Текст книги "Дневник «русской мамы»"

Автор книги: Мария Эстрем

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 4 страниц)

24 ноября

Наутро все объяснилось. Немцы устроили массовую облаву на патриотов. До них дошли слухи о существовании в нашем городке сильной «милорговской» труппы. Но в лапы им попались немногие. Наши оказались проворнее и укрылись в горах.

В частности, немцам не удалось схватить руководителей – Мовинкеля Нильсена и Ивара Дюнгеланда. Дюнгеланд работал в конторе ленсманна[10]10
  Ленсманн – представитель административной и полицейской власти на местах. (Примеч. переводчика).


[Закрыть] в нашем городке. С приходом немцев он не бросил этой должности, а использовал ее для помощи патриотам. Он снабжал необходимыми документами многих, вынужденных скрываться от оккупантов. Когда немцы заподозрили что-то неладное, то было уже поздно. В мае этого года Ивар скрылся в горах.

25 ноября

Вновь ходила в Тесдаль. Была отвратительная погода – дождь, слякоть, на небе ни звездочки. С трудом добралась до домика брата. Хотела попросить его проводить меня до лагеря. Еле достучалась, все двери и окна в домике были закрыты. Брат объяснил, что боится обыска. Во время облавы он был на волосок от смерти. Немцы окружили фабрику, где он работает, и открыли огонь из пулеметов и автоматов по окнам и дверям. «А куда ты собираешься в такую погоду, Мария?» – «В Тесдаль, к русским». – «Ты что, сошла с ума? Сейчас все дороги кишат гестаповцами!» Он предложил переночевать у него, но я отказалась. Пленные должны получить то, что я им несу.

В Тесдаль мне пришлось идти одной, брат не пошел со мной. Путешествие через лес было не из приятных. Ноги проваливались в грязи, тяжелый рюкзак оттягивал плечи, ветер грозил задушить слабое пламя «летучей мыши», моей верной спутницы во всех странствиях от дома до лагеря. Зато пленные получили мясо и лекарство.

Поляк-часовой с сочувствием посмотрел на меня, когда я отправилась в обратный путь. Этот часовой всегда хорошо относится к пленным. Он химик из Варшавы. Немцы расстреляли одного его брата, а другой погиб в концлагере. Он сам сидел в лагере около трех лет. Я уже писала, что немцы запрещают полякам говорить о своей национальности.

31 декабря

Наступает новый, 1945 год. Неужели и он не принесет нам освобождение? Хотя нет, все идет к этому. У немцев дела плохи, хотя они и пытаются скрыть это. Но люди знают правду. Об этом рассказывают нелегальные газеты, передачи из Лондона. Хорошие новости распространяются быстро.

Последние недели старого года ушли в заботах о том, чтобы приготовить угощение для пленных. Как и раньше, пекари из кооператива напекли несколько сот рождественских кексов, пышек. Муку мы собрали среди жителей. Все это предназначалось для пленных в Тесдале и Бергене. Пришлось поломать голову над тем, как передать такое большое количество в Нюгордский лагерь. С Тесдалем дело проще. Лагерь стоит на отшибе, и отношения с охраной у нас хорошие.

В Бергене же нужно быть осторожнее. Австриец Антон рассказал мне, что за несколько дней до сочельника, сразу же после того как я ушла из лагеря, там появились гестаповцы. Они повсюду искали «пожилую даму, которая помогает русским». Город переполнен немцами – и в форме и в штатском. На каждом углу торчит шпик. Когда я на днях возвращалась из Бергена, то на станции заметила двух подозрительных типов. Один был одет в какие-то неописуемые лохмотья, другой – в приличный серый костюм. Пока я ждала поезд, внимательно наблюдала за ними и заметила, как они обмениваются какими-то знаками. Дважды они даже перебросились словами. Я решила проверить свои подозрения. Ко мне подошла молодая женщина и попросила разменять 50 эре. Ей нужно позвонить куда-то. Я посоветовала обратиться к господину в сером костюме. Прислушавшись, я убедилась, что этот человек говорит по-норвежски с сильным немецким акцентом. Наверняка из тех, кто наводнял нашу страну перед 9 апреля[11]11
  Гитлеровская Германия напала на Норвегию 9 апреля 1940 года. (Примеч. переводчика).


[Закрыть] под видом туристов.

Теперь в Бергене я действую осмотрительнее. К лагерю подхожу только тогда, когда на мое двукратное «халло, халло» услышу ответное «халло». Это наш условный знак.

В Тесдале охрана даже разрешила мне на несколько минут войти в барак пленных, когда я пришла туда в сочельник. Пленные сделали мне трогательный подарок – несколько фигур птичек, искусно вырезанных из дерева, кольцо из алюминия со звездочкой и чудесную шкатулку из дерева, инкрустированную соломкой. Все это было сделано украдкой, в сумраке длинных осенних вечеров, с помощью одного только гвоздя, заточенного на конце. Подарки я обнаружила дома, когда стала развязывать рюкзак, в котором всегда ношу пищу для пленных. В бараке же мы только успели обменяться пожеланиями счастливого Нового года и, самое главное, победы и свободы.

В сочельник же мы с Рейнгольдом купили пять венков и украсили ими могилы русских на кладбище.

Вчера приезжал Вингович. Он теперь во Фьелле и привез привет от русских. Они до сих пор вспоминают мое посещение.

21 января 1945 года

«Дорогая и любимая мама!

Спасибо, спасибо тебе за все, что ты сделала для нас. Ты симпатизируешь и помогаешь нам, русским военнопленным, хотя это и связано с большой опасностью для тебя. Мама! В течение тех полутора лет, которые мы были в Тесдале, ты каждый день думала о нас и приходила к нам с пищей, теплыми вещами, русскими книгами.

Сегодня печальный день для нас, так как мы должны расстаться. Нас переводят в другой лагерь. Мы никогда не забудем тебя, дорогая мама. Ты спасла нам жизнь. Желаем тебе долгих лет счастливой жизни. Наши симпатии остаются с тобой и норвежским народом. Где бы мы ни были, мы никогда не забудем тебя».

Это письмо 15 пленных, которое растрогало меня до слез, мне украдкой сунул сегодня переводчик Василий. Дело в том, что немцы собираются закрыть Тесдальский лагерь и перевести русских куда-то в глубь страны.

1 февраля

Перевод пленных из Тесдаля в другой лагерь временно отложен. Нет нужды говорить, что все мы, и норвежцы и русские, очень довольны этим. Неизвестно еще, как будет на новом месте, а здесь все более или менее налажено.

Утром я узнала, что к причалу пришли баркасы со свежей сельдью. Якоб и фрекен Алборг дали мне 19 крон, чтобы я купила полгектолитра рыбы для пленных. Однако деньги не понадобились. Когда рыбник узнал, для кого я собираюсь покупать сельдь, он бесплатно нагрузил мои санки доверху. «Деньги оставьте себе. Купите что-нибудь на них русским парням», – сказал он.

Путь в Тесдаль на этот раз не обошелся без приключений. Было очень скользко, и я тащила санки по обочине дороги. На одном из ухабов санки перевернулись, и вся рыба высыпалась на дорогу. Я чуть не заплакала от огорчения. Сейчас появится какая-нибудь машина, и вся моя замечательная сельдь попадет под колеса. В это время на дороге появился немецкий офицер. Выхода у меня не было. Поколебавшись немного, я обратилась к немцу: «Не поможет ли герр офицер собрать сельдь?» Вот было зрелище! Офицер, сняв перчатки, усердно собирал рыбу, не подозревая, кому она предназначается. Он даже помог мне довезти салазки до ближайшего домика, где жили мои знакомые – чета Фагертун. Я настолько осмелела, что в благодарность даже предложила ему несколько селедок. Он, конечно, отказался.

Ходят слухи, что немцы собираются устроить новый лагерь в нескольких километрах от Оса, на этот раз в Ульвене.

16 февраля

Слухи подтвердились. На другой стороне Волчьего озера возник новый лагерь. Вернее, до 1942 года здесь, на месте бывших военных укреплений, был лагерь для норвежцев-патриотов. Затем всех их немцы вывезли в Германию.

Вместе с мужем (его кузница расположена неподалеку) я уже наведывалась туда. Чтобы выяснить обстановку, я прямо обратилась к начальнику охраны и спросила, нельзя ли передать немного пищи для пленных. Он ответил, что это зависит от коменданта.

В лагере заметила несколько пленных, которых видела в прошлом году во Фьелле. Немного позднее встретила их на причале, где они разгружали мотки колючей проволоки. Часовой разрешил мне подойти и дать им немного хлеба. Один из пленных поцеловал мне руку и сказал, что еще во Фьелле он слышал о «русской маме». Среди пленных оказался старый знакомый – пекарь Александр, который раньше был в Хаугснесском лагере. На следующий день встретила Степана, от которого получила шкатулку восемь месяцев назад, в день отъезда хаугснесских пленных из Оса. Степан работает сейчас на ремонте дороги у Ульвена. Он так исхудал, что я не сразу узнала его и на всякий случай спросила: «Ты Степан?» – «Да, это я, мама!» – со слезами на глазах ответил он. Пленные работали на морозе и голыми руками ворочали огромные валуны. Когда я разговаривала со Степаном, ко мне подошел конвоир и спросил, не была ли я во Фьелле. «Да, была, с субботы до понедельника». – «А, это та норвежская женщина, которая пыталась передать пленным оружие и патроны…» – «Нет, я не настолько глупа!» – «Ты, наверное, сочувствуешь коммунистам?» – «Нет, я сочувствую пленным. Если бы в таком же положении оказались твои соотечественники, то я помогала бы и им». – «Не думаю», – пробурчал часовой и отошел. Больше он не приставал ко мне.

25 февраля

Последняя неделя была хлопотливой. Я совсем сбилась с ног. Несколько дней тому назад ко мне обратился начальник лагеря в Ульвене и спросил, нельзя ли достать сельди подешевле для русских пленных. Я сразу поняла, что он имел в виду: гнилые головы и требуху, которые обычно шли в пищу в лагере. Однако я согласилась. Через знакомых рыбаков на побережье мы раздобыли отличную рыбу. Целый бот, груженный отборной весенней сельдью, через два дня прибыл в Ос. Пленные получили целых 25 гектолитров. На какое-то время мы могли быть спокойны за их питание. Однако немцы, видимо, решили нажиться на этом и отказались платить. Они рассчитали правильно. Мы вынуждены были уплатить сами. Собрать такую большую сумму – более 400 крон – было нелегко. Пришлось обойти более пятидесяти человек.

6 марта

Сегодня имела столкновение с ленсманном – уже не первое. Ленсманн – нацист и выслуживается перед немцами. Это один из наших местных заядлых квислингавцев. Он уже давно ищет повода придраться ко мне и помешать моей работе. Но такого случая пока ему не представлялось. Кое-что я делаю открыто – в тех случаях, когда имею разрешение властей. Немцы иногда, желая продемонстрировать свою «гуманность», разрешают передавать пищу в лагеря (не забывая тщательно ее проверить). Когда же такого разрешения у меня нет (а это бывает чаще всего), то все делается осторожно, через знакомых охранников.

Но сегодня я не убереглась, и ленсманн застал меня, когда я передавала хлеб и копченую рыбу партии пленных, работавших на дороге у Ульвена. Конвоир уже получил свое и стоял отвернувшись. Я и не заметила, как передо мной очутился ленсманн. Он почти бесшумно подъехал на своей машине. «Фру Эстрем, подойдите сюда! – приказал он. – Разве вы не знаете, что за помощь русским полагается расстрел? Я запрещаю вам заниматься этим. Если у вас есть что-нибудь лишнее, то принесите мне, и мы распределим это среди бедняков нашей общины». Я не стала вступать в спор с этим чванливым квислинговцем и только ответила, что поступаю так, как подсказывает мне моя совесть. Видели бы вы, как он побелел от бешенства и стал грозиться гестапо. Затем он по-немецки выругал часового, хлопнул дверцей и укатил.

Поразмыслив как следует, я решила пожаловаться коменданту лагеря в Ульвене. Фашисты не особенно любят, когда посторонние суют нос в их дела. Хотя наши нацисты им и «братья по духу и крови» (как пишут в квислинговских листках), а немцы не упустят случая одернуть их. Особенно когда речь идет о деньгах, как в данном случае. Жуликоватый комендант не особенно возражает, когда я приношу пищу для пленных. Он экономит на этом деньги и кладет их в свой карман. Так оно и получилось. Комендант, выслушав меня, разразился бранью в адрес ленсманна и сказал, что к русским пленным он никакого отношения не имеет. Правда, успокоившись, он посоветовал быть осторожнее и не попадаться на глаза ретивому квислинговцу.

Вообще видно, что гитлеровцы предчувствуют, какой конец ждет их. Они все чаще и чаще смотрят сквозь пальцы на нашу помощь пленным. Многие из них ходят мрачными. Унтер-офицер Вурм часто заходит в наш домик. Он отстегивает револьвер, садится у камелька и долго-долго смотрит в одну точку. Он может сидеть так часами. Нам это не особенно приятно. Люди, не знающие о нашей работе, могут счесть нас настроенными пронемецки. Но с Вурмом портить отношения нельзя.

Однажды в лесу, где работали пленные на вырубке леса, я разговорилась с другим унтер-офицером. Он разрешил мне передать пленным теплые вещи, которые мы собрали накануне, а затем проводил до опушки. Дорогой он жаловался на свою судьбу. В войну он потерял всю семью, в том числе трех детей, а жертвы эти оказались ни к чему – война проиграна. «Больше нет смысла жить», – сказал он, глядя на меня какими-то потухшими глазами. У него уже припрятана пуля для себя. Утешать его я не стала. Это законный конец. Что посеешь, то и пожнешь.

Разительнее всего была перемена, происшедшая с Тигром – Реддингером, который в октябре 1942 года был первым комендантом лагеря в Хаугснессе. Недавно его назначили комендантом лагеря в Ульвене. Если два с половиной года назад он бродил по лагерю как хищный зверь, высматривающий свою добычу, чем заслужил свое прозвище, то сейчас он ведет себя как овечка. Он не только разрешил мне приходить в Ульвен, но даже сказал, что в первую очередь пищу должны получать больные пленные. Даже такой солдафон, видимо, почувствовал, что недалек тот день, когда роли переменятся.

Впрочем, успокаиваться еще рано. Далеко не все немцы таковы. Один унтер-офицер, заядлый нацист, донес на меня коменданту Оса. Это могло обернуться для меня плохо, если бы тот дал делу ход и переслал донос в гестапо. Однако комендант, бывший священник, решил не обострять отношений с населением и донос не отослал. Когда же унтер-офицер напомнил ему об этом, то комендант просто оборвал его, не желая говорить на эту тему. Эту историю мне рассказала женщина, в доме которой живет комендант.

2 апреля

Ленсманн не прекращает слежку за мной. Чтобы как-нибудь отвлечь его внимание, я по совету мужа пришла к нему в контору и передала несколько крон и кое-что из вещей для нуждающихся семей общины, о которых он говорил в прошлый раз.

Сегодня первый день пасхи. Весна скоро будет в полном разгаре. Все зазеленеет вокруг. Долины вокруг Оса покроются бело-розовой кипенью цветущих яблонь. Кажется, что и природа чувствует, что весна эта будет необычной. Мы уже не таясь слушаем Лондон и обмениваемся на улице последними новостями. А новости сердце радуют. Русские рвутся к Берлину. Навстречу им идут англичане и американцы.

На днях мы организовали продажу различных красивых вещичек, сделанных русскими. Какие у них ловкие руки! Тут были и причудливые шкатулки, кольца, портсигары, разные игрушки. Взамен пленные получили много вкусной пищи.

В Ульвене бываю каждый день. Новый комендант постоянно пьян. В вине он пытается потопить сознание неизбежного конца. Вчера он выкинул удивительную вещь. Вздумал проводить меня по лагерю, а когда увидел переводчика Бориса (инженера) и доктора Федора, то предложил мне поговорить с ними. Когда я стала рассказывать пленным последние новости с фронта, то комендант отошел в сторону и отвернулся. Ну и дела…

Вообще сейчас все изменилось. В лагере уже не видно печальных лиц. Фигуры распрямились, с лиц русских не сходит улыбка. Как чудесно умеют улыбаться эти русские ребята! Тоскливые песни все чаще сменяются веселыми. Немцы уже не обращают на это внимания.

Ко мне часто приходит поляк Фальковский из лагерной охраны. Он всегда берет с собой кого-нибудь из пленных, и мы подолгу сидим, обсуждая новости.

27 апреля

Ульвенские пленные попросили дать им фотографию. Я принесла свою и Рейнгольда. Через несколько дней Фальковский передал мне два замечательных портрета, нарисованных красками одним из пленных. Портреты были вставлены в красивые рамки из резного дерева, инкрустированного кусочками соломы. На портрете – подпись художника: «Вячеслав Комиссаров, 27/IV-45». Я хорошо знаю этого двадцатилетнего юношу. До войны он был студентом.

8 мая

С утра у меня было предчувствие, что должно свершиться что-то необыкновенное. Этим было пронизано все. Казалось, и солнце светит как-то по-праздничному, и пение птиц какое-то торжественное. С особой силой это предчувствие охватило меня, когда я подходила к Ульвену. Я несла доверху нагруженный мешок, но мне не было тяжело. Подходя к Ульвену, я оглянулась. Кругом раскинулась цветущая долина, солнечные блики играли на зеркальной глади обычно неспокойного Волчьего озера. Знакомые горы показались мне сегодня еще выше и величавее. Проникнутая таким настроением, я даже не удивилась, когда у ворот лагеря меня встретили не часовые, а пленные. Все они высыпали на площадку перед бараками и что-то взволнованно кричали. «Войне конец, мама!» – так они приветствовали меня на этот раз. Какой-то особый смысл был в том, что первыми, от кого я услышала долгожданную новость, были русские, – те, для кого я жила и работала эти долгие три года. Пленные обнимали меня и целовали. Я с трудом отбилась от них, когда кто-то предложил качать меня. Немцев почти не было видно. Когда один из них появился, то я спросила его: «Ферботен?» Но он опустил глаза и ничего не ответил. Русские же весело смеялись.

В Осе в этот день не ложились допоздна. Люди кругом танцевали, пели. Иногда и скорбь вплеталась в веселые песни. Мы вспоминали тех, кто больше уж не вернется, кто отдал свою жизнь за отечество и свободу.

10 мая

Русских из лагеря пока не отпускают. Говорят, что будет создана временная администрация и организована переправка пленных на родину через Осло. Им осталось ждать недолго.

Наконец-то мы можем свободно посещать лагерь. Нас провели по всем баракам, чтобы мы смогли убедиться, что пленные всем сейчас обеспечены. Из окрестных местечек в лагерь привезли мясо, картофель, первые овощи. Нас сопровождал сам хауптманн, бывший начальник лагерей. Потом он пригласил меня в контору и сказал, что давно хотел познакомиться со мной. Оказывается, все это время он знал, что я помогаю пленным. Недостатка в доносчиках, рассказывавших ему об этом, не было. Но он, как умный человек, предпочитал пропускать это мимо ушей, заботясь только, чтобы слухи не дошли до высшего начальства. Да, если бы знать об этом раньше…

11 мая

Сегодня в Осе радостный день: вернулись наши из Грини. Весь городок украшен зеленью, национальными флагами. Красный, синий и белый цвета видны всюду. В руках у детишек флажки, как 17 мая[12]12
  17 мая – день конституции, национальный праздник Норвегии. По традиции в этот день устраиваются праздничные шествия детей.


[Закрыть].

Да, такие дни не забываются…

Начинается марш бывших заключенных. Вначале идет колонна русских. Во главе ее инженер Борис. Он отдает честь, когда проходит мимо нас. Русские поют, машут руками. Сверкают улыбки. По лицам многих текут слезы радости. Впереди встреча с родиной, с семьями.

Затем появляются бывшие узники Грини – жители Оса. Оркестр играет «Да, мы любим…»[13]13
  Национальный гимн Норвегии. (Примеч. переводчика).


[Закрыть], мэр поздравляет с возвращением в родные места. Минутой молчания отмечается память тех, кто не вернулся – погиб в отрядах «Йеммефронта», норвежской бригаде, сформированной в Англии, группах «Коммандос», кто замучен в концлагерях, расстрелян в качестве заложника.

15 мая

Бывшие пленные из всех окрестных лагерей собрались в Осе и ждут парохода, который доставит их в Берген. Оттуда путь лежит через Осло на родину. Около 500 русских разместились в молодежном доме. Тесновато, конечно, но настроение у всех приподнятое. Не смолкают песни.

Сегодня получила письмо от Леонида. Он сейчас в Валдресе. Все это время он сражался вместе с нашими ребятами в отряде движения Сопротивления. Письмо, которое он уже подписал именем, под которым прибыл в Норвегию, – Леонид Днепровский, написано на отличном норвежском языке. Леонид пишет, что мечтает встретиться с нами.

В наш домик каждый день приходят бывшие пленные, теперь уже как свободные люди. Не спим до поздней ночи, слушая рассказы об ужасных испытаниях, выпавших на их долю. Передо мной до сих пор стоит лицо одного русского, который зашел вчера уже под вечер. Ему всего 25 лет, но выглядит он как старик. В Норвегию он попал из Польши, где находился в страшной Люблинской тюрьме. Там было свыше 26 тысяч пленных. Когда через три недели его перевели в другой лагерь, то в живых остались лишь 6 тысяч человек.

16 мая

Ос опустел. Всех русских перевели в Берген, где они пробудут некоторое время. Прощание с ними было трогательным. Но мы знали, что еще увидимся с ними до их отъезда в Осло.

Сегодня решила съездить в Берген, чтобы повидаться с бывшими пленными из Нюгордского лагеря. У входа в лагерь стоял солдат из норвежского ополчения. «Вы к кому? Посторонним вход воспрещен», – обратился ко мне солдат. Но в это время кто-то из русских увидел меня. «Открой, товарищ, это же наша мама!» И в ту же минуту я оказалась в окружении знакомых лиц. Ребята потащили меня в свой барак, чтобы показать, как они сейчас живут.

Барак стал неузнаваемым. Кругом висели флаги, цветы. На всю комнату гремел приемник, настроенный на Москву. Люди слушали его со взволнованными и серьезными лицами. Впервые за несколько лет услышать голос родины! На стене в рамочке я увидела фотографию нашей семьи. Эту фотографию я искала чуть ли не полгода. Оказывается, еще в прошлом году кто-то из пленных, бывших в нашем домике, незаметно взял ее с собой.

Пока мы разговаривали, в комнату вошел повар в белом фартуке и колпаке и торжественно пригласил нас к столу отведать русского угощения. От волнения я не могла есть, но должна была делать это, чтобы не обидеть русских друзей. Да и как было не подчиниться, если со всех сторон на тебя смотрели заботливые глаза и ласковые голоса уговаривали: «Кушай, мама, сейчас наша очередь кормить тебя!»

В этот день я побывала еще в двух лагерях – в Гравдале, куда были переведены пленные из Тесдаля, и Лаксевоге. Там тоже был накрыт праздничный стол. Когда же я отказалась, то русские набили мне полные карманы и сумку разными яствами. «Это передай отцу вместе с нашими приветами».

После Гравдаля я вновь вернулась в Нюгорд, где должен был состояться концерт. Но пошел дождь, этот бесконечный бергенский дождь, и концерт перенесли на другой день. Меня вновь пытались накормить обедом, но на этот раз я решительно воспротивилась.

28 мая

Получила новое письмо от Леонида. Он пишет, что скоро приедет к нам. У него затруднения с деньгами, но он попытается добраться на велосипеде. «Я готов прийти пешком, чтобы отблагодарить вас», – пишет он.

В Бергене, куда я поехала, чтобы навестить больных в госпитале на Флориде и передать им цветы, меня ждал сюрприз. Первая же знакомая, с которой я встретилась, спросила меня: «Ты читала сегодняшнюю газету?» – «Нет, а что?» – «Обязательно прочти. Там написано о тебе».

Вначале я даже испугалась немного. Ведь обо мне еще никогда не писали в газетах. В «Арбейдет», которую я купила в киоске, я прочла:

«Марии Эстрем от русских военнопленных.

Мы, бывшие русские военнопленные, возвращающиеся на дорогую Родину, не хотим уехать, не поблагодарив Вас, наша дорогая Мария Эстрем, за Вашу самоотверженную помощь жертвам фашистских варваров. Пренебрегая опасностью, несмотря на строгий контроль и угрозы нацистов, Вы помогали нам, русским военнопленным. Ваша помощь в течение двух лет спасла жизнь сотням из нас. Вы приносили нам пищу, а когда начиналась зима, Вы доставали нам теплую одежду. Мы получали от Вас книги наших классиков – Пушкина, Лермонтова, Чехова, Толстого и др. Мы не можем найти слов, которые выразили бы наши чувства, когда мы думаем о Вас и Вашей помощи, наша дорогая и любимая мама. Наша страна не забудет Вашу материнскую заботу. Мы благодарим также Ваших друзей, Хельге Ленсой и Сигрида Леннингдал и всех, кто помогал Вам в благородной и самоотверженной работе.

По поручению бывших русских военнопленных – капитан К. Чуйкин».

7 июня

Русские еще ожидают отправки в Осло. У меня еле хватает времени, чтобы посетить всех и ответить на приглашения.

Дома у нас всегда накрыт стол, и кофе стоит на плите. Двери у нас почти не закрываются. Те, кто недавно осуждал меня, сейчас завидуют. Русские группами и по одному приезжают из Бергена, чтобы поблагодарить за помощь. Пришлось сделать специальные тетради для благодарственных записей и адресов. Вот она, наша награда за нашу помощь.

Недавно в гостях были Григорий, Александр, Иван, Николай, Степан и Петр. Они пробудут в Осе четыре дня. Весь вечер в нашем домике звучали песни. Запевал Александр: у него чудесный голос. Ребята одеты сейчас неплохо, правда, в немецкие мундиры. Особенно их огорчает, что, хотя они и спороли с мундиров нацистскую эмблему, след все-таки остался.

Я раздобыла норвежские флажки и пришила их на кителя. Ребята были очень довольны. Мы сфотографировались на память.

8 июня

Вчера получила приглашение из Бергена от бывших пленных в Осе.

«Дорогая мама! Не можете ли Вы, Ваш муж и сыновья прийти к нам на концерт в воскресенье. Добро пожаловать! По поручению Ваших русских сыновей Степан».

Концерт был чудесным. Мы увидели русскую пляску, услышали песни. Зал переполнен. Газеты писали, что там собралось тысячи три зрителей.

Нас с Рейнгольдом усадили в первом ряду. Перед началом концерта мы неожиданно оказались в центре внимания. Один из русских выступил с большой речью, обращенной к нам, а затем ко мне подбежали бывшие пленные из Хаугснесского лагеря и на руках вынесли на сцену. От волнения я не могла сказать ни слова. Маргарет Монсен, пятнадцатилетняя девочка из Бергена, которая бесстрашно помогала русским, подверглась той же участи. Мы обе стояли на сцене и плакали.

12 июня

Приходил Александр и рассказал, что доктор Пауль из Хаугснесского лагеря приехал в Берген. Сейчас он находится на Мелкеплассен в доме, реквизированном у нацистов. Доктор занимается лечением больных соотечественников в одном из бергенских госпиталей.

Узнав эту новость, я сразу поехала в Берген. На Молочной площади я сразу же нашла дом, о котором говорил Александр. Доктор сидел в своем кабинете и, склонившись за письменным столом, писал что-то. Я тихонько стала позади и сказала по-норвежски: «Гу даг, доктор Пауль». Он резко повернулся, и на лице его появилось растерянное и радостное выражение. По тому, как он гладил мои руки и все время повторял «мама», я видела, что Пауль рад встрече. Он пригласил нас с Александром в свою комнату, которая находилась этажом выше. За чашкой кофе в задушевной беседе время прошло незаметно. Нам было что вспомнить.

Опять побывала в госпитале на Флориде. Тут много русских. Некоторые из них изувечены фашистами, у других открылись старые раны, третьи ослабели от истощения. За ними ухаживают наши и английские врачи. Я часто прихожу сюда. Больные мечтают о скором возвращении на родину и рассказывают мне о перенесенных страданиях. Один – совсем молодой парнишка – показывает мне свои ноги. На них ужасно смотреть. Они опухли, кровоточат и представляют собой сплошную рану. Фашисты заставляли его ходить босиком по снегу и острым камням. Но сейчас это позади. Несмотря на страшные боли, парень улыбается. Скоро домой!

В этой же палате лежит другой русский, Виктор, с переломом обеих рук и ног. Он был в лагере неподалеку от Лиллехаммера. Гитлеровцы заставляли пленных работать на прокладке дороги по берегу озера Мьеса. Особенно тяжело приходилось пленным зимой, когда отобрали у них всю теплую одежду и обувь. Приходилось обматывать ноги бумагой. Это помогало мало. У многих были обморожены ноги. Виктору долгое время удавалось избежать этой участи. Но однажды он почувствовал, что пришла и его очередь. Это случилось во время работы. Он нагнулся, чтобы растереть ноги и плотнее закутать их в бумагу. Но в это время на него обрушился удар сзади. Виктор потерял сознание и упал на дорогу. Охранник стал избивать его прикладом. К нему присоединился другой фашист. В результате Виктор очутился в лиллехаммерской больнице с переломанными руками, ногами и ребрами и провалялся там около десяти месяцев. Когда кости стали срастаться, его опять отправили в лагерь. В Фоберге – так назывался лагерь – были ужасные условия. Люди умирали каждый день. На кладбище здесь похоронено около 1000 русских, погибших в этом лагере. Да, много, очень много русских костей приняла в себя наша норвежская земля…

17 июня

Сегодня у нас в доме большая радость. Приехал Леонид! Мы сразу и не узнали его, когда с велосипеда соскочил загорелый до черноты худой человек и бросился к нам. Я подумала: «Это, наверно, один из пленных, который приехал навестить нас». Пока он шел к нам, походка его показалась мне знакомой. И вот передо мной он. Это Леонид! Но я так растерялась, что спросила: «Ты Леонид?» В глазах у него слезы: «Да, да… Я Леонид, а ты – мама, наша мама!»

И вот мы всей семьей за столом. Леонид – на почетном месте. Я подкладываю ему кусочки повкуснее, а он все говорит, говорит. И чуть ли не каждое предложение начинается: «А помнишь…» Мы вспоминаем последний вечер перед его уходом в горы. Тогда он сидел за этим же столом, но все было по-другому. Он был беглец, а кругом все кишело гитлеровцами. Леонид рассказывает о пережитом за последние годы. Он был членом диверсионной группы в одном из наших партизанских отрядов в горах. Согласно традициям его «усыновил» один из норвежцев-партизан и дал ему свое имя – Хокон. О своих делах Леонид говорит скупо, но мы знаем, что он заслужил славу храбреца. Много раз он смотрел в лицо смерти. Однажды после удачно проведенной диверсии он чуть не попал в лапы к фашистам. Спасла его норвежская девушка. Несколько дней она прятала его в шалаше на горном пастбище.

Леонид гладит мою руку и говорит: «У норвежцев я в неоплатном долгу. Они дважды спасали меня от верной смерти».

Кстати, Леонид Днепровский – это не настоящее его имя. Его зовут Давыд Осенко. Так поступали многие, когда попадали в плен, не желая открывать врагу подлинное имя. Но для меня он всегда останется Леонидом из леса…

Вечером у нас были друзья из Хаугснесского лагеря. Велико было их изумление, когда они увидели Леонида, которого считали давно погибшим.

Мы приглашены на прощальный концерт, который состоится в Бергене, вернее в соседней коммуне Лаксевоге. Приближается день расставания…

Из Советскою Союза приехало несколько офицеров, которые будут заниматься репатриацией своих соотечественников.

^{В ноябре 1958 года Мария и Рейнгольд Эстрем по приглашению Советского комитета ветеранов войны побывали в Советском Союзе. Трогательной была встреча «русской мамы» с бывшими военнопленными. Этот человек, целующий ее руку, никогда не забудет того, что сделала простая норвежская женщина для него и его товарищей по плену.}