.

За ним, помедлив на подъеме, выбрался пестрый корабль Хельги Виглафссона. И последним – изуродованный перестройками красный драккар, отнятий у конунговых людей…

Медленно вращались тяжелые катки. Мокрая трава путалась в ногах. Ползла из-под сапог скользкая земля. Просека карабкалась на каменистые холмы, потом начинала спускаться, и люди подпирали плечами беспомощно кренившиеся корабли, уговаривая их не бояться непривычной дороги.

Мореходы и артельщики трудились бок о бок. Кто не знал языка, помогал себе жестами. Общая работа сближает: словене, халейги, корелы понимали друг друга как давние друзья.

Женщины шли рядом с кораблями. Вели за руки детей. Не отпускали их от себя ни на шаг. Раненых везли вместе с поклажей – на лошадях.

И где-то там, далеко за спиной, по мутной Вытегре, распушив набрякшие перья, кружился-плыл вниз по течению принесенный в жертву петух…

Из всех взятых в бою один Бедвар сумел впрячься в общую работу. Широкой грудью налегал он на канат, и толстая жила на лбу вздрагивала от натуги.

Единственный глаз угрюмо светил из-под повязки… А впереди Бедвара шел сам Халльгрим вождь. Вот уж кого не обошли милостью боги, дарующие силу! Лямка за плечами сына Ворона готова была загудеть струной, смоченная дождем одежда курилась на холодном ветру.

А рядом с Бедваром, опираясь на самодельный костыль, упрямо ковылял Эйнар. Он еле тащил непослушные ноги. Ему бы ехать на лошади, но какое там – шел Бедвару следовало идти и ему.

– Эй, Утопленник! – обернулся к нему Халльгрим. – Поди-ка сюда!

Эйнар нахмурился – не много радости было ему, знавшему Рунольва, спешить на зов Виглафссона! Однако суковатая палка расторопнее зашуршала травой, потому что старые времена миновали.

И когда они поравнялись, Халльгрим сказал ему:

– Почему идешь? Еще растянешься посреди дороги.

Эйнар сердито ответил:

– Твоя правда! Однако не лучше мне было в тот день когда твой брат бросил меня в море!

Халльгрим поправил на себе лямку:

– Я давно хотел узнать, как ты спасся тогда. Расскажи!

Эйнар пожал плечами:

– У нас как раз перед тем оторвало от кормы лодку… Мне повезло, я вычерпал из нее воду и принялся грести… Халльгрим сказал ему:

– Надо думать, тогда-то ты понял, сладко ли мне было у вас на форштевне.

Я слышал, в тот день к вечеру пошел снег. Как же ты поймал свою лодку?

– Жить хотел, – ответил Эйнар. – Вот и поймал…

Звениславку вез на своем коне сам дядька Любочад.

– А ведь и искал же тебя твой Мстиславич! – говорил он ей, тихонько покачиваясь в седле. – На что уж тут у нас глухомань, так и сюда добрался. С Олегом, воеводой белозерским, приходил. Убивался по тебе. И на что ты ему, конопатая, сдалась? Я-то, старый пень, все на Радима ему наговаривал. А тебя, значит, купцы? И в мешок?

Она отвечала с улыбкой – теперь-то можно было улыбнуться:

– И в мешок. Немцам в Ладоге продали. А те к себе повезли, да сами не доехали.

Любочад смотрел на неуклюже переваливавшиеся лодьи.

– Хороши кораблики… Вот только плавали долго, отяжелели. У нас тут давеча вагиры свою снекку тащили, так она куда легче шла, а ведь не меньше будет! Тоже в Бело-озеро побежали. К Олегу!

Облака сочились мелким дождем, ветер свистел и стонал, размахивая ветвями деревьев. Голоса людей терялись в тяжком скрипе катков. Викинги недоверчиво косились на лес… Никого не боявшиеся в море, здесь они чувствовали себя голыми. Нетерпеливо смотрели вперед: скоро ли вода? Даже вовсе чужая. Даже такая, по которой не доберешься до дома. Спустить с берега драккары – и пускай лезут, кому охота…

– Что через Ладогу-то не пошли? – потихоньку смеялся Любочад. – Рюрика забоялись? Ну, ну… Рюрик, он и есть Рюрик, одно слово, сокол яростный. У нас тут раньше как лето, так спасу не было от свеев да датчан. Теперь тихо!

– За что ж не любят его? – спросила Звениславка. – Сама слыхала, бежью люди бегут…

– А за что любить? – удивился артельщик. – Всего ничего в Ладоге живет, а насолил всем. Он же у себя за морем с дружиной разговаривать привык. Дружине что – куда он скажет, туда и гребет! А тут вече… Позвали свеев гонять, в Ладоге посадили, а он, того и гляди, весь Верх к рукам скоро приберет…

Корабли ползли дальше, неторопливо ступал привычный конь, и Любочад наказывал:

– Домой приедешь, батьку за меня поцелуй. Привет ему и Мстиславу-князю от старого Любочада. А Вышате Добрыничу скажи, пускай с лодьями поторопится.

Любочад, скажи, спрашивал, что-то припозднился он в нынешнем году.

Викингам волок казался бесконечным. Но все на свете рано или поздно минует – и хорошее, и плохое… Одолели и волок!

Мореходы расплатились с Любочадом по сговору: отвесили шесть марок серебра. А на прощание устроили пир.

Корабли уже покачивались на воде – эта новая река тоже носила очень трудное имя – Ковжа, – и сундуки с мешками лежали под палубами на своих привычных местах. Садись на скамьи да и отчаливай!

Веселье происходило на берегу. Еду и пиво выставили халейги; Хельги Виглафссон недовольно ворчал – ему казалось, что брат поступал расточительно.

Однако Халльгрим не видел нужды скупиться. Миновали волок, а этот волок от самого дома сильно его смущал…

– Может статься, – сказал он Хельги, – что мы еще вспомним добром этот пир и эту еду. Да и город на озере Весь уже недалеко. Навряд ли Ольгейр ярл запретит нам торговать…

Хельги внезапно рассвирепел:

– Ольгейр ярл! На север его и в горы, этого Ольгейра ярла! С каких это пор мы спрашиваем позволения взять еду, которая нам нужна? Да еще у вендского ярла!

Халльгрим на него прикрикнул:

– С тех самых пор, как сами превратились в бродяг!

И идем просить крова в чужой стране! И ты успокойся, Хельги Виглафссон!

Не понимаешь сам, так слушайся и не перечь мне, я этого не люблю. Твой черед распоряжаться настанет после того, как меня убьют!

Хельги не нашел слов для достойного ответа.. Только плюнул и ушел к своему кораблю…

Сигурд Олавссон еще с Невы носил в себе лютую злобу против ижор. Раненый Гуннар уже пытался ходить, да и отплатили за него давно и с лихвой. Но мстил не Сигурд, и оттого зрел в душе ядовитый нарыв. И вот теперь, влив в себя рог, Сигурд стал примечать между артельщиками сероглазого, беленького корела, чей выговор показался ему знакомым. С этим белобрысым они весь волок шли плечо в плечо – однако Сигурд без долгих раздумий бросил рог наземь и пошел к его костру.

Тот что-то рассказывал сидевшим вокруг, размахивая руками и задорно мешая русские, корельские, северные слова… Артельщики и мореходы навряд ли хорошо его понимали, но хохотали от души. Сигурд подошел к ко-релу сзади и взял его за шиворот, так, что затрещала праздничная вышитая рубашка. Хохот стих, корел изумленно обернулся. Сигурд обозвал его ингром и колдуном, а после спросил, о чем тот так весело рассказывал – может быть, о том, как Халльгрим хевдинг топил их в Неве?

Оскорбленный корел назвался людиком и пообещал разбить Сигурду нос, если тот впредь еще раз спутает его невесть с кем:

– Однако, я вижу, ингрикот повыдергивали вам перья! А если бы ты не был трусом и сунулся к нам, ты точно запомнил бы, как нас называют!

Выслушав это, Сигурд кивнул и с наслаждением замахнулся… но его рука повисла в воздухе. На запястье сомкнулись железные клещи.

– Пойдем-ка со мной, Олавссон, – сказал ему Хельги. Сигурд ушел за ним в темноту молча, не сопротивляясь.

И такой хохот грянул за его спиной – куда там смешным выдумкам корела!

Больше его в эту ночь на пиру не видали. А когда перед рассветом костры погасили и люди начали расходиться, Сигурда обнаружили крепко спящим на палубе Красного корабля. Он спал нагишом, завернутый в чужое одеяло. Вокруг валялась его одежда, мокрая до последней нитки. Было очень похоже, будто кто-то усердной и решительной рукой охлаждал его пыл.

Пора было трогаться в путь, и Сигурда безжалостно разбудили. Когда он вылез из-под одеяла, Гуннар протянул ему нож – красивый нож в бурых кожаных ножнах. – Это тебе от того финна в подарок… Он сказал, ты неплохо работал на волоке и понравился ему, но хорошего ножа он при тебе не заметил. Так вот он решил отдать тебе свой.

Первым желанием Сигурда было вышвырнуть непрошеный подарок за борт, под правый берег, в омут поглубже. Но потом он передумал. Разыскал свой ремень и привесил к нему ножны. И принялся одеваться…

***

Озеро Весь лежало в лесах, словно круглый щит давно поверженного великана… По берегам его раньше селилась только беловолосая, белоглазая весь, основавшая свое селение Белоозеро у истока реки Шехсны. Потом с юга и запада придвинулись словене, и по озеру туда и назад засновали раскрашенные корабли. И стала привычная жизнь белозерцев меняться, да быстро! А когда, призванные из-за моря, пришли и сели в Ладоге корабелыцики-вагиры, повернула вовсе круто. Князь Рюрик пожелал навек запереть разбойникам дорогу на юг. Прислал на озеро отряд…

Вагиры обосновались на северном берегу, там, где впадала в озеро Ковжа.

Срубили себе городок. И весь, не знавшая, куда деваться от набегов, перевела дух..

И понесла дань воеводе Олегу! Ольгейру ярлу, как называли его халейги.

Олег пересылал в Ладогу бобровые и собольи меха. И тот, кто являлся на озеро грабить, напарывался на его меч.

Артельщик Любочад не скрыл от Виглафссона, что несколькими днями раньше через его волок прошла варяжская снекка. Не скрыл и того, куда поспешала: на озеро Весь. Не сказал лишь одного – зачем… А ведь знал старый: летели на той снекке онежские озерные сторожа.

Летели предупредить!

Оттого-то и запросил он с халейгов такую высокую плату: пусть-ка поторгуются. Оттого так неспешно шагали волоком те же люди, что накануне едва не бегом мчали варяжский корабль… Оттого и пир прощальный дольше обычного собирали. Дружба дружбой, и Звениславка Звениславкой. А и Любочад дело свое помнил.

Вот только седой кормщик с черного корабля все почесывал в бороде… но так ничего и не сказал.

А мореходы без большой помехи спустились по быстрой реке, и в ночь перед выходом в озеро Олав подошел к Халльгриму Виглафссону:

– Навряд ли я совру, сынок, если скажу, что завтра нас там встретят…

Халлырим с досадой стукнул в борт кулаком:

– Я не видел на берегах ни души!

– Я тоже, – ответил Можжевельник спокойно. – Но сегодня днем откуда-то из лесу поднялся дым. И сразу же , прекратился. И потом опять – немного подальше. И я не могу понять, куда делась та снекка, которую видел Торгейр. И тебе не показалось, что мы могли пройти волок быстрее, чем это нам удалось?

Как обычно, он был прав. Хадльгрим потянул себя за усы:

– Мне-то показалось, что мы встретили друга! Олав покачал головой:

– Все живущие здесь – люди Ольгейра ярла. А ему приказывает Хререк конунг из Альдейгьюборга. Сын Ворона ответил устало:

– А конунг уродился вендом и больше всего любит видеть наши головы срубленными. Что же нам теперь делать, Олав Сигватссон? Не первый день мы на кораблях и повидали немало. Поглядим и на Ольгейра ярла…

Настало утро, и жемчужно-серое озеро приняло в себя корабли. Ветра не было; лохматые тучи приподнялись, и небо стало похоже на беспредельную серую крышу. Тускло блестела маслянисто-желтая гладь. Неспокойная дрема висела над озером! В такой дреме человека преследуют давно позабытые враги, и он мечется, сбрасывая одеяло. А потом просыпается опустошенным и хмурым…

Вода почти без всплеска расступалась перед форштевнями. Ленивые волны медленно расходились позади.

Черный корабль шел первым, красный и расписной бок о бок следовали за ним. В отдалении небо смыкалось с водой, и нельзя было провести между ними черту. Озеро казалось безжизненным, рыба и та спала в глубине, птицы прятались на берегу. Одинокая чайка молчаливым видением скользнула над головами и унеслась, растворилась в серой тишине. Люди проводили ее глазами. И заметили там, где она скрылась, четыре неподвижные точки. Олав Можжевельник сказал Халльгриму вождю: