Текст книги "Замуж в наказание (СИ)"
Автор книги: Мария Акулова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 21 (всего у книги 26 страниц)
Глава 35
Глава 35
Айлин
Последние несколько дней меня качает на волнах. То подбросит вверх – в чистое счастье, то ухну вниз – туда, где стыд и страх, то вроде бы затишье.
Особенно сильно я люблю их – затишья. Как сейчас. Главное не вспоминать о причине перепадов. Главное не вспоминать…
У Айдара сегодня выходной. Мы вместе дома. Это уже второй к ряду. Что, в принципе… Ну вау. Я других слов не подберу. Забыла, когда в последний раз такое с нами случалось, но Айдар говорит, теперь будет чаще.
Он что-то там заканчивает. А я трусливо не хочу вникать. Мне бы просто радоваться, набираться сил перед летней сессией, которая уже совсем скоро. Придумывать подарок Лейляше с Азаматом на годовщину свадьбы, вместе с подругой считать недели до её ПДР.
Отрезаю от оформленного в красивый эластичный шар теста небольшой кусочек и скатываю ладонями. Набираю горсть муки, посыпаю ею силиконовый коврик, дальше – бросаю маленький шарик и распластываю, чтобы следом проехаться скалкой.
За спиной негромко шумит телевизор. Айдар пьет кофе и смотрит новости. Когда я пытаюсь вникнуть в доносящиеся из динамиков слова – волосы дыбом. Бесконечные аварии, криминальные сводки, взятки, задержания, погони… Но оглядываюсь на Айдара и понимаю, что его совсем это всё не задевает. Он слушает спокойно, без особого интереса, но и в диалог с телевизором не вступает.
В этом мы разные, конечно. Мне чаще всего хочется отгородиться от окружающего мира, он кажется излишне жестоким. А муж рвется его спасать. Зачем-то.
Люблю его, но не во всем понимаю. С другой стороны… Если бы не его стремление спасать, меня ждала бы совсем другая судьба.
А так… Я готовлю ему любимые янтыки.
Будет три вида: с репчатым луком и говядиной, сыром с помидорами и грибами. Начинки уже готовы, от запахов слюнки текут, дело за тестом.
Я раскатываю каждый янтык практически до прозрачности. Так вкуснее.
Не хочу вспоминать, как меня этому учила мама, как мы вместе с ней готовили на праздничный стол, а все равно срываюсь…
Руки подрагивают, в носу щиплет. Я прокашливаюсь, тянусь за ложкой. Накладываю мясную начинку, разравниваю, закрываю янтык.
Осторожно перекладываю на присыпанную мукой доску рядом с уже готовыми к жарке.
Пропускаю момент, когда телевизор начал затихать. Осознаю уже по факту: вокруг становится тихо. Чувствую взгляд лопатками. Пугаюсь, хотя бояться мне нечего. Почти.
Оглядываюсь, Айдар смотрит на меня задумчиво, а я улыбаюсь. Он тоже – коротко. Для меня.
– Еще минут пять и начну жарить. Первые сразу и подам. Ты главное дуй, а то обожжешься, – меня и саму мутит от напускного энтузиазма и неправдоподобной многословности. Я подмигиваю Айдару, он не уличает меня в наигранности, наоборот – подбадривает улыбкой. Но наш зрительный контакт я долго не выдерживаю. Отворачиваюсь.
Снова щипаю тесто, скатываю шарик, кладу на коврик и с силой давлю основанием ладони, расплющивая.
Мой отец тоже обожает мамины янтыки. Мне было очень важно, чтобы ему пришлись по вкусу мои, когда готовила впервые. Лет в четырнадцать, если не ошибаюсь… На его День рождение.
Нужно тут же отвлечься, знаю, но я и так долго сопротивлялась, а сейчас затягивает в воспоминания. Он тогда меня еще любил. Еще не предал. Мама поставила большое блюдо на праздничный стол. Сказала, что мы готовили вместе.
Баба спросил, а где Айкины? Я со стыдом призналась, что чуть-чуть кривенькие. Он взял именно мой. Ел и охал. Говорил, что волшебно. Что Аллах и его такой дочкой благословил, и мужу её ой как повезет… Что лучше подарка на День рождение никто не сделает. Я каждый год с тех пор…
Резкость зрения падает. В глазах откуда-то берутся слезы. Шумно тяну воздух носом, веду по лицу рукавом. Стараюсь делать это незаметно. Если что – скажу, что лук.
– Шайтан… – Зло шиплю, увидев, как по тонкому-тонкому тесту расползается дырка. Защипываю пальцами. Приказываю себе забыть о лишнем. Просто забыть. Я же счастлива. К чему страдания?
Снова начинка. Разровнять. Закрыть. Положить рядом на доску.
– Айлин…
Оклик со спины заставляет задрожать. Не спрашивай у меня ничего сегодня, любимый. Ну пожалуйста…
Про себя молю отчаянно, но вслух, конечно же, не прошу.
Оглядываюсь и горю синтетическим энтузиазмом. Айдар по-прежнему серьезный, даже хмурый. Сидит за столом расслабленно – нога заброшена на ногу. Кофе уже допит. Пальцы крутят лежащую на столе конфету.
Он опускает взгляд на действия собственных пальцев. И я опускаю. Время замедляется. Я безнадежно надеюсь, что он всё же ничего не спросит. Но, к своему несчастью, слышу:
– А сегодня же пятнадцатое, правильно?
Айдар поднимает глаза на мое лицо, а мои так и остаются на замерших пальцах.
Да, сегодня пятнадцатое.
Чувствую, как внутри что-то лопается. Глаза становятся мокрыми. Я отворачиваюсь к коврику.
Смотрю на него. На муку падает капля.
Отщипываю тесто. Быстро катаю. Кладу сверху, давлю основанием ладони…
– Не помню. Пятнадцатое, да?
Играю ужасно, но так уж и будет. Веду по скалке, распределяя муку. Снова раскатываю.
Нажим слишком сильный. С янтыками нужно не так. Нежно нужно. С любовью. Так вкуснее. Я тогда старалась от всей души…
– Мы никуда не едем? Подарок не покупали?
Я сейчас ненавижу Айдара. Не перестала любить, но ненавижу люто. Боль превращается в слабость. Слабость хочу закрыть нападением. Развернуться и рявкнуть: едь, куда хочешь!!!
Но он не виноват. Он ни в чем не виноват.
Жмурюсь, качу скалку.
– Я уже позвонил… Поздравил от нас.
Я открываю рот и делаю влажный выдох.
Я благодарна Айдару за это, но вслух сказать не могу. Сегодня мне особенно плохо. Я хочу просто проморгать этот день и проснуться завтра.
– А ты звонила?
Вопрос бьет в спину. Прошивает грудную клетку и вылетает спереди вместе с моим разбитым сердцем.
К горлу подкатывает всхлип. Не удается его сдержать. Жалко булькаю. Тянусь руками к лицу. Закрываюсь.
Мотаю головой, уже рыдая.
Нет, я не позвонила. И да, сегодня пятнадцатое. День рождение моего бабасы.
Слышу, как отъезжает стул.
Айдар сейчас подойдет, но я этого не хочу.
Делаю шаг в сторону. Слепой поворот. Лучше поднимусь в свою старую спальню, чуть успокоюсь – потом янтыки. Но не успеваю.
Айдар перехватывает поперек талии. Действует настойчиво, но нежно. Держит со спины, пытается заглянуть в лицо, я уворачиваюсь.
– Ну что ты в слезы сразу? Я не заставляю звонить, Айк. Не хочешь – не будешь. Я просто спросил…
Я знаю, что просто спросил, но сильнее рыдаю. Это слишком сложно для меня. Слишком тяжело нести сразу и обиду, и тоску.
У моего бабасы сегодня праздник, а я даже голос его слышать не могу. Мне кажется язык отсохнет на словах о том, что я его люблю.
Я не понимаю, люблю ли. Мне плохо. Мне просто бесконечно плохо.
Я не могу не думать, что им без меня тоже.
И о том, что злиться мне давно вроде бы не за что, не думать тоже не могу.
Айдар ведет по моему плечу, целует в висок.
– Развернись ко мне, – просит, но я снова мотаю головой, а потом всхлипываю. Так горько, что самой себя жалко. И из-за этого тоже всхлипываю.
Я ужасная, Аллах. И дочка ужасная. И грешница страшная.
Но то, что я полюбила своего мужа, а он полюбил меня, не отменяет того факта, что мной распорядились.
Я не могу благодарить отца за мудрость, потому что не могу отнестись к себе, как к вещи.
– Тварью себя чувствую… – Пищу, облачая в слова то, в чем варюсь все эти дни. Айдар настаивает – разворачивает сам. Я обнимаю его за шею и утыкаюсь в нее же заплаканным лицом. Мочу слезами кожу и футболку.
Он, наверное, и сырость-то не любит. Мы об этом не говорили, но я чувствую…
Но терпит. Гладит по спине. Молчит. Я слышу, как сглатывает.
Дает мне несколько минут на прорыдаться, потом сжимает щеки и заставляет встретиться глазами. У меня слиплись ресницы. Хочу потереть, он локтем задерживает движение моей руки.
– Я тебя не заставляю, Айлин. Но зачем так мучиться, если тебе плохо без них?
Муж хмурится. Мне кажется, чуть ли не впервые вижу его эмоции настолько чисто. Он недоумевает, хочет разобраться. Только наслаждаться этой искренностью я не могу.
Мне правда очень плохо. В груди бесконечная тупая боль. Я ее душила. Гасила. Заливала любовью к мужу и надеждами на то, что у нас скоро будет свой ребенок. Но сейчас мне кажется, что это тоже не поможет.
– Я не хочу их видеть. Я не могу его простить. Да он и не просит о прощении, Айдар. Но он мой папа…
Бесконечные диалоги, которые я веду все эти месяцы сама с собой, выливаются в сумбурные слова.
Я знаю, что со мной можно поспорить. Выставить глупой, горделивой, наглой, зажравшейся, но муж этого не делает. Кивает.
– Он не имел права с тобой так поступать, Айлин. Это чистая правда. Долга прощать за тобой нет.
– Но он всё равно мой папа… – Сама себе противоречу. Зачем-то бросаюсь защищать. Боль в груди распространяется по телу. Выстреливает даже в висках.
Айдар и тут кивает.
– Да. Но он всё равно твой папа… И если с ним что-то случится, а ты не успеешь поговорить… Ты скорее всего себя никогда не простишь. Я себя простить не смог.
Айдар замолкает, я тоже вдруг захлопываю рот. Замираем.
Муж устало улыбается, ведет пальцем по моей щеке.
– Что? У меня отца нет уже, Айка. У тебя есть. Он поступил ужасно. Но тебя ломает, я вижу… Меня тоже ломало когда-то. Я не перешагнул через себя. Потом жалел. В итоге. – Сердце сжимается. – С тех пор я всегда оставляю пространство для компромиссов. Со всеми. Люди на то и люди, чтобы ошибаться.
Молчу.
– Сегодня можно было съездить. Он звал…
Жмурюсь и мотаю головой.
– Я не готова.
– Тогда не сегодня, хорошо, – Айдар останавливает, прижимается губами ко лбу. Своим откровением он прервал мою истерику. Теперь я растеряна, а муж не отрывается. Механически гладит кожу пальцами. Греет лоб губами.
Вздыхает глубоко и прерывисто. Делает шаг назад.
– Ты ему звонил, да? – Кивает. – Что он еще говорил? Ты часто с ним общаешься? – Я спрашиваю под звуки бешено колотящегося сердца. Раньше всегда корчила из себя безразличную. Как будто рассказы о них меня утомляют.
– Не часто. И ничего особенного не говорит. Он волнуется за тебя, но не так, как тебе хотелось бы. Он никогда не признает, что был неправ, Айлин. Он не считает себя неправым. Ты должна это понимать.
Я это понимаю. Он всегда будет неправ. Мое решение только в том – прощать ему это или нет. Уважение к себе, которое он во мне и взращивал, говорит, что нельзя. Дочкино изболевшееся сердце тянется. К предателю, но тянется же…
– Не хочу быть тряпкой…
Шепчу, Айдар снова прижимает к себе.
– Кто тебя тряпкой посчитает, а? – Спрашивает почти в ухо. Бодает носом. Я улыбаюсь, хотя разве что-то смешное сказал? – Ты можешь жестоко их наказать, Айлин. Очень жестоко. Лишить дочери и внуков. До самой смерти не простить. Я против слова не скажу. Это твое решение. Твоя жизнь. Тебе распоряжаться. Но ещё ты можешь отпустить. Правой не станешь, тебе просто будет легче…
Повторяю про себя слова Айдара. Всё, что я так сложно чувствовала, он описал очень просто. Слишком просто.
– Ты жалеешь, что не отпустил? – Я даже не знаю, что. И сейчас не спрошу. Но ответа жду напряженно.
Снова запрокидываю голову, чтобы услышать.
– Да. Жалею.
Смаргиваю, кивая. Айдар тоже моргает.
– Ты не говорил никогда…
– Я никому не говорил, Айлин. Но не хочу, чтобы ты переживала то, что переживаю я. Мне искренне плевать на чувство твоего отца. Матери тоже, прости. Но с их грехами жить им. Я не хотел бы, чтобы ты цепляла на свою шею ожерелье из камней.
Он тянется к шее. Гладит ее. Смотрит в глаза. И я тоже смотрю. Привстаю на носочки и подаюсь губами к его губам.
– Я еще не готова… – На мое признание он кивает. – Но я тебя услышала.
– Я тебя за это и люблю, Ручеек.
От неожиданных слов расширяются глаза. Я хватаюсь за плечи. Смотрю растерянно. Айдар же улыбается.
Я думала, он не знает. А он знает всё.
Заправляет за ухо пару волосинок.
– Это о тебе. Что смотришь? Это ты просочилась сквозь поры. По венам течешь…
От признания сразу же становится жарко. Еле стою. Глаза снова хотят наполниться слезами.
Айдар против.
Обходит со спины, подталкивает обратно к доске.
– Голодный, ханым. Давай корми уже.
Прижимает к столешнице. Я чувствую, что и не по еде тоже голодный. Но играю по правилам. Беру дрожащими руками скалку. Веду по тесту. Нежно. С любовью. Кожу на виске горячит дыхание.
– Беременности еще нет?
Мотаю головой.
– Я тебе сразу скажу.
Откладываю скалку и набираю ложкой начинку. Айдар целует в щеку. Я розовею.
– Хорошо. Только сразу. Без интриг. Мне пиздец как хочется хороших новостей.
Киваю.
А мне пиздец как хочется тебе их подарить.
Вечером, лежа в кровати, пока Айдар принимает душ, я долго гипнотизирую взглядом телефон. До полночи остается совсем немного. Я уверена, что папа давно не ждет. Мама уже убрала со стола. Гости разъехались. Они не говорили обо мне, чтобы друг друга не ранить, но наверняка постоянно вспоминали.
Я задерживаю дыхание. Звонить нет сил. Слепо захожу в диалог и вставляю скопированное из заметок суховатое, пропитанное скрытой болью, но визуально очень даже неплохое поздравление.
Отправляю его и ставлю телефон на сонный режим. Читать ответ не осмелюсь. Может утром.
Я пожелала собственному отцу крепкого здоровья и счастливых лет безбедной жизнь.
Пусть он живет дольше, чем мне нужно, чтобы его простить.
Глава 36.1
Глава 36
Айлин
Этой ночью я сплю просто ужасно. Волнуюсь по двум причинам: у меня наконец-то задержка (целых три дня), а еще завтра мы с Айдаром встретимся с моими родителями.
Я шла к этому решению долго. До сих пор не уверена, что готова, но чувствую, что лучше попробовать.
К ним в гости не поедем. Не хочу погружаться в прошлую жизнь слишком глубоко. С тех пор, когда моя нога в последний раз ступила за порог отчего дома, я очень изменилась. Предчувствую, как мама скажет: совсем другая стала… И в животе крутит.
Выныриваю из полусна, привыкаю к темноте.
Айдар мирно спит на своей подушке, я очень за него рада, он тоже часто кукует ночами, но сегодня моя "смена". Прислушиваюсь к организму.
Очень боюсь, что начнутся месячные. Чувствую легкую тянущую боль внизу живота и осторожно встаю с кровати. До утра не дотерплю. Нужно проверить.
На цыпочках прохожу в ванную, щелкаю включателем, только плотно закрыв дверь.
Сходив по-маленькому, понимаю, что крови нет. Это позволяет выдохнуть.
А вот возвращение в постель кажется каторгой. Я только мучаюсь там. В груди и животе неприятно ворочается. Одолевает тревожность. Если бы не жалела мужа так сильно, разбудила бы его, чтобы поделиться переживаниями, но это кажется самым настоящим свинством.
Да и сами переживания – явно преувеличены. Мы всего лишь встретимся, проведем вместе часа полтора, не больше. Не будет ни слез, ни признаний, ни споров с криками. Это не тотальное всепрощение, а маленький шаг навстречу. Мне нужно хотя бы попробовать, как будет лучше. Я сомневаюсь, что когда-то снова станем друг для друга настолько же близкими, какими были. А значит и боль прошлая никогда не повторится.
Это хорошо, Айка… Это хорошо…
Одну руку упираю в пьедестал раковины, а другой зачем-то вожу по животу. Знаю, что даже если беременна, там пока некого толком успокаивать. Но мне это помогает.
Пусть я обещала Айдару, что про беременность скажу сразу, без интриг, но о подозрениях он еще не в курсе.
Я непременно пойду к нему, если всё подтвердится, но тест еще не делала. Подожду хотя бы недельку. Да и если завтра я уже буду знать… Мама догадается. А этим делиться с ней я не готова.
Опускаю взгляд. Сердце всё же сжимается. Обида никуда не делась. Я всего лишь хочу научиться с ней уживаться.
Лучше не думать, что в прошлой жизни с такой новостью я пошла бы к маме первой, а теперь… Подозреваю, они просто это увидят. Если беременность случится. Ну и если мы будем иногда встречаться.
Вздохнув, отталкиваюсь от раковины и разворачиваюсь к двери.
От осознания, что до утра еще далеко, а значит нужно лечь в кровать и дальше мучиться, – тошно.
Щелкаю выключателем и крадусь на цыпочках.
По ногам ползет сквозничок. Носом тоже втягиваю прохладный свежий воздух. За плотной блэкаут-шторой прячется приоткрытая дверь на балкон.
Может я поэтому не могу заснуть? В комнате душновато?
На самом деле, скорее нет, чем да, но я позволяю себе же себя обмануть.
Хочется оттянуть момент, поэтому прохожу мимо кровати, ныряю за тяжелую плотную ткань, расталкиваю тюль и тихо открываю балконную дверь.
Первые несколько минут мне холодно не будет, а потом я вернусь. Нырну под одеяло, подмерзнув, засну сладким сном.
Опускаюсь пятками на прохладный кафель, сжимаю декоративные перилла. Оглядываю ночной двор, темные соседские дома и пустую улицу.
Почему-то вспоминаю, как попала сюда впервые. Теперь собственный испуг и диковатость кажутся потешными, а тогда было совсем не смешно.
Когда начинаю думать, насколько ничтожен был у меня шанс вытащить счастливый билет – мурашки по коже. И сейчас тоже мурашки. Оборачиваюсь, поддеваю штору и смотрю на кровать. Айдар спит на животе, отвернувшись лицом к двери в ванную, а я в спину с красиво выраженной мускулатурой отправляю очередное молчаливое признание в любви.
Про его отца я так и не спросила. Любопытство мучает, конечно, но я не настолько бесцеремонно жестокая, чтобы ставить свое любопытство выше его не пережитой боли. Рано или поздно он поделится сам. Я чувствую.
Стою на балконе не больше пяти минут. Простывать мне уже нельзя. Возвращаюсь в спальню. Кожа на руках, ребрах под маечкой и голых бедрах стала гусиной. Соски болезненно сжались. Одеяло уже не пугает, а манит.
Я успеваю подойти, но не нырнуть под.
Глаза режет яркий свет. Слух – неожиданный звук вибрации.
Я хмурюсь и пялюсь на оставленный на тумбочке мобильный. Сердце взводится моментально. На экране контакт: «Мама❤️».
Время пугает только сильнее. Три сорок два. Мне кажется, я на всю жизнь эти цифры запомню.
Отрываю мобильный от тумбочки, сажусь на край кровати и веду пальцем по экрану. Не успеваю поднести телефон к уху, а уже холодею вся. Не кожа. Изнутри. До оцепенения.
Из динамика ясно слышен мамин плач.
– Алло… – я прижимаю к уху. Секунда за секундой умираю. Кажется, седею. А время тянется.
Всхлипы становятся тише. Я даже Аллаху молиться боюсь.
– Алло, к-к-кызым… – Мама обращается, пытаясь справиться с голосом, но получается ужасно. Снова всхлипы. Рыдания.
– Что?
– К-к-кызым… Горе, к-к-кызым…
– Что, мам? Что? – Голос срывается уже у меня. Я деревенею. Слышу шорох сзади, но не могу оглянуться. – Что-то с папой? Мамочка, ты только не молчи…
Молю её, а она рыдает. Не может.
– Не с папой, кызым, с Бекиром…
Плохо становится до тошноты. Я тянусь к собственной шее и сжимаю ее. Пульс бьется бешено. Аллах, не Бекир. Нет. Только не Бекир…
Мне нужно что-то спросить, а я хватаю ртом воздух, но все равно начинаю задыхаться. Мама снова всхлипывает, заходится рыданиями.
– Его задержали, Айлин… Нашего Бекира задержали… Говорят, он из-из-из… – Начинает заикаться, не договаривает… – И н-н-наркотики…
Это звучит так ужасно и неправдоподобно, что волосы дыбом на затылке. Дрожь становится неконтролируемой, сложно даже мобильный держать.
Мама начинает захлебываться. В трубке слышно копошение.
– Дай, – папин голос.
Он ответил на мое поздравление немногословным: «спасибо, Айлин». С тех пор мы не общались. Должны были днем. Я так волновалась. А сейчас… Совсем не страшно. Потому что жутко до ужаса.
– Алло, Айлин, – он звучит не так, как мама. Трезво и жестко. Ответить не могу – на первом же слове тоже расплачусь. Киваю. Слышу вздох. – Айдар рядом? Передай трубку.
Болванчиком киваю ещё раз и разворачиваюсь. Айдар уже не спит. Он сел, выставляет вперед руку, я вкладываю телефон, он резко поднимается с кровати.
– Слушаю.
Глава 36.2
Я всю жизнь буду помнить запах на маминой кухне. Кофе. Сдоба. Кардамон. Жженный сахар.
Узнаю из тысячи.
Но сейчас я его не узнаю. Вместо этого – противный до тошноты и только повышающий тревожность резкий запах сердечных капель и валерианы.
А еще гул. Бесконечный режущий уши и душу на куски гул голосов. Мамин плач. Жалостливые улюлюканья и шепотки. Мужские разговоры на пониженных тонах, ведущиеся за пределами «места женщин».
Я так сильно боялась вернуться сюда, что теперь даже стыдно. На самом деле, страшные события выглядят иначе.
Например, страшно, когда твоего старшего брата арестовывают посреди ночи за участие в драке с поножовщиной. У него находят наркотики. В кармане… И в крови.
Вспоминаю об этом и передергивает. Я не видела Бекира. Его еще никто не видел. Папа с друзьями и адвокатом поехал к СИЗО. А нам ничего не остается, кроме как ждать их возвращения.
Я рвалась приехать к родителям ещё посреди ночи, но Айдар не дал. Они разговаривали с моим отцом достаточно долго. Потом муж вернулся, отдал телефон. Я ждала, что перескажет весь разговор, но он приказал спать и ни во что не лезть, а сам начал собираться.
Как обычно утром на работу, только посреди ночи. И абсолютно меня игнорируя. Ничего не говоря. Даже не смотря. Он уехал, оставив меня в раздрае.
Я дождалась восьми и заказала такси.
Мы с мамой должны были встретиться позже и иначе. В итоге она открыла мне дверь, а потом упала в объятья, чтобы рыдать. Отчаянно и очень сильно. Не от счастья, конечно же.
Во мне моментально уснули все обиды. Наверное, так выглядит «клин клином». Мой вышибло быстро.
Нас с мамой объединило общее горе. Первое облегчение из-за того, что Бекир просто жив, сменилось гнетущим страхом, который накатывает волнами.
Как так вообще… Аллах, как так…
Посреди ночи… Где-то… С кем-то… Почему он не был дома?
У меня куча вопросов, но я их не задаю. Выхватываю информацию клочками из сбивчивого рассказа мамы, шушуканья вокруг.
Меня угнетает количество собравшихся в доме людей, это – следствие забытой привычки. В новой жизни мы с Айдаром стоим особняком. Я приучила себя к тому, что нам никто больше не нужен. А в прошлой все серьезное решалось общиной.
И я снова на время становлюсь ее частью.
Стараюсь ухаживать за мамой. Уже несколько раз мерила давление. Она выпила успокоительную таблетку. Но снова плачет. Причитает. Отказывается поесть и от чая. На мои предложения прилечь реагирует плохо.
Не хочет. Или не может.
А я не могу смотреть, как разрывает себе сердце. Боюсь за Бекира, но как же злюсь! Аллах, как же я на него злюсь!
Он выйдет, со всем разберутся (а я верю, что это недоразумение), и я его такого подзатыльника впишу!
Держусь за эту мысль, как за собственную спасательную ветку, не хочу, чтобы меня тоже, как маму, унесло в бурную реку отчаянья. Если и отвлекаюсь – то на собственный телефон.
Почему-то думаю, что хорошая новость придет ко мне от Айдара. До трясучки хочу услышать его спокойный голос и уверенное: «произошла ошибка. Во всем разобрались».
Но он не звонит. С каждой минутой это напрягает всё сильнее и сильнее.
У меня спрашивают, как семейная жизнь, смотрят оценивающе, делают какие-то свои выводы, но на это я не реагирую. Если бы не беда, я с огромным удовольствием оставила бы многих людей вычеркнутыми из жизни, не скучала бы и не чувствовала потери.
Так же, как я сейчас не чувствую особенного тепла от мамы. Скорее делюсь своим. Но разве не это самая показательная грань близости? Вы подаете руку, когда в этом нуждаются.
Я свою подала. Об остальном поговорим потом.
Ближе к двенадцати к дому подъезжает несколько машин – среди них папина.
Жаждущая новостей толпа вываливается в холл, а я немного задерживаюсь. Пытаюсь высмотреть, нет ли в кортеже автомобиля Айдара. Кажется, нет.
Закусываю губу и иду за мамой.
Останавливаюсь в дверном проеме, слежу вместе со всеми. Тошно от мысли, что для некоторых, собравшихся в нашем доме, происходящее – это способ скоротать досуг. Такой же, каким был мой «позор» и быстро организованный брак.
Передергивает. Но отмахиваюсь. Не время думать о себе, лелеять свои обиды. Есть кое-что важнее.
Я выхватываю только обрывки из разговора мужчин.
Бекир в СИЗО. Конечно, это недоразумение. Кто-то из участников той драки – в больнице. Ножевое. Наркотики – повторная экспертиза. Той не доверяют. Адвокат говорит, суд будет завтра. А пока – в СИЗО.
На этих словах маме снова становится дурно. Я придерживаю ее за локоть и подвожу к креслу. Выпадаю из разговора. Уделяю время и внимание ей.
Мне тоже плохо. Страшно. Очень сложно не думать, что такое СИЗО и что в нем происходит с Бекиром, но слабость мамы заставляет быть сильной.
Мужчины направляются в кабинет. Папа подходит к нам с мамой, сжимает ее руки, смотрит в лицо и обещает, что всё будет хорошо, а она должна успокоиться.
Это действует куда лучше, чем мои просьбы. Мама хотя бы пытается.
По мне папа мажет взглядом. Я успеваю заметить тяжесть, растерянность. По спине холодок. Он пообещал, но, кажется, сам не уверен.
– Кызым, чай надо сделать… Чай хотя бы…
Мама обретает смысл жизни в привычном. Как будто опоминается, что в ее доме – толпа гостей, а она не кормит, не поит…
Я только за. Мне легче находиться рядом с ней, когда она ведет себя вот так. Отточенными движениями достает поднос, ставит кипятиться чайник, насыпает чаинки в заварник.
Я – на подхвате. Но отвлекаюсь, когда звонит телефон. Это Айдар.
Беру мобильный и отхожу к окну кухни, усмиряя ускорившийся сердечный ритм.
Веду по экрану и прижимаю к уху.
– Алло, – говорю тихо. Не хочу привлекать лишнего внимания. Даже не знаю, почему. Просто чувствую, что не стоит. И маме знать, что звонит Айдар, тоже не стоит.
– Алло, ты где? – его настроение угадать не получается. Мне кажется, он привычно сконцентрирован. А еще чуточку зол. Или не чуточку. По коже бегут болезненные мурашки.
– Дома. – После паузу добавляю: – У родителей.
Дальше – снова пауза. Внезапное сомнение и чувство стыда. Он же не думал, что я не поеду? Я не смогла бы…
– Как дела? У тебя. – Без этого уточнения ответ был бы, конечно же, другим. Но он сделал его не просто так. Фокус на мне не тешит, как мог бы, а царапает.
– Я… Нормально… А ты как?
– Долго будешь? – мой вопрос Айдар игнорирует, свой задает без особой претензии. Я немного успокаиваюсь.
– Мама плачет. Волнуется очень. Папа был в СИЗО с адвокатом. Говорят, суд завтра…
– Хочешь остаться ночевать? – Чувствую укол в сердце. Я может быть ужасная, но хотела бы договорить. Да и услышать ожидала другое.
Как мне себя вести, Аллах? Что спрашивать и у кого?
– Нет. Я думаю, что приеду.
– Хорошо. Тебя забрать?
– Нет, я сама.
– Тогда до вечера.
Киваю, хоть Айдар этого и не видит.
– И еще, Айка… – Замираю всем телом. Не знаю, что хочу услышать. Но что-то… Дающее надежду. – Будь осторожна, хорошо? – А просьба мужа работает наоборот – разбивает ее.
– В плане «осторожна»?
Слушаю тишину. Сердце снова в горле.
– Фильтруй то, что слышишь и что говоришь.
– Я ничего не говорю, Айдар… – Щеки обжигает стыд. Ноздри раздуваются от нахлынувшего возмущения. Я понимаю, что причина в нервном напряжении, но сходу взять себя в руки сложно.
Сзади мама разговаривает с одной из своих подруг на крымскотатарском. Я раз за разом слышу «прокурор». Это сильнее расшатывает.
– Вот и умница. Вечером договорим.
В отличие от папы, мне мой муж не обещает, что всё будет хорошо. Он вообще ничего не обещает. Скидывает.
Тревога продолжает ржавчиной съедать и без того тонкую броню стрессоустойчивости.
Я слышу из-за спины хриплое:
– Кызым…
Оглядываюсь. Встречаюсь взглядом с мамой. Ее глаза полнятся одновременно слезами и надеждой. Я отбрасываю свои страхи. Пытаюсь подбодрить ее улыбкой.
– Бабасы отнесешь?
– Конечно.
Беру поднос и несу в кабинет.
Чувствую на себе взгляды, но у меня никто ничего не спрашивает и не тормозит. Я расставляю чашки, сладости, сахар, заварник и удаляюсь, как делала миллион раз до замужества.
Только раньше меня хвалили, в спину неслось бисмиллах, пожелания счастья, здоровья, папин гордый взгляд. А сейчас я просто ухожу, прижав поднос подмышкой.
Специально замедляюсь по дороге на кухню. Думаю даже подняться в свою старую спальню, побыть там – немного отдохнуть, но это будет неправильно. Во мне нуждается мама. Поэтому я иду к ней.
Провожу дома время до самого вечера. Чувствую себя истощенной. Мама понемногу успокаивается. Начинает верить в лучшее. Из нашего дома уезжают люди. Он постепенно пустеет.
Когда папа провожает последнего из своих друзей, мы с мамой стоим в дверном проеме ведущем из кухни в холл. Она даже улыбается. Это разливается бальзамом по моей душе. Я тоже хочу верить, что обойдется. Помогу маме с посудой и закажу такси.
Разворачиваюсь, но вернуться на кухню не успеваю. Мама уходит, а меня тормозит негромкое:
– Дочка, постой…
Оборачиваюсь и встречаюсь с папой взглядами. Вот так прямо – впервые за много-много дней и месяцев.
Вроде бы есть, о чем переживать, а мое сердце на это всё равно реагирует. Отвыкла. Волнуюсь.
Он выглядит старше и сильно уставшим. В горле застревает вопрос: верит ли он в благоприятный исход? Не могу заставить себя спросить.
Еще вчера не подумала бы о такой возможности, а сегодня с губ само рвется:
– Как ты?
Отец хмурится сильнее. Кивает. Я гашу порыв шагнуть навстречу и обнять. Мы встречаемся глазами. Я краснею. Не знаю, уловил ли он мой порыв. Но с ним куда сложнее, чем с мамой. Стена по-прежнему стоит между нами. Хотя и с ней не всё так просто.
Я буду думать всю ночь. Опять не усну. О Бекире. О родных.
– Ничего. Спасибо.
Отец очень немногословен. А я даже не знаю, как выудить из него побольше информации. И нужно ли это делать?
– А Бекир? – взгляд папы поднимается над моим плечом. Он проверяет, подслушивает ли мама. Бережет ее.
Потом возвращается ко мне.
Показывает рукой – так себе.
Сердце обливается кровью, но я закусываю губу и просто киваю. Сама напросилась, Айка. Сама.
– Ты не останешься? – папа кивает на лестницу, ведущую на второй этаж.
А я решительно перевожу голову из стороны в сторону.
Нет, я хочу домой. В свой новый настоящий дом. Передохнуть. Мне слишком.
Он почти не настаивает.
– Мама была бы рада… – А ты?
– Если нужно, я завтра приеду.
– Приедь.
Стоим в прихожей и молчим. Я слышу звон посуды за спиной и вздрагиваю от громкого маминого:
– Кызым, а ты-то ела? Я сейчас сделаю что-то…
– Не надо, мам. Не надо. Я уезжаю уже.
Оглядываюсь в поисках телефона. Не помню, где его оставила. То ли на кухне, то ли в кресле… По карманам бью…
– Дочка… – Пока снова не застываю и не смотрю на папу. Он в ответ. – За тобой муж заедет?
– Нет. Я на такси.
Закрывает глаза, кивает.
Моя тревога снова разрастается до размеров дома, а то и города. Я мысленно прошу папу, чтобы на этом он остановился. Но он принимает другое решение.
– Он ничего тебе не говорил? – Вопрос обрушивает на голову потолок. Пульс частит. Внутри я взрываюсь, а внешне остаюсь прежней.
