Текст книги "Княжна Тараканова: Жизнь за императрицу"

Автор книги: Марина Кравцова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Очнувшись, пожалел, что опамятовался. Лучше бы оставаться в небытии… Лежал навзничь, устремив взгляд без мысли к потолку, не мог ни плакать, ни стонать. Весть уже передавали друг другу, горячо сочувствовали Ошерову. Дошло и до Потемкина.

Григорий Александрович поспешил к другу тотчас же.

– Генерал Потемкин! – прошептал Сергей, бросив на него быстрый взгляд воспаленных глаз. – Пришел…

– Сережа, – Григорий Александрович чувствовал, будто груз пудовый повис на едва ворочающемся языке. – Брат… держись… не отчаивайся…

– У меня никого больше не осталось, Гриша, – с удивительным спокойствием отозвался Ошеров. – Об одном жалею, что не убили меня турки давеча, ранили только.

– Ну что ты такое говоришь! Хочешь домой поехать?

– Хочу.

– Обещаю отпуск бессрочный, все сделаю. Ты только держись!

Сергей спешил в разоренное имение. Несся, мчался, летел… На постоялых дворах его провожали ошеломленными взглядами: все люди добрые в иную сторону спешат, от Пугача спасаются, а этот – в самое гнездо осиное. С поручением каким, что ли, секретным?

Сергей об опасности не думал, ничего не боялся, потому что все мысли и чувства сжались до единого пульсирующего в висках вопроса: «Да как же это, как?!»

Деревня. Тишь. Барский дом стоит пустой, разоренный – господа давно уж бежали, а мужики, пьяный воздух вольности восчувствовав, именье пограбили. Сергей сбился с пути, но дом узнал – соседей, Ишимовых. Баба с младенцем на руках шла к деревне со стороны господского дома.

Сергей ее окликнул. Она приблизилась, и Ошеров увидел, что глаза бабенки набухли от слез.

– Скажи, господа Ишимовы где нынче?

– Хто ж их знае, барин, – женщина шмыгнула носом. – Должно быть в Питехсбурхе…

– А ты чего ревешь?

– Мужик мой ушел с Пугачом! – баба заревела в голос. – И ни слуху ни духу от него, соколика.

– Тьфу на вас! – разозлился Сергей. – Проклятые, с Пугачом вашим трижды проклятым!

Он повернул к лесу. Через лес, срезав расстояние, быстрее можно было добраться до проезжей дороги, ведущей в его имение.

– Эй, барин! – крикнула женщина вслед. – Вы лесом не ездите, там мужички васильевские пошаливают!

Сергей не слышал или не вник в предупреждение. Его лошадь мерно бежала по скользкой грязной тропе, припорошенной мокрым снегом. Он почувствовал, что дрожит мелкой, ледяной дрожью, холодный ветер бил в лицо, пробирал через мундир до костей. Сергей стосковался по родной земле за годы войны. Когда же еще служил в Петербурге, то редко, очень редко навещал мать и Анюту, и теперь не мог себе этого простить. Вот, наконец, он почти дома, даже воздух здесь какой-то другой, и осень совсем другая, да только кроме горечи и нестерпимой боли ничего теперь не дает ему все это…

Хрустнули ветви за спиной, откуда-то справа послышался шум, и вдруг… Резкий залихватский свист в глухом посвисте ветра резанул слух, приведя Сергея в состояние какого-то изумленного недоумения. «Нет-нет, этого не может быть!»

С полдюжины мужиков и парней верхом явились из ниоткуда, как в страшной сказке, и дикая, бессмысленная сила обрушилась на Сергея, желая раздавить, уничтожить его. Привычка сработала мгновенно. Он с лязгом выдернул саблю из ножен, обрушил удар на ближайшего противника. Но то, что он с легкостью проделывал с не меньшим количеством сарацин на поле боя или во время партизанских вылазок, здесь, в полутьме старого леса, словно заколдованного против него, оказалось невозможным. Гибель товарища разъярила лихих ребят, Сергей не успел и глазом моргнуть, как кто-то накрепко схватил его сзади за плечи, стягивая с седла, саблю выбили, а кисть правой руки вдруг зажглась страшной болью и окрасилась в тяжелый красный цвет… Мужики уже крутили ему руки назад, на что раненая кисть отзывалась волнами пульсирующей боли. Было страшно, но в страхе Сергей уже чувствовал тупое фаталистическое равнодушие: будь что будет. Душа, исстрадавшись, устала…

В барском доме хозяйничали бывшие холопы. Васильевский особняк не был покинут господами, как ишимовский: молодого барина повесили, старого – закололи вилами, и лишь жене молодого Васильева удалось сбежать в одежде своей дворовой и благополучно достигнуть городка. Ничего этого Сергей не знал, но дико ему было видеть знакомый дом, куда он не раз в юности наезжал с визитами, запустелым, разграбленным, перевернутым вверх дном, и это печальное зрелище еще усилило тяжкое ощущение нереальности всего, что происходит.

Его втолкнули в двери просторной светлой горницы, в которой он узнал комнату своего знакомца Васильева. Ныне здесь расположился атаман Ермил, Тимофеев сын, отставший со своим отрядом от войска Пугача и быстренько «наведший порядок» в имении своих господ Васильевых, а заодно и соседей-помещиков.

Был Ермил Тимофеевич худ, длинен как жердь, носил янычарскую бурку, неведомо где раздобытую, а рябое лицо украшали казацкие усы. Взгляд имел страшный, от которого трепетали его ребята, тоже нехилые молодцы. Сергей со связанными руками стоял перед сидящим хамом, и вот тут-то дворянская гордость, делая в сердце быстрые острые уколы, стала понемногу прояснять его чувства. Волна негодования поднялась в душе, и он едва не потерял сознания от резкого прилива крови к голове и вискам. Его замутило, и что-то больно сдавило горло. Глаза Ошерова встретились со злым взглядом Ермила.

– Кто таков будешь? – прикрикнул Тимофеевич.

Сережа усмехнулся и молчал, но так многозначительно, что Ермил, глядя в его лицо, почувствовал, что свирепеет.

– Чего молчишь, кому не отвечаешь? Ты знаешь, что я самого государя Петра Федоровича енерал?!

Сергей плюнул в его сторону.

Ермил поднялся, и Ошеров едва устоял на ногах от удара в лицо.– Уведите его, робя, – приказал, – чтоб глаза мои его больше не видели! Да расспросите хорошенько, сдается мне, что его благородие неспроста сюда прибыл…* * *

Большая гостиная, когда-то прелестная, светло-зеленая, вся в розах и амурчиках, вся в мелких безделушках в наивном подражании столичной моде, теперь казалась разбитой, словно хрупкая хрустальная ваза. Вечерело. Стемнело рано, по-осеннему, но новые хозяева не торопились зажигать огонь. В полумраке бородатые лица Ермиловых людей казались Ошерову страшнее, чем хари демонов на картине Страшного Суда в приходской церкви. Он сидел на стуле, откинувшись на обитую бархатом спинку, правая рука в запекшейся крови, кое-как замотанная грязной тряпицей, бессильно повисла. Рыжий парень чуть ли не силой совал ему в губы край стакана, наполненного вином.

– Пей, ваше благородие, а то ты, гляди, совсем сомлеешь, а нам енерал наш велел доподлинно разузнать, кто ты таков есть. Чего молчишь-то, как язык проглотил?

– Да что ты с ним возишься, недотепа! – взвился молоденький паренек. – Прочь поди от него, я сам с господином охфицером потолкую!

Он зажег свечу и поднес ее к самому лицу Ошерова. Сергей почувствовал жар пламени, поднял воспаленные глаза. Перед ним было совсем юное лицо, бледное, с маленькой аккуратной бородкой, искаженное глухой злобой. Веки парня с белесыми ресницами были красными, припухшими, словно от слез или долгого пьянства. Огонь свечи отражался в жгучих темно-серых глазах, в которых стояла такая боль, что Сергей подивился и даже нарушил свой «обет молчания», хотя и клялся себе, что никто из хамов его речи не услышит.

– Ты что это?! – воскликнул он.

Парень жестко усмехнулся.

– Даже похож! – прошептал удовлетворенно.

Сергей ничего не понимал, но ощутил вдруг, что вот она, настоящая опасность – смертельная. Ему захотелось жутко закричать и броситься бежать, куда глаза глядят. Он не боялся смерти – он боялся боли в мужицких глазах, боялся того, чего не понимал. Парень вдруг с размаха бросил свечу на землю. Огонь потух, все вокруг померкло, и резкий переход к темноте еще сильнее подействовал на расстроенные нервы Ошерова. Только последним усилием воли, благодаря природному упрямству, он заставил себя остаться на месте. А парень тем временем возвышался над ним, как судия, имеющий право карать и миловать.

– Что, ваше благородие, – насмешливо прозвучал его молодой чистый голос. – Потолкуем?

Сергей покачал головой.

– Не о чем нам толковать.

– Будто бы? А може, и так, и впрямь нечего. Кабы атаман наш не помыслил, что ты лазутчик из города посланный… Говори живо, не тяни, куда и зачем путь держал!

Сергея словно прорвало.

– Я вам, сволочам, ответ давать не намерен! Вы с царьком вашим самозванным, вором Емелькой, с женщинами да девочками воюете, никого не жалеете. И чего ради! Дабы всласть барским добром поживиться…

Он ждал нового удара в лицо, но парень странно молчал, глядел на Ошерова в упор, не отрываясь, и даже в темноте Сергей почувствовал, что взгляд его пронзителен и страшен.

– Тебе ли, барское отродье, – прошипел тот наконец, – нас поносить?! С девочками, говоришь, воюем? Так слушай: была у меня невеста, Аксютка, красоты писаной. Любили мы с ней друг дружку, уже и сладилась все, свадьбы ждали, когда мясоед подойдет. А тут, как пост был уж на исходе, заявился из стольного города, из полка, барин молодой, принесла его нечистая! Всем с тобой схож, тож охфицер, и в кудрях черных, и лицо сухое. Ну, и углядел мою Аксютку. Не знаю, как уж он там к ней подлаживался, только добром она к нему не пошла. Велел силой привести. Она вышла поутру за водой, скрутили ее у колодца, доставили… А потом… бабы видели, как выбежала, обезумевшая совсем, с лицом страшным… А вскоре нашли ее в сарае, из петли вынули… – он замолчал.

Сергей, содрогнувшись, понял, что это конец, что объяснять что-то, спорить с полубезумным мальчишкой смысла нет. И словно в подтверждение этого парень произнес, в ярости ударив кулаком по столу:

– Не добрался я до него тогда! Ну, ничего, теперь ты мне заместо него ответишь…

Из глубин памяти вдруг выплыли давние слова Григория Орлова: «Подойдет такая минутка, захочешь взмолиться, да вдруг не сумеешь…»

«Господи, помоги!!!»

Он попытался было обороняться здоровой левой рукой, но силы были на исходе, противник скоро перехватил его руку и заломил за спину.

– Так, ваше благородие, кто подослал тебя, говори!

Сергей не отвечал.

Мальчишка, сильный, ловкий, повалил его на стол лицом вниз и принялся выкручивать левую руку, Сергей молча кусал губы, но от дикой боли непрошеные слезы невольно струились из глаз.

– Мишка, дай-ка нагайку!

– Да ты, Ваньк, того… – начал было один из мужиков.

– Кто заступиться посмеет, – задыхаясь, выкрикнул Ванька, – прибью!

Ударив Сергея два раза по шее, он схватил его и бросил на пол. Ошеров вскинулся было, но эта попытка сопротивляться оказалась последней, и он вновь, опрокинутый, распростерся на полу. «Где мои силы? Кончено, все кончено», – думал Сергей, вздрагивая под жестокими ударами и кусая губы, чтобы не стонать. Он почти терял сознание.

Неожиданно мужичок, уже заступавшийся за Сергея, вырвал у Ваньки нагайку:

– Ты убьешь его, башка пустая, а разе енерал велел?

– Прочь ступай, я сам…

– Ну, поостынь, вишь, молчит, дела не говорит. Даром уложишь, не похвалит Ермил Тимофеевич. Глянь, он уж сомлел.

– Верно, – лениво подтвердил рыжий.

Остальным, давно уже пьяным, дела не было ни до чего.

Ванька, вдруг остывший, обмякший, в последний раз злобно пнул Сергея в бок носком сапога и отчаянно махнул рукой.

– Делай что хошь, Микола… Всех можно их, сволочей, перебить, а Аксютку уж не вернешь.

– В сарай снеси его, Микола, и там пущай полежит до завтрева, – сказал, зевнув, рыжий. – А там поглядим…

*

В глухой час поздней ночи дверь сарая, где был брошен Сергей, со скрипом растворилась. Ошеров лежал лицом вниз, лунный свет, прорвавшийся сквозь сеть облаков, пролившийся в приоткрытую дверь, высветил перед посетителем его неподвижную фигуру. Посетителем оказался маленький мужичок Микола. Аккуратно прикрыв за собой дверь, он принялся тихохонько тормошить Ошерова.

– Очнитесь, ваше высокоблагородие! Сергей Александрович, батюшка, живы ли вы?

Сергей со стоном приподнялся, тупо уставился на непонятную в сумраке фигуру.

– Не признали? Я холоп ваш, Микола, сын Андреев. Ну, вестимо, батюшка, где вам меня упомнить…

Сергей потер лоб. Каждое движенье причиняло ему боль.

– Ничего не понимаю… Ты – холоп мой?

– Так, батюшка.

Сергей вдруг схватил его за горло, но Микола быстро, хотя и аккуратно, отстранил от себя руки своего вконец обессилевшего господина.

– Чего ж это вы? – моргал он глазами. – Чего ж вы, барин?

Сергей вдруг тяжело расплакался.

– Что ж это вы сделали, звери, за что матушку мою с Анюточкой погубили? – простонал он. – Ничего от них, кроме добра, вы не видели!

– Грех большой, ваше высокоблагородие, только никто ж того не хотел. Мне и неведомо, как дом загорелся… Ох, одни головешки остались! Помню, пришли Ермиловы ребята, наши с ними столковались быстрехонько. Ермилко бумагу читал… Там все про государя Петра Федоровича было описано, и что он нам, мужикам, жалует волю вольную.

– Скоты, какой государь! У нас Екатерина царица.

– Катерина-то, оно так… да… Катерина… – Микола пожевал губами и произнес с какой-то особой даже нежностью. – А все одно он наш, государь-батюшка… Наш царь… Мужицкий.

Молчание.

– Пришел зачем? – наконец отрывисто бросил Сергей.

– Да как же, батюшка, не оставлять же мне вас, господина мово природного, Ермиловым ребятам на расправу?

– Пожалел! – усмехнулся Сергей. – Лучше б мать мою спас!

– Сергей Александрович, да кабы знал, кабы мог… А вам-то… Вам почто пропадать? Завтра ж с зорькой вновь за вас примутся, насмерть запытают! Верит Ермила Тимофеевич, что ты, батюшка, от врагов к нам прислан.

– Да плевал я на вас и Ермилу вашего окаянного! – закричал Ошеров.

– Так не говорите, ваше высокоблагородие. Я вот вам винца принес глотнуть, да хлебца в дорогу. Вот и конь за дверью ждет. Да города-то недалеко. Выдюжите?

Сергей помолчал.

– А хватятся меня поутру? – спросил. – Заподозрят тебя, ты уж при всех за меня заступался. Не подумал? Не боишься?

– Да чего там. Пронесет, авось. Вы уж поспешайте, барин! Все боюсь я, сможете ли дорогу одолеть?

– Смогу. Я все смогу. Помоги на ноги встать.

Микола поддержал его за локоть. Поднявшись, Сергей почувствовал сильное головокружение. Глотнул вина, немного оправился.

За дверью его действительно ждал конь. Микола подсадил барина в седло.

– С Богом, Сергей Александрович, держитесь!

– Спасибо тебе, – поблагодарил Сергей, поворачивая коня.

– С Богом, батюшка, – повторил Микола, – уж в другой раз себя берегите.

И перекрестил его издали…

…Возле ворот Сергея сняли с седла, полубесчувственного, стонущего от боли. Бросились доложить коменданту.

– Ах ты, опять, никак, эти тати окаянные бесчинствуют! – охнул комендант. – Что поделаешь! Дожили до «счастливых» деньков! Ох, пронеси, Богородица…

Сергей уже входил к нему, поддерживаемый молодым солдатом из гарнизона. Он с трудом поклонился коменданту, откинул черную прядь, упавшую на глаза.

– Ваше превосходительство! Разбойники гнездо свили в Васильевке. Пошлите людей, сударь, выбейте их…

– Ох, братец вы мой, – в отчаянии махнул рукой комендант. – Мне сие ведомо! Да делать нечего, мы и так словно на бочке пороховой сидим. Не приведи Господь к нам кто-нибудь из Пугачевых людишек, только-только и хватит сил, чтоб отбиться. Да и хватит ли? Нет, нельзя нам сейчас солдат из городка никуда высылать. С вами-то что они сделали? Присядьте, батюшка. Вот так. Ох, грехи наши тяжкие… Ничего, сударь, оправитесь, погостите у меня покуда… Вы кто будете-то?

В гостиную уже заглядывали любопытные женские личики.

– Проходите, душеньки мои! – сказал комендант. – Сударь, это супруга моя, Дарья Алексеевна и дочка Настюша…В дверном проеме показалась еще женщина, в скромном темно-сером платье, в черной косынке на просто убранных волосах. Напряженно вглядываясь в Сергея, вдруг она всплеснула руками и бросилась к нему.– Сергей Александрович! Не узнаете меня? Я Вера Васильева, соседка ваша!

– Верочка! Быть не может…

Он приподнялся, они обнялись, словно брат с сестрой. Сергей действительно с трудом узнал ее, так сильно исхудало и побледнело ее миловидное лицо.

– Господи, Сережа… Что такое с вами, голубчик? Вот уж не чаяла нынче свидеться, думала, вы турок бьете! А я-то… Я вдова теперь. Павлушу моего… злодеи повесили.

Сергей ахнул.

– Как, Павла?..

– Да. И свекра моего убили. Я вырвалась чудом из разбойничьих лап, бежала сюда, добрейший Антон Яковлевич дал мне пристанище. Что дальше-то со всеми нами будет, Сергей Александрович?!

Она разрыдалась.

– Матушка, да полно вам! – принялся утешать Антон Яковлевич. – Вера Николаевна, пройдет гроза, разобьют Пугача, все тяжкое забудется, и вновь мы заживем припеваючи. Верьте мне, голубушка! Замуж вас выдадим…

Вера замахала руками.

Вернулась отходившая куда-то Настюша, что-то шепнула отцу.

– Сергей Александрович, – сказал комендант, – вам надо лечь, на вас лица нет. Потом вы все нам расскажете. Настенька уже распорядилась, умница. Пойдемте, сударь мой.

Сергей, еле державшийся на ногах, последовал за комендантом. Едва присев на кровать, почувствовал, что голова кружится и наваливается тяжелый непреодолимый сон.

– Мне нужно лекаря, – прошептал Сергей. – Но… потом. А сейчас… спать…

Потянулись длинные, однообразные дни. Выздоравливал Ошеров быстро. Больше всего его беспокоила правая рука, он боялся, что уже не сможет, как прежде, владеть оружием, но, на его счастье, рана оказалась поверхностной. Зато с левой были какие-то нелады. Врач заверил, что и это скоро пройдет. Но с уменьшением страданий телесных все острее становились душевные муки. Сергей с каким-то упорным душевным самоистязанием сам постоянно вызывал в памяти образы дорогих людей, навсегда потерянных, и, как часто бывает в подобных случаях, все сильнее чувствовал себя перед ними виноватым. Терзаясь, он не замечал внимательных глаз Верочки, вызвавшейся за ним ухаживать, глаз, в которых рядом с печалью уживалась робкая надежда. Ему и невдомек было, что измучившаяся женщина, кажется, нашла в нем свое утешение…

Скоро он почувствовал себя настолько окрепшим, что мог уже, отблагодарив добрых людей, съехать от них. Но куда было деваться? Все стало безразлично, ничего не хотелось. О возвращении на войну Сергей и не подумал, словно все, что так волновало прежде, осталось в другой какой-то жизни, а сейчас надо начинать все сначала. Но ему не хотелось ничего начинать…

Наступила зима. Однажды он вышел на крыльцо в одном кафтане, без шубы и шапки, и сладко вдыхал воздух, свежий от мороза, в котором ощущалось что-то, будто бы смутная надежда на возрождение будущей жизни. К лицу то и дело прикасались ледяные звездочки-снежинки, замирали на воротнике…

– Сергей Александрович! – услышал чистый голос за спиной. Обернувшись, увидел Веру, которая смотрела на него с беспокойством.

– Сережа, что же это вы? Даже без шубы! Простынете.

Ошеров посмотрел на нее пристально, поймал красноречивый взгляд. Вот тут-то в один миг припомнилась вдруг тысяча мелочей, и Сергей догадался о том, что женщина и не пыталась особо скрывать…

– Пойдемте в дом, Вера, – пробормотал Ошеров, отводя глаза.

Они прошли в маленькую гостиную, сели рядом на диван. Пылал камин, за окном шел снег, в комнате было так уютно… Вера сидела, потупившись. Сергей, решив обязательно объясниться, мучительно раздумывал, с чего бы начать.

– Вера Николаевна… нам надо… пора… поговорить, – он сбился и замолчал, но сам голос его, глухой, взволнованный, видимо, сказал Вере о многом. Она затаила дыханье, ждала продолжения и, интуитивно догадываясь, каким оно будет, едва сдерживала слезы боли и стыда. – Я не имею слов благодарить вас… – вновь начал молодой человек, отводя взгляд.

– Не надо! – прервала его Вера. – Мы поняли друг друга, не правда ли?

– Верочка, простите! – вскрикнул Сергей. – Я не хотел…

– Это я во всем виновата. Господи! – она глухо, мучительно зарыдала. – Ведь несколько месяцев всего лишь… как Паша…

Сергей нежно поцеловал ее дрожащую руку.

– Простите меня. Умоляю, простите! Я хочу уехать, попрощаемся же сейчас, Вера Николаевна. Не сердитесь, не грустите, не поминайте лихом. К вам еще придет большое счастье…

Он не любил ее! Что тут можно было поделать?На следующий день Сергей выехал в Петербург.

Глава восьмая Любовь и дела

Екатерина ничего не понимала. Не понимала, за что Господь так жестоко бьет Россию? В победоносном окончании войны с Турцией уже никто не сомневался, но внезапно разгоревшийся пожар крестьянской войны, затянувшейся, собравшей многие народные силы под знаменем «государя Петра Федоровича», потребовал открытия уже внутреннего фронта. Страна была совершенно обессилена. Пожелай сейчас та же Швеция развязать с Россией войну, и бери нас голыми руками. Екатерина на людях, как всегда, старалась держаться спокойно и уверенно, делая вид, что все трудности ничтожны и разрешимы, в письмах к Вольтеру насмешливо титуловала Пугачева «маркизом». А потом неожиданно теряла сознание. Роджерсон вновь ругал ее и велел поберечься, а Екатерина молча смотрела, как на белоснежном платке, который она прижимала к носу, расплывается огромное кровавое пятно…

В эту ночь Екатерина не спала. Словно прорвалось что-то в сердце, раскрылось неведомое. Воспоминания поднялись неудержимой волной, накатывались, накатывались на нее… День ее торжества – императрица всероссийская выступает впереди войск, а ошеломленный юный конногвардеец не сводит с нее удивительных светлых глаз… Вот он, уже камер-юнкер, отчаянно и дерзко признается ей в любви в переходах дворца… Он пришел к ней прощаться перед уходом на войну. Один глаз закрывает повязка, другой глядит на нее умоляюще и нежно. «Счастлив буду жизнь свою положить за Отечество на полях сражений… за имя Ваше». И вот уже прославленный доблестью воин вновь ненадолго в Петербурге. Уже не юноша – муж. Строже стал… и прекрасней. И глядит на нее с прежней мальчишеской робостью, но вновь пробудившееся страдание затемняет ясность глубокого взгляда… Да, двенадцать лет.

Он умен и не поддается на европейские обольщения. Он поможет ей в незримом противостоянии против хитрого Панина. Сейчас, когда Пугачев еще лютует и война не кончена, русской императрице необходим как воздух сильный, верный помощник, человек великих способностей. Он есть. Не для нее ли, Екатерины, и создал его Господь?

– Гришенька! – прошептала женщина и удивилась, как по-новому, свежо и прекрасно, прозвучало это давно привычное и любимое имя.К утру она уже бредила Потемкиным…* * *

«Господин генерал-поручик и кавалер, – читал Потемкин, застрявший под осаждаемой Силистрией. – Вы, я чаю, столь упражднены глазением на Силистрию, что вам некогда письма читать; и хотя я по сю пору не знаю, преуспела ли ваша бомбардирада, но тем не менее я уверена, что все то, что вы сами предприемлете, ничему иному предписать не должно, как горячему вашему усердию ко мне персонально и вообще к любезному Отечеству, которого службу вы любите. Но как с моей стороны я весьма желаю ревностных, храбрых, умных и искусных людей сохранить, то вас прошу по пустому не вдаваться в опасности. Вы, читав сие письмо, может статься сделаете вопрос: к чему оно написано? На сие вам имею ответствовать: к тому, чтобы вы имели подтверждение моего образа мыслей об вас. Ибо я всегда к вам весьма доброжелательна. Екатерина».

Потемкин, прочитав, поднес письмо к глазам, потом к губам. Неужели он действительно верно понял, «к чему сие письмо написано»? Неужели он… дождался?

– Ну, Григорий Александрович, – сказал, вызвав к себе, главнокомандующий Румянцев, – собирайся, батюшка, в Петербург. Государыня видеть тебя желает.

«Дождался!» – ликовало сердце Потемкина, и мир, наполненный злом, суетой и бессмыслицей, стал вдруг таким огромный и светлым, что Потемкин от души возлюбил всех вокруг в одночасье…

«По полудни в 6-м часу из первой армии прибыл ко двору Ея Императорского Величества в Село Царское генерал-поручик и кавалер Григорий Александрович Потемкин, который и проходил к Ея Императорскому Величеству во внутренние апартаменты». Запись в камер-фурьерском журнале…

К своим тридцати пяти годам Потемкин уже потерял часть юношеской легкости. Лицом же возмужал, похорошел. Он подошел к императрице тяжеловатой, но быстрой, деловитой походкой. В том, как поклонился, как поцеловал охотно протянутую руку, не было и тени придворного раболепства. А Екатерина затрепетала от неожиданной для нее самой, ошеломляющей радости. Нет, счастья. Счастья, что видит его. И уже – другими глазами…

– Не устали воевать, наш герой? – голос дрогнул, но она взяла себя в руки. – Слава Богу, немало у России славных сынов, украшенных воинской доблестью. Но мужей, умеющих мыслить государственно, увы, поменее.

– Осмелюсь возразить, государыня, что и таковыми Россия славится.

– Верно. Но сейчас я пребываю в тяжком положении и вынуждена вызвать с полей сражений славного генерала с тем, чтобы ум его в дело употребить, а рисковать умными людьми вовсе не след. Генерал, задачи наши таковы: победоносно войну завершить, сломить Пугачева, а затем плодами победы достойно воспользоваться. И из всех лиц, в сих делах задействованных, я вижу вас лицом главнейшим.

Потемкин молчал. Что-то необходимо было ответить, а он слова не смог произнести. Только смотрел на нее. Она мало изменилась, но следы перенесенного душевного страдания остались и в складке пухлых губ, и в трагической морщинке меж черных бровей, и, конечно же, во взгляде – усталом, грустном, и все-таки – светлом.

Екатерина не стала дожидаться ответа. Спросила:

– Как там граф Румянцев? Здоров ли?Потом заговорила о войне, о положении действующей армии, спрашивала, в чем Потемкин видит трудности и есть ли какие несообразности, какие из Петербурга устранить можно…Несколько дней провел Потемкин в невыносимом состоянии. Он не понимал, что с ним делается. Чего ждать, чего желать, чего опасаться? Теперь уже Екатерина забрасывала его письмами – вряд ли ради старой дружбы. В письмах было много нежности и ни слова – о любви. Но если все же любит? Что тогда? На место Гриши Орлова? Ни за что! Но если любит?! Какое мучение – сойти с привычной дороги, ждать решения судьбы… Да, это перелом. Жизнь изменится, сомнений нет. Но что же это будет? Совершится ли главная часть этой жизни, для чего Господь и на свет породил? Или – крах? Третьего уже не дано. Потемкин жаждал славной кипучей деятельности – на благо родной России. То вдруг хотелось до жадности почестей и наград, величия… И тут же грезился уединенный монастырь, где бы он мог упокоить мятущуюся душу, утолить тоску, смирить гордый дух, затвориться от мира, от его красот и соблазнов… А самый главный, самый прекрасный соблазн – она, Екатерина. И Григорий Александрович неожиданно честно признался себе, что на самом-то деле сейчас ему ничего не надо, кроме нее. Она, только она, отнимите весь мир… И вновь сомнения, терзания души. А вдруг не любит?! Вдруг он все придумал? Как же тогда дальше жить-то? Потому что теперь, именно теперь он уже больше не сможет жить без нее… …По ночам Потемкин зажигал свечи и лампады у всех образов. В темноте яркие огоньки казались одушевленными, трепетом и всполохами отзывались на его тревогу. Он становился на колени и принимался неустанно отбивать земные поклоны, моля Господа поскорее все решить… Но как? Чего просить? Не понимал…

*

Мысли о Потемкине были навязчивыми и прекрасными. Но при встречах умудренная житейским опытом женщина робела, как юная девица. В другое время она сама бы посмеялась над собой. Разве не забавно – словно девчонка, старается выглядеть веселой, скромничает, говорит о постороннем. Но терзало недоумение: он ведь все понял, не мог не понять! Почему, столь дерзко-словоохотливый в иное время, сейчас молчит и не сделает первый шаг? Ведь она – женщина! Постепенно сдавала позиции, становилась ласковей, стала позволять себе, едва ли не через силу, ясные намеки. Он молчал! Его хмурый, строгий взгляд заставлял еще сильнее робеть повелительницу России. Но догадывалась ли женщина о его терзаниях?

Всю ночь ей было не до сна. Она плакала, сидя у окна. Ночь, духота, тишина…

Прошедшее виделось словно воочию. Возвращавшаяся прелесть ушедших юных лет волновала и ранила воспоминаниями. Супруг… Горе ее и кошмар. Станислав Понятовский, нынешний король Польши… Наконец, он – великая любовь и мучительная страсть, незаживающая рана – Григорий Орлов. Ее невенчаный муж… «Боже, Ты видишь: я никогда не переменилась бы к нему! Он остался бы навеки – последним, если бы… Если бы сам захотел».

Смахнув упрямую слезу, государыня прошла к письменному столу. Сама зажгла свечу. В мягкой тишине сухо заскрипело почти затупившееся перо…

На следующий день при дворе в недоумении перешептывались о почти небывалом деле: императрица закрылась у себя и никого не принимала!

А Потемкину казалось, что он убил сам себя! Также не выходя никуда весь день, не вставая с постели, не причесываясь, не одеваясь, он читал и перечитывал полученную им сегодня утром исповедь Екатерины.

С изумительной искренностью писала царица о своей прежней жизни. О своем старом друге Орлове Потемкин прочел: «Сей бы век остался, есть ли б сам не скучал. Я сие узнала в самый день его отъезда на конгресс из Села Царского и просто сделала заключение, что, о том узнав, уже доверки иметь не могу, мысль, которая жестоко меня мучала…»

– Бедная моя! – вздохнул Потемкин. – Что же раньше обо мне не вспомнила?

«…так что я думаю, что от рождения своего я столько не плакала, как сии полтора года… Потом приехал некто богатырь, – читал о себе Потемкин. – Сей богатырь по заслугам своим и по всегдашней ласке прелестен был так, что, услыша о его приезде, уже говорить стали, что ему тут поселиться, а того не знали, что мы письмецом сюда призвали неприметно его, однако же с таким внутренним намерением, чтоб не вовсе слепо по приезде его поступать, но разобрать есть ли в нем склонность…»

– Ох, матушка! – вздохнул Потемкин. – Сколько лет я тебе о сей склонности твердил!

«Ну, господин богатырь, – переходила на шутливый тон Екатерина, природная веселость которой даже в горести брала свое, – после сей исповеди могу ли я надеяться получить отпущение грехов своих?.. Бог видит, что не от распутства, к которому никакой склонности не имею, а есть ли б я в участь получила смолоду мужа, которого бы любить могла, я бы вечно к нему не переменилась. Беда та, что сердце мое не хочет быть ни на час охотно без любви».

– А мне как быть без любви твоей, Екатерина? Что делать-то мне?

А вечером пришла еще записочка…

«Я, ласкаясь к тебе по сю пору много, тем ни на единую черту не преуспела ни в чем. Принуждать к ласке никого не можно, вынуждать непристойно, притворяться – подлых душ свойство.