Текст книги "Осколки любимого сердца"

Автор книги: Марина Серова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 11 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]

Заглянула под кровать, прощупала спальные принадлежности, обследовала пространство за шторами и ванную комнату.

– Все в порядке, – сказала я, выходя к клиенту.

– А что ты надеялась там обнаружить? – спросил он с явным любопытством.

– Все, что угодно. От прослушки до засохшего скелета в шкафу. Если не знаешь, что от тебя хочет преступник, готовым надо быть ко всему.

– Женя… ты все-таки береги себя! – попросил он. Суровая маска с узким ртом и стальными глазами снова превратилась в лицо встревоженного ребенка.

Я улыбнулась клиенту, с трудом преодолев сильное желание погладить его по голове.

* * *

С некоторым опозданием мне пришла в голову мысль: а где же в этом доме буду жить я? После короткого совещания мы с клиентом пришли к соглашению, что в качестве будущей супруги я займу его спальню. У домашних это не вызовет недоумения или недоверия, а сам Аркадий вполне может ночевать на диване в смежном кабинете.

– Располагайся, будь как дома, – пригласил Аркадий. – Я скажу Фаине, чтобы она принесла сюда все твои покупки – прости, но тебе надо переодеться и причесаться. И, кстати, мне сейчас необходимо уйти по делам, и вернусь я, наверное, поздно. Очень хотелось бы, чтобы в мое отсутствие не случилось ничего такого, ну, сама знаешь… – Я заметила, что он избегал произносить слово «убийство». – Так что вся надежда на тебя. Впрочем, я уверен, что с тобой все будет хорошо.

– Тьфу-тьфу, – сплюнула я, чтобы красиво завершить эту сцену.

– Обедать вам придется без меня.

– Кстати, а когда вы обычно обедаете?

– В три. Сейчас полвторого. Я уезжаю через десять минут.

– Я не задала тебе самого главного вопроса. Кто-нибудь должен прийти сегодня к Ирине? Какая-нибудь девочка из бывших одноклассниц?

– Да, а разве я не сказал? Сегодня очередь Полины, она приходит как раз к обеду, потом проходит к Ирочке и остается у нее до семи вечера. Полина Зайцева.

– У нее есть ключ от вашего подъезда?

– Да, как и у всех остальных. Кстати, я дал указание Фаине, чтобы девочку отправили назад на такси. И очень прошу тебя, когда Полина закончит дежурство, проводить ее прямо до машины. Нужно учесть все возможные риски, я считаю.

– Правильно считаешь.

– Но главное, Женя… Главное – чтобы ничего не случилось с моими девочками.

– Можешь быть уверен – я об этом не забыла.

Он как будто хотел еще что-то сказать, но не сказал и, помявшись на пороге еще с минуту, тихо прикрыл дверь спальни.

Я оглядела себя в зеркало, вделанное в дверцу шкафа: о да, в таком виде не то что к обеденному столу – к мусорному баку во дворе выйти неудобно. Впрочем, платье и волосы еще можно было привести в порядок, а вот колготки придется снять – «стрелки» по ним уже ползли вдоль и поперек. Я направилась в ванную, где во время прошлого осмотра заметила платяную щетку и гребень.

Как оказалось, более удачной минуты для того, чтобы скрыться из зоны видимости, придумать было трудно. Едва я успела оглядеться и взять с подзеркальника расческу, как услышала, что в кабинет ворвалась Аня. Я узнала ее по голосу – вернее, крику, который доносился до меня даже сквозь двойную преграду закрытых дверей.

– Папа! – орала она так, как будто ее режут. – Папа, зачем ты это сделал? Папа, я не могу так больше! Вчера Надя выбрасывается из окна, сегодня ты приводишь в дом эту дуру! Папа, я сбегу из дома!!!

– Аня, прекрати истерику! В последние дни ты ведешь себя просто отвратительно – я тебя не узнаю!

– А ты думаешь только о себе!

– Я столько лет думал о вас обо всех, что имею право теперь подумать и о себе!

– Имей в виду: я отравлю ее! Эта дура не будет жить в моем доме!

– Отравление – это уголовное преступление. А Женя – не дура. И этот дом – не твой.

Вслед за этим Ильинский, если я правильно объяснила себе стук и грохот, что раздался в комнате, выставил девочку за дверь. Походил, повздыхал. Постучался ко мне:

– Женя, у тебя все в порядке? Я поехал.

– Да, все в порядке, спасибо.

– Ты нас слышала? Не обижайся на Анюту, бога ради. У нее просто истерика.

– Не беспокойся, все нормально.

Но про себя я подумала, что еще полчаса назад оставила Аню в расслабленном, спокойном состоянии. Что могло случиться за это время, чтобы ребенок снова впал в бешенство?

«Я отравлю ее!» Хм… Ну положим, приличного крысиного яду эта пигалица вряд ли достанет, однако нужно быть осторожнее – того и гляди подсыплет в чай какого-нибудь слабительного. Я буду пусть ненадолго, но выведена из равновесия, а Анечка при этом станет хихикать из-за угла.

* * *

Клиент уехал, я привела себя в порядок и решила заступить на свой боевой пост. Я уже решила, где он будет находиться: в той библиотеке. У этой комнаты самое удачное расположение – никто не может пройти или покинуть квартиру, не пройдя мимо нее. Конечно, гостиная для этого дела тоже годилась, но там постоянно сновала Фаина, накрывая к обеду, а в мои расчеты сейчас не входило снова лезть кому-то на глаза.

Из кожаного чемодана, в который были уложены сделанные в магазине покупки, я достала новую пару колготок и шлепанцы на пробковой подошве. Отлично – моя походка теперь станет совсем бесшумной.

…В библиотеке было чисто, тихо и свежо – на полу, стеллажах и журнальном столике виднелись следы недавней влажной уборки. Сев в кресло и вытянув ноги, я провела взглядом по периметру библиотеки – да, все было в порядке… стоп!

Нет, не все. На уже подсыхающих влажных разводах паркета были отчетливо видны следы. Кто-то, и этот «кто-то», судя по форме следа, был в обычных домашних тапочках, совсем недавно, какую-нибудь минуту назад, прошел по еще мокрому полу и направился… я проследила взглядом направление… направился к книжному стеллажу возле окна. Там неизвестный провел какое-то время, чуть потоптался… и пошел назад. В комнате было очень тепло, и без того еле заметные следы улетучивались у меня на глазах. Интересно!

Может быть, это ничего не значило – ну, зашел человек книжку взять почитать. А может быть, значило, и очень многое, потому что обстановка в квартире сегодня никак не располагала к чтению. Да и кто бы это мог быть? Аня рыдала у себя, Аркадий уехал по делам, Фаина накрывала в гостиной, медсестра дежурила у постели больной девочки. В общем, странно, странно…

Подойдя к шкафу, я принялась изучать содержимое книжных полок. Совершенно ничего интересного – сплошь книги по юриспруденции. И ни одного просвета в стройных рядах – спрашивается, зачем подходил и топтался тут некто, если все равно не взял ни одной книжки, даже не вынул хотя бы в руках подержать?

Стоп! Сверху поверх тесно-тесно прижатых друг к другу книг и чуть в глубине виднелся край чего-то инородного. Такого, чему здесь было совсем не место.

Я потянула это «что-то» за краешек – оно неожиданно легко поддалось, – и прямо мне в руки упал не слишком тяжелый и не слишком объемный черный пакет. На ощупь и по внешнему виду определить его содержимое не удалось – и конечно, недолго думая, я его открыла.

Странно, очень странно. В руках у меня оказалась обычная дешевая молодежная сумочка, расшитая бисером и ленточками, какие были этой весной в моде у девочек-подростков.

Не новая.

* * *

Я вертела вещичку в руках, пытаясь понять, кому бы это понадобилось прятать среди книг довольно потрепанную сумочку, все содержимое которой составляли носовой платок, зеркальце в облупившейся рамке из блестящего металла и наполовину использованный тюбик самой дешевой губной помады. Конечно же, в голову не приходило ничего сколь-нибудь достойного для дальнейшего обдумывания. Сумочка как сумочка, на тонком, сплетенном из капроновых нитей ремешке, с замысловатой вышивкой из бисера. Она могла принадлежать любой девчонке, которая, в свою очередь, могла купить такую в любом подземном переходе.

И вдруг – как будто это случилось не вчера, а только что, перед моими глазами вдруг возникла девочка Надя, такая, какой я ее видела менее суток назад! Вот она отходит от нашего с тетей Милой столика, независимо покачивая полненькими, плотно упакованными в джинсы ляжками и потряхивая светлыми локонами, отброшенными на спину. В нарочито отставленной в сторону руке дымится сигарета… а на плече, покачиваясь в такт ее шагам, висит сумочка – точно такая же, как та, что я сейчас держу в руках!

Я тряхнула головой, крепко закрыла глаза и постаралась сосредоточиться точно по системе, которую мне привили когда-то на специальных курсах. Отключить все органы чувств, сконцентрировать внимание только на этом, очень-очень важном воспоминании. Несколько раз «прокрутить» его вперед-назад, вперед-назад…

Да! Ошибки не было. Эта вещь без сомнения принадлежала девочке, которая менее суток назад попросила у меня сигарету, а затем выбросилась из окна.

* * *

Сложно было сказать, что я думала теперь по этому поводу. Но как бы там ни было, у меня оставалось не слишком много времени для раздумий: мысли мои прервал звонок в дверь. Довольно приятная мелодия известила о прибытии очередной «сиделки» Ирины – Полины Зайцевой. Я поняла это по приветственному восклицанию, которым встретила гостью Фаина:

– Полечка! Здравствуй, деточка, здравствуй! Как приятно, милая моя, что ты нас не забываешь. Ты как раз к обеду – впрочем, как всегда. Давай, солнышко, отправляйся мыть руки, и мы сразу садимся за стол.

Сунув сумочку обратно в пакет, я задвинула все на прежнее место. Потом разберемся.

– Женечка, вы не проголодались? – робко заглянула Фаина и ко мне.

– Как собака голодная!

– Это… это очень приятно, – не совсем уверенно сказала Фаина. – Я хочу подать обед через пять минут. Вас это устроит?

– Вполне.

– Мы ждем вас в гостиной.

Я кивнула и сама отправилась мыть руки. И в туалетной комнате для гостей столкнулась с очень высокой, просто гренадерского роста, девицей в вельветовых штанах и с прической, которую моя тетя Мила назвала бы «Черт в бабушкиных очках верхом на ракете». Без сомнения, это была Полина. Она посторонилась и уставилась на меня большими, навыкате, и бесконечно глупыми коровьими глазами. Вернее – телячьими, если учитывать ее все-таки юный возраст.

– Вы кто? – низким голосом спросила она, шлепнув толстыми губами, и мерно задвигала челюстями, пережевывая жвачку. Сходство с теленком усилилось до предела – мне так и захотелось потрепать девицу по спине, а потом направить на дальний выпас набираться ума.

– Я – без пяти минут хозяйка этого дома. А ты?

– Как это – без пяти минут? Через пять минут чо, Иркин папка квартиру продает? А мебель когда вывезут? – удивилась Полина. Удивление на ее лице выразилось только тем, что она еще больше выкатила на меня глазищи и чуть опустила вниз нижнюю губу.

– Мебель я буду в окно выкидывать.

– Как это?

– Очень просто. Ночью. Мебели тут много – как раз до утра работы.

Оттерев ее плечом, я устремилась к умывальнику. В зеркало было видно, что девица стоит и не уходит, напряженно ворочая мозгами: захватывающая картина предстоящей гибели роскошной мебели прочно засела в ее тупой головушке.

– А паркет тоже выкидывать будете? – спросила она наконец.

– Паркет? Паркет прямо здесь жечь станем. Ночи еще прохладные.

– А…

– Женя! Полечка! – нежно позвала нас Фаина. – Поторопитесь, мои дорогие, все уже на столе!

Громко топая (чуть было не сказала – копытами), Полина вышла в коридор и исчезла из поля моего зрения. Я глубоко вздохнула: нет, общение с тинейджерами – не моя стихия. Никак не могу отделаться от желания придать некоторым из них дополнительное ускорение хо-орошим пинком под зад, чтобы ветер в ушах выдул сор из их мозгов. Конечно, данная мера применима не ко всем. Но некоторым – ее просто доктор должен прописывать!

Фаина расстаралась на славу – стол сиял хрусталем, закуски исходили росой и майонезом, бока курицы были прожарены до цвета самого модного в этом сезоне загара. Обедали впятером: я, Поля, Фаина, Алла и Аня, которая, впрочем, не столько обедала, сколько поглядывала на меня с ненавистью и сопела, заплетая в косички бахрому на скатерти. Домоправительница тоже бегала туда-сюда с посудой и готовыми блюдами. Так что разговор, который только с большой натяжкой можно было бы назвать светским, завязался в основном между остальными тремя обедающими.

Начала его Поля, и начала именно так, как можно было ожидать этого от девочки.

– Слыхали? Надька-то! – прогудела она, накалывая на вилку здоровенный кус семги. Непосредственно вслед за этим семга отправилась в ее большой рот, что, впрочем, не помешало Поле разговаривать как ни в чем не бывало, перекатывая рыбу от щеки к щеке. – Надька-то! С окна выкинулась, как куль с картошкой. Шмякнулась прям, кости даже, говорят, все полопалися. И голова об асфальт раскололась, вот как это! – Она показала пальцем с обгрызенным ногтем на плод граната, что возвышался на самом верху вазы с фруктами, – из его лопнувшего бока чуть просыпались алые, будто кровь, зернышки.

Аня, протянувшая было руку к гранату, пугливо ее отдернула.

– Ладно хоть лицо ничего, такое… нигде не поцарапалось даже, – продолжила Зайцева. – Хоронить послезавтра будут. В классе сегодня деньги на венок собирали, такой, с черными лентами. У гроба положат. – И она смачно зажевала второй кусок рыбы, ни разу даже не поморщившись от воспоминаний.

– Деточка… Такие разговоры не ведут за столом, – робко заметила застывшая у двери Фаина. – Я бы даже вообще сказала, что это не те разговоры, которые девочки твоего возраста… должны вести с кем бы то ни было.

– Да вы что, Фаина Георгиевна? – искренне удивилась Полина, поворачивая к домоправительнице голову с копной сена вместо прически. – Да у нас весь класс только об этом и говорит! Еще бы! Пятый случай за полгода! Сперва два пацана, а потом и девчонки. К нам даже эти приходили, ну, которые статьи во всякие газеты пишут. И врачи из какого-то института. И напечатали про нас потом в молодежке: «Эпидемия самоубийств» – я сама читала! Там и фотки были, ничего такие, только я на себя не очень похожа.

– Про кого про нас статья? – я безуспешно старалась вычленить из ее мычания какой-нибудь связный рассказ.

– Ну, про класс про наш. Девятый «А». Это же у нас ребята, ну, это… кто вешается, кто стреляется, кто, вон как Надька, из окна кидается. Дураки какие-то.

Полина разговаривала охотно, но еще охотнее наполняла тарелку. У нее был здоровый аппетит подростка в самом расцвете поры полового созревания.

– Погоди-ка. – Моя вилка, так ни к чему и не прикоснувшись, легла рядом с салфеткой. – Ты хочешь сказать, что за последние полгода в вашем классе покончили с собой – ну или не сами покончили с собой, а погибли, скажем, от несчастного случая – пять человек? Пять?

Она кивнула и расправила плечи, очень довольная тем, что оказалась в центре внимания.

Я же тем временем лихорадочно соображала. Обрисовывая передо мной картину страшного кольца смерти, которое, по его мнению, сжимается вокруг его дочерей, клиент назвал мне четыре имени: Соня Заметова, Валя Семенова, Саша Яцута и Надя Алтухова. Все они погибли, причем смерти всех девочек далеко не попадали под категорию самоубийства: Соню умертвил и оставил в лесу, засунув тело в мусорный мешок, какой-то маньяк. Валя погибла примерно так же, Сашу убили с особой жестокостью, будто вымещая на ней какую-то особенную злость, а Надя – единственный случай, когда сомнения допускались, – то ли выбросилась сама, то ли была выброшена преступником с шестнадцатого этажа. Причем – это тоже важно – первая из погибших девочек, Соня Заметова, была не только не одноклассницей, но даже и не ровесницей всех остальных. Она дружила с Аней, была именно ее подругой, то есть была младше остальных на несколько лет. А Полина, которая сейчас сидит передо мной, говорит о пяти – о пяти! – случаях самоубийства именно в ее классе, в том самом классе, где должна была бы учиться недвижимая Ирина, если бы она была здорова!

У меня вот-вот готов был сорваться с языка вопрос о том, кто же все-таки первый из Полининых одноклассников открыл эту печальную статистику. Она говорила о двух мальчиках. Кто эти мальчики? И почему клиент ничего мне не сказал? Не знал?

Я подалась вперед, чтобы вытянуть из Полины как можно больше, – и осеклась, встретив укоряющий взгляд Аллы. Медсестра, сидевшая за столом сейчас не в белом халате, а в простом строгом платье с тоненькой золотой цепочкой у ворота, все с такой же аккуратной, причесанной волосок к волоску головой, с самого начала обеда не произнесла ни слова и вообще вела себя настолько незаметно и тихо, что я на какое-то время напрочь забыла о ее существовании. Теперь же, заглянув в эти прекрасные, темные и строгие глаза, я ощутила внезапное чувство вины: действительно, расспрашивать подростка о смерти, самоубийстве, похоронах и других таких же страшных вещах было, с моей стороны, по крайней мере, неэтично.

– Мы с вами поговорим об этом чуть позже, – негромко сказала мне Алла, простым, но исполненным врожденной грации жестом промокнув губы салфеткой и снова опуская руку.

– Простите, что я вмешиваюсь, Евгения Максимовна, но мне кажется, после обеда я смогу хотя бы частично удовлетворить ваше любопытство – кое-какие факты мне известны. Но сейчас, здесь… извините, просто не место.

– Да, конечно, – быстро согласилась я, склоняясь над тарелкой. В присутствии этой спокойной красивой женщины со все понимающими глазами роль прожженной стервы мне не очень-то хотелось играть. Не покидало чувство, что Алла видит меня насквозь. Может быть, этой науке тоже обучают в медицинских институтах?

– У нас в школе вообще все об этих померших говорят! Даже спорят о том, кто следующий! – ляпнула Полина еще одну чудовищную по своей циничности фразу.

Ей никто не ответил, так что Зайцева поневоле вынуждена была замолчать. Все оставшееся до конца обеда время девчонка с обиженным видом налегала на второе, пирожные и десерт. Сноп соломы у нее на голове при этом мерно покачивался, а челюсти двигались как небольшие мельничные жернова.

Часть вторая «Новая жатва»

Гибель детей – это всегда страшно, тяжело и чудовищно несправедливо… Наверное, вы ждете от меня сейчас не этой фразы, по крайней мере, не такой банальной, но когда ты работаешь в медицине, смерть порой подходит так близко, что можно разглядеть даже алчные огоньки в ее глазных впадинах… И тогда становится по-настоящему жутко.

После обеда мы с Аллой удалились в библиотеку и расположились в креслах напротив друг друга. Спокойным тоном медсестра предупредила меня, что на разговор она может потратить не более получаса. «Полина посидит с Иришей это время, а потом мне нужно снова заступить на пост: давление и подачу кислорода больной нужно проверять ежечасно», – пояснила она.

– Алла, вы кажетесь мне единственным нормальным человеком в этом доме, – начала я, позволив себе слегка расслабиться, откинувшись на спинку кресла. – Вы единственная, кто постоянно занят своим делом, не бьется в истерике и не подслушивает из-за угла!

Последнее было сказано мною в адрес чьих-то тихих шагов, услышанных за дверью. Тот, кто там стоял, вздрогнул и поспешно удалился в сторону кухни.

– …так объясните же мне, дорогая, что здесь происходит, иначе я вынуждена буду принять упредительные меры!

Алла молча приподняла красиво изогнутую бровь, и в ответ на этот немой вопрос я брякнула то, что, по моему разумению, должно было прийти в голову злобной и недалекой женщине:

– Я намерена предложить своему мужу изгнать из дома всех этих девчонок, которые ходят проводить время с инвалидкой, а толку от этого – шиш да кумыш. Саму Ирину сдать в хорошее медицинское учреждение, Анютку – в интернат, пусть посидит там хотя бы полгода и подумает о том, как надо вести себя с такой новой мамой, как я! Фаину тоже надо рассчитать, она очень старомодна – настоящее чучело в фартуке и допотопном платье! И только вас, Аллочка, я бы оставила. При себе. Подругой. Вы и представить себе не можете, как мне нужна подруга! – всхлипнула я напоследок.

Всю эту галиматью Алла выслушала не моргнув глазом. Я невольно в очередной – который по счету? – раз подумала, что она удивительно здорово умеет владеть собой.

– Не мое дело давать вам совет, Евгения Максимовна, и все же вы, как мне кажется, слишком торопитесь. Да, спокойная и размеренная жизнь в этом доме несколько нарушена печальными событиями, которые, по странной случайности, происходят одно за другим. Но вам, жене и уже почти второй матери давно осиротевших девочек, нужно учитывать все обстоятельства. А они таковы, что способны вывести из равновесия женщину и не с такой силой воли, как ваша.

– Так что же это за обстоятельства?!

– Конечно, я расскажу вам. Хотя и рискую при этом: ведь мне, медицинскому работнику, полагалось бы не верить всяким суевериям, а, напротив, – всячески развенчивать их. Но события последнего года дают основания полагать, что дети из бывшего Иришиного класса попали под влияние чего-то таинственного и необычного, такого, что выше и сильнее нас. Хотя возможно, что эти дети являлись и членами какой-то секты.

– Секты?

– Да. Более эмоциональный человек на моем месте сказал бы, что дети – «жертвы проклятия», но мы с вами цивилизованные люди…

– Подождите-подождите. Я что-то перестала вас понимать. Начните все с самого начала!

– Да-да, конечно. Именно к этому я и веду. Видите ли, в силу моей профессии и, наверное, склада характера я легко нахожу контакт с девочками-подростками. Я ведь медсестра, и к тому же сиделка, а это обязывает, не так ли? Ну и к тому же я всегда любила детей – чужих, своих у меня нет, к сожалению… Впрочем, это к делу не относится, простите. Ну так вот, в меньшей или в большей степени, но все девочки, которые приходили дежурить, я предпочитаю употреблять именно это слово, дежурить к Ирише, были со мной откровенны. Именно от них я узнала, что в гибели детей из класса, где раньше училась Ирина, много таинственного и непонятного. Детей как будто уносит некая сила, которой нет названия. Ах нет, я сказала неправильно. Как раз название у этой силы есть. Она называется… «Новая жатва».

Алла замолчала. Взгляд ее ушел куда-то в сторону, затуманился – я поняла, что перед глазами женщины сейчас проходят картины того, о чем я пока еще не знала. Но нетерпение было велико: не удержавшись, я как бы случайно двинула ногой по ножке ее кресла. Что это такое, в самом деле! Не в молчанку же играть мы сюда пришли!

– То есть?

– «Новая жатва» – это название секты, в которую входили покончившие с собой или убитые подростки.

– Как-как? «Новая жатва»?

– Да.

– Никогда не слышала о такой.

– Боюсь, что мы с вами не слышали и о тысяче других сект, которые убивают и калечат юные души.

– Но об этой… «Новой жатве»… что-нибудь известно?

– Совсем немного. Брошюры и проспекты этой секты следствие находило потом в доме или в вещах некоторых погибших детей. Судя по всему, все дети входили в некую тайную организацию, лидер которой достигает такой власти над своими последователями, что они способны, как индивидуально, так и коллективно, совершать по его повелению поступки, противоречащие общепринятым законам Бога, Природы и Человечности. Основная идея в том, что члены секты обязаны покончить с собой по достижении какого-то определенного срока.

– Почему?

– Как утверждалось в брошюрах, мир, где мы живем, грязен, испачкаться в нем ничего не стоит, а в рай попадут только «очистившиеся» души. И самоубийство – это тот самый очистительный костер. Подобный тому, на который восходили жены индийских раджей, знаете? Кстати, пример этих жен получал одобрение «Новой жатвы». В книжках, которыми зачитывались эти подростки, приводились примеры самосожжений. Были там и другие примеры, но дело не в этом. Знаете, я уверена, что лидер «Новой жатвы» – это сильный и опасный противник, в совершенстве овладевший методом постепенного подчинения жертвы и подавления его индивидуальной воли. Вы слышали когда-нибудь про опыт с лягушкой, погруженной в воду? Если бросить лягушку в горячую воду, она тут же выскочит наружу, но если погрузить ее в холодную воду и начать медленно повышать температуру, лягушка, разнежившись, даст сварить себя заживо. Я думаю, вербовка подростков в ряды «Новой жатвы» происходила по этому же принципу…

– Это всего лишь ваши предположения, – заметила я. – Они заслуживают внимания, но все-таки остаются пока лишь предположениями. А нужны факты. Ведь вы говорите, что лидеры секты призывали детей убивать себя, но ведь четыре девочки, что приходили в этот дом и погибли одна за другой, были убиты каким-то негодяем или негодяями – но в любом случае они не сами решили умереть, нет! Вы ошибаетесь.

– Я не знаю, что вам сказать… Возможно, вы правы – вполне возможно… Но знаете, что я еще думаю? Ведь может быть так, что члены «Новой жатвы» сами убивали друг друга. В это страшно поверить, но…

– Как? Подростки убивали друг друга сами?

– Нет, я думаю, что детям такое было все-таки не под силу. Надеюсь, что нет.

– Тогда кто? Лидеры секты?

– Очевидно.

– Хм… Но ведь тогда эти люди – просто душевнобольные?

– Чаще всего так и бывает. Уж мне, медику, можете поверить. Именно психически неуравновешенные люди обладают особой силой убеждения.

– Возможно-возможно… И все-таки это остается пока всего лишь предположением. А нужны факты!

– Факты… ну что ж. Как я уже говорила, девочки, приходившие сюда, часто были со мной откровенны. Возможно, вполне возможно, что к этому располагали вынужденные обстоятельства: ведь мы проводили в комнате у ничего не видящей и никого не воспринимавшей Ириши многие часы напролет… Но я надеюсь также, что все они искали у меня и утешения.

– Девочки нуждались в утешении?

– Да. Каждая по-разному, но – да. У Валечки Семеновой, например, была смешная на первый взгляд проблема: ее донимали прыщи и нездоровые зубы, из-за чего девочка казалась себе полной уродиной и… и «не хотела из-за этого жить», как она мне говорила. У Нади Алтуховой проблема была посложнее: она никак не могла наладить отношения с матерью и отчимом. А Саша…

– Как?! Как вы только что сказали?! Вот сейчас? Про Надю?

– Девочка крепко конфликтовала с матерью и своим приемным отцом.

– Подождите-подождите! – напряглась я, потому что вот эти слова – «мать и приемный отец» – никак не вписывались в общую картину.

Что-то здесь было… что-то не так… Ах да!!! Вчера, отходя от нашего с тетей Милой столика, девчонка сказала, что «мамы у меня давно нет, понятно вам?». Нету мамы!

– Алла! Но ведь Надя же была сирота? – спросила я, прислушиваясь к охватившему меня невероятному возбуждению – наверное, так чувствует себя гончая собака, которой наконец-то удалось взять след.

– Кто это вам сказал?! – удивилась, в свою очередь, Алла. – У Нади был почти что полный комплект родственников. Мама, кстати сказать, еще молодая и довольно привлекательная женщина, старший брат – он давно уже живет своей семьей, бабушка и отчим. Она часто ссорилась с ним и матерью, но ничего серьезного – обычная подростковая ревность. Так мне казалось. К тому же те часто пытались воспитывать девочку, а ей это не нравилось. «Отстаньте!» – это было любимое Надино словечко.

«Да-да, „отстаньте!“ – именно это она сказала вчера тете Миле… А потом бросила эту фразу про маму, которой якобы давно нет. Значит, соврала, специально сказала, чтобы мы и в самом деле отвязались…» – билось у меня в голове.

– Мамы на самом деле давно не было у Саши, – сказала Алла, со вздохом поправляя прическу. – Как я вам и говорила, эта девочка была действительно по-настоящему несчастна…

– Почему? Только из-за того, что рано осиротела? – пробормотала я, думая о своем.

– Ах нет… Дело в другом. Я ни за что не рассказала бы вам, потому что Саша открылась мне по большому секрету… Но теперь… Я думаю, теперь хуже Саше уже не будет.

– Конечно.

– Мне кажется, Саша была немножко влюблена в своего одноклассника, Игоря. Того самого, который покончил с собой. Этот мальчик вполне мог сниться ей по ночам. «Тетя Аля, если бы вы его видели… Он на Бреда Питта похож!» – говорила она мне, а потом с такой грустью добавляла: «Был». Я чувствовала, что девочке очень тяжело, что Саше надо выговориться, и по мере сил старалась помочь ей. Саша хорошо знала семью Игоря Литвинова, иногда заходила к ним в дом. Ничего особенного, обычные отношения между одноклассниками, даже дружбой это не назовешь… По крайней мере, Игорь не питал к Саше никаких особых чувств, относился очень ровно. И от этого еще более странно…

– Что?

– Что Саша погибла в день рождения Игоря. Месяц назад, двадцать шестого апреля. В этот день девочка хотела принести на его могилу свежие цветы. Но не успела.

Сказав это, Алла с минуту помолчала, опустив голову, а затем, легко поднявшись с кресла, сказала несколько извиняющимся тоном:

– Простите, Евгения Максимовна, но больше говорить с вами я не могу. Тем более что все равно сказала все, что знаю… а Ирочке пора делать массаж.

И она вышла из комнаты, легко ступая обутыми в мягкие тапочки ногами.

* * *

Было над чем подумать.

По всему получалось, что клиент сильно ошибался, когда рисовал мне картину преступлений. Эта картина оказалась только наброском – как контурный рисунок в детской книжке-раскраске. И моя задача – заполнить пробелы и незаштрихованные места нужными красками, тонами и акцентами.

Потому что:

1. Убийства детей начались гораздо раньше, чем мне об этом сказал Аркадий.

2. Не исключено, что главной целью убийцы или убийц были вовсе не дочери моего клиента, а кто-то другой. Здесь возникала главная сложность, главный вопрос: достиг ли уже убийца этой цели? Может быть, тот, кто убивает или заставляет кончать с собой этих подростков, уже насытился своей ролью и остановился? Или намерен продолжать собирать свою «Новую жатву»?

3. И наконец, сама эта «Новая жатва». Что за организация, откуда она взялась, как действует? Скольких детей она уже заманила в свои сети и каковы ее конечные планы?

Впрочем, последний вопрос я, кажется, смогу прояснить сейчас и немедленно.

Информацию, хотя бы в общих чертах, обо всем на свете современный человек получает из Интернета!

В кабинете Ильинского я видела компьютер с большим экраном, а уж в том, что он подключен ко Всемирной паутине, не было никаких сомнений – слава богу, не в пещерном веке живем!

– Женечка, может быть, вам скучно? В гостиной большой выбор музыки, фильмов… Там очень хороший музыкальный центр, даже караоке есть, – заглянула ко мне Фаина.

Видимо, от моего долгого и молчаливого сидения в кресле домоправительнице становилось не по себе. «Мало ли что она там такое замышляет против всех нас», – ясно читалось на ее добром лице.

– Нет уж, спасибо, – сказала я, поднимаясь. – Я лучше пойду с подружками на форуме пообщаюсь. Мы там как раз фасоны свадебных платьев сегодня обсуждаем.