Текст книги "Драконова Академия. Гексалогия (СИ)"

Автор книги: Марина Эльденберт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 26 страниц)

Драконова Академия. Книга 6

                                                                                 

Пролог

Лена

Все великие злодеи оставляют после себя наследие. Руины, пепелища, выжженную тьмой землю. На худой конец, горы пафоса перед тем, как быть поверженными (это если судить по земным фильмам). Адергайн Ниихтарн не оставит после себя ничего. Я знаю это, потому что провела с ним некоторое время и даже в какой‑то степени наслаждалась происходящим.

А впрочем, давайте повеселее: вот уже почти месяц, как я не чувствую в себе тьмы. Темной магии, которая поначалу пугала меня до икоты, потом была наваждением, а после стала моей сутью. Я купалась в ней, я жила ей, я управляла ей… точнее, думала, что управляю, хотя на самом деле это она управляла мной. Даже после перемещения на священные земли каани она не хотела отступать. Здесь бессильна любая, даже самая сильная магия, но она оставалась во мне. Выла, рычала, превращала меня в олицетворение злобы и безумия, способное убивать, невзирая на лица – только чтобы отсюда вырваться. Только чтобы вернуться туда, где я смогу снова ее почувствовать. Снова ей распоряжаться. Или, точнее, где она снова сможет прорываться в мир через меня. Где она снова сотрет меня как данность. Где я снова буду Еленой .

Теперь я ненавижу свое имя, потому что оно напоминает мне о тех днях. О том, кем я была. О том, что я делала. Да, хотелось бы, чтобы вместе с ее голосом во мне затихла и память о днях, проведенных в Мертвых землях, но это, увы, невозможно. Моя память сейчас напоминает иллюстрированную книгу или кино, в котором отчетливо крутятся события последнего года. Иногда они смазываются, иногда становятся четкими, как если бы это происходило минуту назад. Но чаще всего они яркие, как кошмарные сны, проснувшись после которых ты еще долго не можешь прийти в себя, лежишь в холодном поту, убеждая себя и взбесившееся сердце, что все это произошло не на самом деле.

Так вот, в моем случае даже это не работало. Потому что все, что я помнила, на самом деле произошло.

– Слышу хруст, думаю, что такое? А это Элени себя грызет.

Так меня называли в племени каани, «Элени», что значит «возродившаяся из тьмы». Символичненько.

– Это костер, – ответила я и кивнула в сторону пляшущего пламени, которое недавно сама развела. Огонь жадно пожирал сухие ветки, в ночную темноту летели невесомые искры, опаляющие мой бок жаром.

Здесь, в горах, удивительно чистый воздух, но еще здесь прохладно. Даже летом. Особенно ночью. Без костра просто так не посидишь и не позанимаешься самоедством.

Подошедшая ко мне Амани Руан, возглавляющая племя каани вот уже сорок лет – с тех пор, как мать уступила ей место, выглядела точно не на свои семьдесят шесть. От силы на пятьдесят, и то, на те пятьдесят, которые показывали фитнес‑тренеры в качестве рекламы в соцсетях. Ее лица коснулись морщины, но они больше напоминали те, что возникают от южного солнца. Впрочем, в горах солнце не менее беспощадно.

Поджарая, мускулистая, она легко уселась рядом со мной и вытянула вперед ноги. Бронзовая кожа в отблесках пламени казалась не то натянутой тканью, не то металлом. В узких разрезах глаз горела янтарная радужка: от постоянного нахождения рядом с залежами ламаара. Камня, нейтрализующего магию. О нем не знал никто, кроме каани, а если бы знали, это место было бы уничтожено. Такими как Адергайн или Ферган. Или, может быть, ради такого они бы объединились.

– Слышала, ты собралась уходить.

– Да, мне здесь больше нечего делать.

– Я же говорю, ты можешь оставаться здесь столько, сколько захочешь.

– Я и так достаточно долго злоупотребляла вашим гостеприимством.

Дело было не только в этом, и мы обе прекрасно это знали.

– И куда ты пойдешь?

Я думала об этом раньше, возможно, слишком часто. Поэтому ответ был быстрым.

– Я рассказывала тебе про разрушенный дом. Помнишь? Судя по местам, которые я изучила, он отсюда недалеко.

– Недалеко – понятие относительное, – прищурилась вождь‑амазонка. Иначе ее называть просто не получалось.

– Дойду. Прогулки здорово прочищают мозги.

Амани прищурилась. У нее тоже было значение имени, даже два: «Верховная», а еще «Мудрая».

– Зря ты его прогнала, – хмыкнула она. – Вдвоем было бы проще.

Я поежилась, вспоминая наш последний с Люцианом разговор. И ответила:

– Не зря.

Глава 1

Соня

– Иди ко мне, моя принцесса, – произнес Сезар и взял дочь на руки. Малышка агукнула и потянула к нему ручки, ее явно интересовали Сезаровы отросшие пряди, придававшие ему несколько бунтарский вид.

Именно поэтому Соня всегда ходила со стянутыми в пучок волосами, в противном случае пучками эти самые волосы ее покидали: Миранда совершенно не стеснялась в выражении чувств. По сравнению с беременностью роды прошли на удивление легко, да и жизнь на севере повлияла на нее в лучшую сторону. Это было как оставить за спиной тяжелый груз и неприятные воспоминания, все скопом. Когда после жутких событий переезжаешь в другую страну или другой город, хотя бы часть этой тяжести остается там, в прошлом.

Так случилось и с ней. Ей стало легче дышать, когда они покинули Хэвенсград, словно это место высасывало из нее силы. Словно оказавшись на другом месте, она начинала новую жизнь. Так и было, буквально. Но и фигурально в том числе. Не было ни одного дня, с самого ее перемещения в Дарранию, чтобы Соня не думала, как все могло быть. Если бы они с Леной не поехали в тот день на фотосессию. Если бы поехали в другое место. Если бы она не влюбилась в Сезара. Если бы не вышла за него замуж. Если бы не попросила Лену разорвать пространство для встречи с мамой…

Этих «если» было столько, что можно было спятить, но, к счастью, она нашла в себе силы оставить все это в прошлом. Жить дальше. Даже надежду на то, что Лена и Люциан когда‑нибудь вернутся, потому что эта надежда выматывала душу даже сильнее мысли, что она никогда больше их не увидит.

– Звездочка моя. Ты мое чудо!

Рядом с дочерью Сезар преображался, становился тем мужчиной, которого она никогда раньше не знала. Миранда улыбалась, дергая его за волосы, а ему, казалось, все нипочем!

– Сезар, – фыркнула Соня, – теперь я понимаю, благодаря кому лишилась части своей прически.

Он вскинул на нее глаза: сидевший в кресле муж с дочерью на руках выглядели так уютно, что на мгновение Соне показалось – у них могло бы получиться. В самом деле могло. Опасная мысль, но Соня уже ее допустила, и справиться с ней оказалось не так‑то просто. Даже слегка заросший, с трехдневной щетиной, Сезар все равно выглядел помолодевшим. Он улыбался так, как, кажется, не улыбался никогда, а Миранда так спокойно вела себя исключительно у него на руках. Она даже перестала играться с его прядью и сейчас только агукала, очень активно. Ей нравилось, что отец ее слушает.

– Ты о чем? – улыбнулся Сезар, качая дочь на руках.

Это ей очень нравилось. А еще нравилось, когда он дул ей в животик и рычал: первый раз когда Соня это увидела, она чуть не отобрала у него ребенка. Но потом поняла, что Миранду это приводит в дикий восторг: она заливалась смехом – так, как умеют только маленькие дети. Еще они умеют кричать полночи, делать свои дела в только что перестеленную постель и постоянно требовать еды. Если бы не Сезар, она бы, наверное, сошла с ума, но он давал ей поспать, занимаясь всем тем, чем обычно мужчины не занимаются, а особенно в прошлом наследные принцы – пеленками, купанием, кормлением посреди ночи сцеженным молоком. Как только Мира открывала рот, чтобы заплакать, он оказывался рядом.

– О том, что ты позволяешь ей тянуть себя за волосы.

– Она это не больно делает.

– Ну конечно, – хмыкнула Соня.

– Правда. Пойдем на прогулку? Пока солнце и тепло, у нас здесь не то чтобы долгое лето.

На севере лето и правда короткое, Соня прекрасно знала это еще по земной жизни. Ярд выбрал родину матери Ленор в качестве убежища, потому что здесь их вряд ли стали бы искать: кто в своем уме захочет скрываться на севере? Но все равно приходилось быть крайне осторожными, особенно в новых знакомствах. Которых по той самой причине не было.

За эти несколько месяцев они стали не просто друзьями, они все стали семьей. Ярд, Женевьев, она, Сезар, Амир и Амира. Как с ними оказалась эта девчонка – отдельная песня, но факт оставался фактом. Они были против Фергана, а значит, против всего мира.

После смерти родителей и брата, к которой Ферган явно приложил лапу – на фоне всего творящегося Анадоррский завоевывал все больше симпатий как среди военных, так и среди простого народа, как у людей, так и у драконов, Женевьев очень долго приходила в себя. Поначалу она отказывалась бежать, как Ярду удалось ее уговорить, одной Тамее известно. Потом ругала себя за то, что бросила их, хотя бросать, по сути, было уже некого.

В смерти Анадоррских обвинили заговорщиков во главе с Люцианом, и именно этот факт напрямую указывал на причастность Фергана ко всему, что происходит. Он убирал всех, кто ему мешал и стирал из истории тех, кто еще может помешать. А впрочем, Люциан уже никому не помешает.

– Соня? – словно почувствовав ее состояние, Сезар поднялся и подошел к ней вместе с малышкой.

– Да. Да, ты прав, пойдем гулять, – Соня тряхнула головой и поднялась. – Давай сюда принцессу, я ее переодену.

– Я могу это сделать.

– Нет уж, меня скоро обвинят в том, что я никчемная мать. Ты вообще меня к ней не подпускаешь.

– Кто тебя обвинит? – усмехнулся Сезар.

– Не знаю. Высшие силы. Я сама.

– Последнее более чем вероятно.

– Что ты хочешь этим сказать? – ощетинилась Соня.

– Ничего, – Сезар вручил ей Миру. – Забегу ненадолго к себе и вернусь.

Они жили в одном доме, но в разных квартирах: он на четвертом этаже, под самой крышей, она – на втором, с видом на булочную и рыночек. Его квартира была более холодной и тесной, Соня же успела здесь все «обуютить», как он выразился. Сезар вообще на редкость быстро нахватался земных словечек, особенно когда между ними не осталось межмировой недосказанности, и сейчас звучал так, как будто они попали в этот мир вместе.

Устроив Миру поверх чистой пеленки на столе, который был и письменным, и обеденным, и пеленальным, Соня напевала песенку, которую помнила из детства:

– Маленькая девочка у мамы появилась,

В тот же день и в тот же час она в нее влюбилась.

Сразу в тот же миг, как на руки взяла,

Мама одну истину в мгновенье поняла!

Ей досталась девочка, лучшая на свете,

Вы только посмотрите на ручки и ножки эти!

Дочь внимала пению так осмысленно, как будто все понимала. Соня с улыбкой поцеловала маленькие пальчики и натянула прогулочные штанишки, а сверху – легкую курточку.

– Вы только посмотрите, какие у девочки глазки,

Как у принцессы просто, как в самой красивой сказке!

Подхватив малышку на руки, Соня закружилась с ней по комнате.

– Ну вот мы и готовы! Правда, летом собираться лучше, чем зимой, солнышко? Не надо надевать на себя все эти большие пу‑у‑шистые вещи! Одну за другой!

Она подула дочери в живот, но рык не получился. Мира агукнула и вцепилась в выбившуюся из пучка прядь.

– Ы… – многозначительно сказала Соня. – Дочь. Давай я тебе игрушку дам?

Погремушка валялась в кроватке, но Мира держала крепко.

– Дочь! – Пришлось осторожно разжимать маленькие пальчики. – Имей совесть!

Судя по блеску в глазах, совесть дочь давно поимела. И, стоило игрушке оказаться в ее ручке, как она запустила ее через всю комнату и чуть не попала в зеркало. После чего залилась плачем.

– Где твой папа⁈ – вот теперь натурально взрычала Соня. – Я уже ребенка успела переодеть! «Ненадолго!» – передразнила она Сезара. – Это называется «ненадолго»⁈ А знаешь что? Пойдем к нему в гости! А потом сразу гулять.

Дом, в котором они жили, располагался не на самой окраине города, но и не в центре. Высотой в четыре этажа, он напоминал не то сталинку, не то хрущевку по конструкции, а слышимость в нем была как в панельном. Поэтому Соне часто прилетало за плач малышки, одно радовало – Сезар быстро ее утешал. Но недовольные оставались все равно, вот и сейчас, когда Соня шла к лестнице, распахнулась скрипучая дверь, и в коридор выглянула старуха‑соседка.

– Нагуляла невесть от кого! – каркнула она сквозь щербины зубов. – Ишь, бесстыжая!

– И вам не хворать, – шепотом сквозь зубы ответила Соня.

Сделала вид, что спускается, и, когда старуха захлопнула дверь, скользнула по лестнице наверх. Она едва ступила на четвертый этаж, когда из квартиры Сезара выпорхнула молодая женщина. Соня едва успела отпрянуть, скользнуть в тень нишевого коридорного аппендикса, а та уже устремилась к лестнице. Не заметив ее, прошла мимо, окатив ярким ароматом духов.

Забегу ненадолго к себе? Это называется «забегу ненадолго к себе»⁈ Как только стихли шаги, Соня прижала Миру к себе и быстро побежала вниз по лестнице. Она так торопилась, что забыла даже взять магическую корзинку, которая обычно парила рядом с ней во время прогулки. Мире очень нравились такие «полеты», сейчас же она раскричалась так, что ее, наверное, слышали все четыре этажа.

Оказавшись на улице, Соня огляделась и бросилась направо. Там узенькая улочка Портуале разветвлялась, оставляя позади торгово‑жилой квартал, один из рукавов тянулся к самому сердцу города, другой, уводил в сторону другого района, где жили Ярд, Женевьев и Амир с Амирой. Все в разных домах, но недалеко друг от друга. Разделиться было необходимо, после случившегося в столице их явно искали бы. Хотя Люциан был объявлен вне закона, о них ничего столь громкого не сообщалось – то ли Ферган оставлял себе пространство для маневров на всякий случай, то ли по какой‑то другой причине, о которой Соня не догадывалась и даже не хотела думать.

Именно здесь, в Портуале, она впервые по‑настоящему осознала, насколько устала ото всех этих интриг и игр к власти приближенных. Насколько ей хочется просто растить дочь, просто жить день за днем, встречать закаты и рассветы, наслаждаться мгновениями, а когда Мира подрастет найти дело себе по душе.

Сейчас их полностью обеспечивал Сезар, и Соня не стала отказываться, она представляла, как сложно на новом месте найти работу, особенно если ты «незамужняя» девушка с ребенком в Даррании. В лучшем случае ее взяли бы в поломойки или обслугой в таверны сомнительного качества. Сезар делал все, чтобы ей ни о чем таком даже думать не приходилось, и Соня понемногу оттаивала. Оттаивала, видя его отношение к дочери, его отношение к ней. Она даже иногда думала: а что, если?.. Как выяснилось, никаких «если» быть не могло.

Сезар принял ее условие, что между ними больше ничего не будет, и живет дальше. Вон, в перерывах между встречами с дочерью, к нему забегают всякие… фу, гадость! Оставалось надеяться, что он хотя бы руки после них моет, перед тем, как прикасаться к Мире! Вот вроде бы Соню это волновать не должно было, а почему‑то волновало. Злило. Раздражало неимоверно! Если не сказать больше…

На энергии этой ярости она долетела до дома, где жила Женевьев, даже не заметив тяжести дочки, которую несла на руках: раньше от такой пробежки у нее бы спина отвалилась. Жен жила в доме, на первом этаже которого располагалась таверна с говорящим названием «Безумный дракон». Дракон на вывеске и правда был безумный: с оскаленными глазами, раззявленной пастью, торчащей чешуей и растопыренными крыльями.

Не нужно было обладать выдающимися умственными способностями, чтобы по этой вывеске угадать отношение владельца к драконам. Из портальной точки, установленной в переулке между домом Анадоррской и соседним, вывалился вдрызг пьяный мужчина и ломанулся в таверну. Соня едва успела отскочить и в отчаянии вскинула голову: оставалось надеяться, что сейчас Жен дома и ни с кем не занимается – лето все‑таки!

В отличие от нее Женевьев обеспечивала себя сама, к ней ходили заниматься местные ребятишки, которые плохо разбирались в том или ином предмете. Брала она относительно немного за такую помощь, поэтому отбоя от желающих у нее не было. К такому репетитору приходили по сарафанному радио.

Если бы не вся их ситуация, она могла бы устроиться в местный университет, то есть академию Роусдел. Они занимались магической наукой, но, по понятной причине, светиться Женевьев не хотела. Даже несмотря на то, что обрезала свои роскошные золотые волосы по плечи, а цвет волос и цвет глаз ежедневно меняла при помощи магии: встретив ее на улице никто не узнал бы в статной зеленоглазой шатенке наследницу Анадоррских.

Поднявшись на второй этаж, Соня постучала и с надеждой прислушалась. Раздались шаги, Женевьев распахнула дверь и опешила:

– Соня?

– Была рядом, решила зайти, – легко пробормотала она ложь. Свое имя Соня решила не менять, тем более что в Хэвенсграде ее все знали, как Софию Драконову, а не как Соню Драгунову. Что же касается внешности… молодая мама, вечно занятая ребенком, уж точно ни у кого бы не проассоциировалась с роскошной красоткой Софией Драконовой. Некогда самой популярной девчонкой в академии Драконова, а теперь дочерью заговорщика Ивана Драконова, соучастницей заговорщика Люциана Драгона, подругой объявленной особо опасной Лены Харитоновой, занявшей тело Ленор Ларо, и дальше по списку.

– М‑м‑м… хорошо, – Женевьев почему‑то закусила губу и не спешила отступать, а Соня почувствовала себя неловко.

– Я не вовремя? У тебя занятие? – спросила она, прижимая к себе Миранду. Только сейчас Соня по‑настоящему ощутила, насколько дочь на самом деле тяжеленькая и как ей хочется куда‑нибудь сесть, чтобы отдохнуть.

– Жен, кто это? – В небольшой коридорчик выскользнула Амира, и Соня почувствовала себя еще более странно. Глаза у девчонки округлились, ну просто картина Репина «Не ждали».

Сегодня что, день такой, что ли? Сезар таскается по девицам, а Женевьев, вместо того, чтобы пригласить ее в гости или прийти самой, встречается с этой Амирой, из‑за которой, можно сказать, все и произошло на том самом балу!

– Я не вовремя, поняла, – сухо повторила она, – пока.

Развернулась, чтобы уйти, но Женевьев перехватила ее за локоть:

– Соня, ты куда? Заходи, попьем вместе ранх. Я только что его заварила.

Проходить уже не хотелось, но изображать дующуюся клушу хотелось еще меньше: невероятно ныли плечи и спина. Притихшая Мира, судя по скуксившемуся личику, готовилась закатить очередной концерт, и Соня сдалась.

– Хорошо, – сказала она, проходя в комнату. У Женевьев квартира была примерно такая же, как у нее, разве что потолки повыше. В доме было всего два этажа, и сквозь огромное окно сейчас лился дневной теплый свет, растекаясь по кухне‑спальне‑гостиной. Небольшой круглый стол был накрыт, два жестких стула с криво сколоченными спинками отодвинуты. Тарелка с печеньем, по чашкам был уже разлит ранх. Женевьев полезла на полку за третьей, на бегу кивнув Соне на кровать:

– Располагайтесь.

Устроить Миру поверх мягкого покрывала было невыносимым блаженством. Дочь принялась разглядывать солнечного зайчика, возникшего от покачивающейся на шторе бусинки. Она бы с огромным удовольствием сама вытянулась на этой кровати и смотрела на этого зайчика, но…

– Держи, – Женевьев протянула ей чашку с блюдцем. – Или, если хочешь, садись за стол. Я постою.

– Да нет, меня все устраивает, – Соня, не сдержавшись, зевнула, но тут же прикрыла рот ладонью. – Простите.

– Можешь не извиняться, – Женевьев зевнула в ответ. – Я сама не спала полночи. У меня под окнами пели «Жена моя не драконесса».

Соня не выдержала и хохотнула. Эта песенка из простонародья была особенно любима среди завсегдатаев таверны. Когда она закрывалась, и задержавшихся посетителей выставляли на улицу, они продолжали празднование прямо на улице. Стражи порядка очень любили эти места за многочисленные аресты, позволяющие выполнять планы по штрафам, а особенно за взятки. Те, кто не хотел проводить ночь в камере, охотно платили за то, чтобы их отпустили. А потом снова приходили и пьяные распевали под окнами, и так по кругу.

– Может, все‑таки подумаешь о том, чтобы переехать? – предложила Амира. Она села на стул и закусила губу, напомнив Соне о своем присутствии и обо всем, что тут происходило до нее.

– Ко мне недавно снова приходили из Роусдела, предлагали просторную квартиру в городке при Академии. Плюсом к оплате, если я соглашусь у них работать.

– Соглашайся, – сказала Соня. – Никто тебя не узнает. Я бы вот не узнала.

Женевьев с Амирой переглянулись.

Ну вот снова. Что это такое⁈

– Я точно вам не мешаю? – уточнила она, звякнув чашкой о блюдце: горячий ранх обжег губы. Соня поставила тарелочку на пол и посмотрела на Женевьев в упор.

– Что? Нет, – покачала головой та. – Просто мы говорили о том, о чем пока не хотели тебе рассказывать. Потому что мы не уверены, и у тебя ребенок…

О господи.

– Что случилось? – побелев, спросила Соня. – Стало что‑то известно о Люциане? О Лене? Они…

Живы? Погибли? Она не смогла вытолкнуть из себя ни один вариант.

– Нет. Нет! – воскликнула Женевьев. – Ты что⁈ Такое мы бы сразу сказали!

Сердце дернулось в груди и вернулось к нормальному ритму.

– Тогда что?

Амира пожевала губы и ответила вместо Женевьев:

– Нам кажется, что Ярд, Амир и Сезар… они… ну… что‑то замышляют. Что‑то опасное. Снова.

Глава 2

Люциан Драгон

Рассветы в горах и предместьях гор просто невероятные. Они не идут ни в какое сравнение с тем, что можно увидеть в городе или даже на побережье. Хотя побережье Эллейских островов отличается особенной красотой, горы – это нечто невероятное. Сидя на камне, он наблюдал за тем, как над ними раскаляется небо. Сначала становится бледно‑желтым, сдвигая густую синеву ночи наверх, потом ярче, еще ярче, набирая цвет, словно впитывает краски из этих живописных мест.

Немагические земли каани стали для него очередным испытанием: не чувствовать магию было сложно. Особенно сложно было смириться со знанием, которое ему открыли в первый же день, после того, как он рассказал свою историю – чем дольше они находятся здесь, тем больше вероятность того, что он навсегда утратит магию. Но он не ушел. Потому что оставить ее, особенно после всего, что было, Люциан просто не мог. Он хотел быть рядом, когда она придет в себя.

Первое время было очень тяжело: возвращаясь из забытья Лена осыпала его такими оскорблениями и желала столько всего хорошего, что стимула оставаться было все меньше и меньше. Еще меньше его становилось, когда внутри затихали остатки магии, словно шепчущей: «За что ты меня предаешь?» Потом не стало даже их, а каани все‑таки разрешили ему прийти в их селение и пожить там.

– Если хочешь здесь жить, будешь работать наравне со всеми, – сказала Амани, их главная, когда спустя пару недель поняла, что он не уйдет. В то время Люциана пускали в их город только для того, чтобы повидаться с Леной, раз в два дня. И то, под конвоем. Он научился охотиться и готовить на костре, отличать полезные ягоды от ядовитых (однажды он пришел в себя после того, как одна из каани влила ему в рот противоядие). Именно после того случая Амани и пригласила его жить с ними, но поставила такое условие.

И он работал, выполнял большую часть грязной работы «по дому» вместе с остальными мужчинами, тогда как женщины охотились и практиковались в обращении с оружием. Магии здесь не было, поэтому в ходу были луки и стрелы, кинжалы и мечи, выкованные теми же самыми мужчинами, которые спокойно принимали такое положение дел. В этом перевернутом с ног на голову мире Люциан оставался только ради нее. Несмотря ни на что.

Когда становилось совсем тошно, он ночами повторял боевые приемы, которым его обучали на военной кафедре. Бегал. Подтягивался. Отжимался. Такая активность освежала разум и тело ничуть не хуже магической, освобождала от тяжелых мыслей и помогала после очередных проклятий Лены на его голову.

– Так и знала, что ты не уйдешь, – хмыкнула Амани, и он поднялся с камня.

Женщина спускалась к нему по растрескавшейся тропинке: давно не было дождя, и земля подсохла.

– Она собралась уходить?

– Да, и пойдет этой самой дорогой, сразу же после рассвета. Поэтому если не хочешь быть замеченным, прячься, – она протянула ему увесистый мешок. – Здесь еда на несколько дней пути, хлеб и вяленое мясо, фляга с водой, но с водой проблем быть не должно. Тебя научили и как ее искать, и чем заменить.

Это правда. Жизнь здесь его многому научила. Совершенно бесполезным для тэрн‑ара вещам, но очень полезным для того, кто оказывается в глуши на грани выживания. Каани же заставили его постричься: при всей их дикарской натуре они были помешаны на гигиене и чистоте. Купались два раза на дню, мыли свои длинные густые волосы и плели их в косы, а мужчины должны были всегда быть гладко выбритыми и коротко стриженными.

– Спасибо, – произнес он, принимая из ее рук мешок.

– Удачи, – хмыкнула женщина. – Зная Элени… она тебе еще потребуется.

Элени уже лучше чем Елена.

Вслух Люциан этого говорить не стал, тем более что Амани уже приложила ладонь к его лбу – так прощались и благословляли в их племени, а потом зашагала обратно к тропинке, ведущей в горы. В свое время он поразился ловкости и силе этих женщин, которым могли бы позавидовать многие военные драконы. При том, что ни одна из них не была наделена магией, выносливости им было не занимать. Физически крепкие, они могли дать фору любому мужчине в драке или в сражении, а еще знали, как нажатием на определенные точки на теле обезвредить и уложить или убить любого за пару минут. При этом каани так же умело управлялись с любыми видами оружия и в целом были отличными воинами.

Следуя совету одной из них, он скрылся в тени излома одной из гор. Дожидаясь Лену, он много всего передумал. О том, что если бы не сбой в артефакте, настроенном Ярдом, они могли бы быть сейчас в совершенно другом месте. Адергайн вмешался в переход и нарушил схему, но, к счастью, удержать их у него не получилось. А если бы не вмешался…

Он снова и снова прокручивал в голове вариант развития событий, в котором они оказывались там, где должны оказаться. И снова и снова приходил к выходу, что удержать Лену там они бы не смогли. Всех их сил не хватило бы, чтобы сдержать то, что ей управляло. То, что превращало ее в Елену.

Даже немагические земли, вытягивающие из нее эту тьму по капле, не сразу смогли помочь. А по‑другому… по‑другому они бы не справились. Он смотрел за петляющей и теряющейся в долине среди густых трав дорожкой. Невыносимо хотелось спать: здесь в горах такое случалось часто, первое время от местного воздуха кружилась голова, а ноги и руки наливались непривычной тяжестью. Сложно не заснуть, когда нечего делать, а вокруг бесконечная тишина и нетронутая ни магией, ни людьми, природа.

Здесь здорово помогли гарнизонные будни: когда приходилось не спать, оберегая остальных от потенциального нападения, под давлением близости тьмы. Равно как помогли и обострившиеся за время жизни с каани и благодаря обучению на военном факультете инстинкты – Люциан услышал ее шаги раньше, чем Лена появилась в поле его зрения.

Достаточно далеко, и ему надо было, чтобы она ушла еще дальше. Чтобы у него была возможность следовать за ней и оставаться незамеченным.

– Ты должен уйти.

– Кому?

– Мне.

– Тебе я точно ничего не должен, Лена.

Они смотрели друг на друга в упор, стоя так близко, как только возможно. Он чувствовал тепло ее тела сильнее, чем жар костра.

– Хорошо. Тогда уйду я.

– Почему с тобой так сложно?

– А с тобой легко? – хмыкнула она. – Оставайся, тебе понравится. Ты же любишь подчиняться, Люциан.

Он прищурился, а Лена уже развернулась и ушла к остальным. К Амани, к другим женщинам, куда вход ему – как мужчине – совершенно точно был запрещен. На один короткий миг ему показалось, что он действительно готов уйти. Амани обещала дать ему проводников, которые выведут к магическим землям, но… Потом он вспомнил себя. Больнее всего бьют те, кому до одури больно самим.

Поэтому он собрался и ушел, но не от нее, а вниз. В долине было что есть, горные ручьи щедро несли питьевую воду, спать в пещерах и под открытым небом он привык, равно как и охотиться, и добывать себе еду. А через пару дней к нему спустилась Амани, чтобы сказать, что Лена уходит тоже. Он этому абсолютно не удивился, как и тому, что она уходит одна. Разумеется, отказалась от проводника. Потому что Амани наверняка предлагала.

Куда бы она ни шла, он пойдет за ней. Что бы ни случилось, он будет рядом. Однажды Люциан себе в этом поклялся, хотя и не подозревал, что это будет настолько сложно. И в то же время просто, потому что нет ничего более естественного чем следовать за той, кого ты любишь, когда ей нужна помощь. Даже если она сама ни за что в этом не признается.

Лена

Дорога до «немагического» домика займет неделю‑полторы. Так сказала Амани, когда я подробнее объяснила ей про те места, в которые меня однажды выкинуло вместе с Люцианом. Сам Люциан должен был уже быть на пути к цивилизованному миру, в котором мне больше не было места. Если честно, я не была уверена, что оно вообще где‑то для меня есть. Тете Оле я была нужна как собаке пятая нога, она делала то, что должна, чтобы не чувствовать себя сукой. Попав в Дарранию, я ненадолго поверила в то, что могу начать новую жизнь, но выяснилось, что это тоже была всего лишь иллюзия. В моей жизни было столько надежд и разочарований, что сейчас я хотела только одного: остаться одной там, где я никогда никому больше не причиню боли. И, будем честны, где никто больше не причинит боль мне.

Странное дело, но чем дальше я удалялась от гор каани, тем отчетливее понимала, что это правильно. Потому что рано или поздно я бы привела беду и туда, куда не решались сунуться даже самые сильнейшие маги. По понятной причине. Тем не менее чем дальше я буду от любой цивилизации и ото всех, кто может по моей милости пострадать, тем лучше.

Адергайн будет меня искать, в этом я не сомневалась, но вряд ли он будет делать это в немагических землях. Потому что никто в здравом уме даже представить не может, что кто‑то захочет отказаться от даруемого магией могущества. Особенно от такого, которое жило во мне. Такой как Адергайн этого точно никогда не поймет. Валентайн – да, он мог бы понять и мог бы меня найти, но Валентайна больше нет, а место в моем сердце, которое было занято им, сейчас напоминает те самые Мертвые земли.

Мне бы сейчас к психологу, но в Даррании психологов не было, а если бы и были, любой из них удавился бы на первом же сеансе со мной. Ну или как минимум напился бы, чтобы забыть все то, что я могла ему или ей рассказать. Сейчас мне оставалось только говорить с самой собой, и меня это странным образом успокаивало. Когда я пересказывала все, что со мной произошло, это было как писать дневник и отпускать события, которые перекроили меня из Лены Харитоновой в Ленор, из Ленор обратно в Лену, потому в Елену и, наконец, в Элени.

Элени была квинтэссенцией всех моих ипостасей, собранной воедино. Этакий трансформер, в котором замиксовали свет и тьму, любовь и ненависть, спасение жизни и убийства, радости и слезы, нежность и жестокость. На Земле психиатры боролись бы за то, чтобы изучать мой случай, а может быть, про меня даже сняли бы фильм, что‑то вроде истории Ганнибала Лектора. Или я просто себя переоценила, что тоже вероятно.

– Привет, Ленор, – сказала я, бодро шагая по густой траве: дорог здесь не было, магии, чтобы ее подраздвинуть – тоже. – На чем мы там остановились вчера?

Разумеется, Ленор мне не отвечала, но иногда я отвечала себе за нее.

– А, да. На моменте, когда я впервые проснулась у каани.

Это было самое дикое мое пробуждение. В голове словно плескалась раскаленная лава, невыносимо хотелось пить, а от клубящейся внутри ярости сводило скулы. Я лежала на каких‑то шкурах, в хаанту: так назывались дома‑шатры каани. Они вообще любили двойные гласные, в их языке их было бесчисленное множество.

Надо мной склонялась молоденькая каани, и я рывком вцепилась ей в горло, но магия не отозвалась на призыв. Я чувствовала внутри ее фантомные отголоски и зверела от этого. Девушка захрипела, вцепившись ладонями в мою руку, а потом резко ударила в грудь. Ожегшая меня боль заставила ослабить хватку, а в следующий момент каани уже «плюнула» в меня усыпляющим дротиком из висящей на шее трубочки.

– Мило было, правда? – усмехнулась я, как будто Ленор могла мне ответить. – Тебе бы такое точно не понравилось. Ты у нас неженка.

Которая отдала свою жизнь за Люциана.

Которую убила я.

– Знаешь, мне тебя не хватает, – призналась я, – даже твоего нытья. Когда ты была, я этого не ценила. Сейчас нам с тобой вдвоем было бы веселее.

Хотя если бы она была, с наибольшей вероятностью, я бы сейчас шла в ту же сторону, что и Люциан. Или…

У Ленор все равно не было ни единого шанса выжить в этой схватке. Если бы это не сделала я, ее бы убил Валентайн.

– Ты делала меня лучше, – подвела итог я.

Дневной привал я устроила в лесу: к счастью, здесь было где укрыться от солнца. Жевала вяленое мясо и хлеб, запивала водой из фляги и задумчиво смотрела на уходящую вдаль дорогу. Бескрайнюю и, на первый взгляд, бесконечную. У меня была еда на первые несколько дней пути, дальше надо было охотиться, но охота меня не пугала. За время жизни у каани я научилась стрелять из лука, охотиться с кинжалом, с копьями – на рыбу. Так что за свой желудок (в отличие от рассудка) я не опасалась. Но, если мне и суждено спятить, я сделаю это в гордом одиночестве, и этого никто не увидит. Мне даже удалось немного подремать, и, когда палящее летнее солнце перестало быть таким палящим, я поднялась и пошла дальше.

Ночевала я, натянув гамак между деревьями: этот проклятый гамак занимал большую часть моей ноши и весил больше всего, но благодаря школе жизни в горах я прекрасно понимала, когда на земле лучше не спать. Змеи и хищники с удовольствием доделали бы то, что не доделала тьма, а умирать я пока не хотела.

Несмотря на то, что в гамаке можно было относительно расслабиться, ночью меня словно подбросило от ощущения чьего‑то присутствия. Чьей‑то близости. Я открыла глаза и увидела стоящего внизу Валентайна.

– Наконец‑то, Лена, – произнес он.

То, что это сон, я поняла сразу. В конце концов, это не могло быть ничем иным, кроме сна.

– Ух ты, – сказала я. – Давно не виделись.

– Да. Действительно давно. Спустишься?

– Вот еще, – я посмотрела на него сверху вниз. В конце концов, бредовый сон – еще не повод выпрыгивать из гамака, потом в этом самом сне придется лезть обратно на дерево.

Валентайн усмехнулся. Во сне он был именно таким, каким всегда был в Даррании: длинные темные волосы, глаза, в которых то серебрится набирающая силу темная магия, то отступает. На нем был знакомый до одури черный костюм, черный жилет, и от него веяло знакомой опасностью. Той, что перекрыла мне кислород, когда мы впервые встретились с ним на балу.

– Будем говорить так?

– Не знаю, как насчет тебя, но лично я не собираюсь с тобой говорить.

Он протянул мне руку, и меня снесло с дерева, хотя магии в этих местах не могло быть просто физически. Я оказалась в его объятиях раньше, чем успела вздохнуть, и мое тело отозвалось на это подсознательным ужасом и больным желанием прижаться к нему. Снова почувствовать, что он жив, снова ощутить эту силу и власть, которой надо мной обладал Валентайн Альгор.

– Я всегда говорил, что ты моя, – хрипло произнес он, и его слова зазмеились по моей коже. Они проникали под одежду, впитывались в меня, заставляя дрожать от ярости и от предвкушения.

Да, как я уже говорила, Элени была соткана из противоречий, и одно из них сейчас полыхало ядом в моей крови. Я зажмурилась, стараясь отогнать сновидение, вышвырнуть это наваждение из моего разума, с каждой минутой затягивающего все сильнее. Горячие губы обожгли мою шею, горячие ладони скользнули под тунику.

– Ты – моя, и так будет всегда, – произнес Валентайн.

Я вдавила ладони в его грудь, рывком отталкивая от себя:

– Нет!

И меня вышвырнуло из сна. То ли из‑за духоты ночи, то ли из‑за предстоящего мне одиночества меня накрыло этим кошмаром. В горах, у каани, Валентайн мне не снился, и я испытала позорное желание спрыгнуть с дерева и бежать обратно. Туда, где мое прошлое, будущее и настоящее не имело значения.

– Ты – настоящий воин, Элени, – говорила Амани, – если ты останешься с нами, мы примем тебя как родную. Любая из нас будет защищать тебя, как сестру по крови и племени.

Именно этого я и боялась. Именно поэтому я и ушла.

Сглотнув, повернулась набок и попыталась заснуть, но сон не шел. Напротив, теперь я слышала стрекотание насекомых, шорохи внизу, как если бы их усилили десятикратно. Громко хрустнула ветка, и я подскочила. Пара движений, и я уже на земле, ладонь сжалась на рукоятке кинжала, с которым я не расставалась.

– Эй, – хрипло сказала я.

Зверей здесь было не так много, но некоторые из них – смертельно опасные. Я могла по памяти перечислить их всех, как будто завтра шла на экзамен, но сейчас поблизости не было никого. Только в траве прошуршала змея, где‑то наверху закричала птица.

– Да, Лена, – хрипло сказала я. – Воин из тебя отменный.

«Да я и не претендую», – мысленно ответила сама себе.

И полезла обратно на дерево. К счастью, в этих краях не было тех, кто умеет лазить по деревьям, поэтому я могла спать спокойно. Ну… относительно. А ощущение чужого присутствия меня не покидало исключительно из‑за слишком реалистичного сна, благодаря которому я до сих пор чувствовала прикосновения Валентайна. В простонародье о таком говорят «показалось».

Я закрыла глаза и постаралась отрешиться от того, что со мной творилось в мою первую за долгое время ночь одиночества, и мне даже это удалось. Странным образом ощущение присутствия не прошло, но, сколько бы я ни открывала глаза, напряженно вглядываясь в окружающую меня ночную темноту, никто не спешил выскакивать мне навстречу, никто не собирался нападать. Это была не первая и не последняя странность, я уверена, но в звенящей ночной тишине мне вдруг стало удивительно легко и спокойно. Настолько, что мои веки стали тяжелеть с каждой минутой, и я сама не заметила, как провалилась в сон.

Глава 3

Лена

Дорога к разрушенному домику моим ходом заняла чуть больше недели. За это время я успела и поголодать, и поохотиться, и влипнуть в режущий репей, потому что расслабилась. Или, скорее, напряглась, вспоминая сон с Валентайном. Я старалась о нем не думать, как и обо всем, что осталось за чертой прошлого, в буднях Елены, но не думать не получалось. С самых первых дней в Академии Валентайн присутствовал в моей жизни. Он был для меня и пугающим темным архимагом, и наваждением, и возлюбленным, и врагом… и каждый раз, когда все эти ипостаси в моей памяти смешивались воедино, возникало это странное чувство разделения меня на две половинки.

Не мне, конечно, говорить о двух половинках: особенно после того, как я активно делила тело с Ленор, но это было нечто совершенно иное. Одна моя часть стремилась его забыть, забыть все хорошее, что было между нами, все плохое, просто выжечь его из памяти, как я когда‑то выжгла из себя Ленор. Тогда как другая отчаянно боролась с болезненным притяжением и осознанием того, что его больше нет. По поводу своего психического здоровья я не питала иллюзий, поэтому была готова даже к раздвоению личности. В Даррании таких диагнозов не было, но я‑то его знала. А еще я знала термин «стокгольмский синдром». Разрушение, запущенное во мне со смертью Ленор и моими посиделками в Мертвых землях, приостановила заглушка, отрезавшая от меня всю магию – и темную, и светлую. Но я прекрасно понимала, что это временно, что стоит мне шагнуть на землю, где есть хотя бы частица магии, как я все разрушу.

Себя.

Друзей.

И весь мир.

К сожалению, это были не только слова. Я испытала и черную страсть, и ее последствия. Я помнила мысли и поступки Елены, в моей груди билось ее черное сердце, и, сколько бы я ни называла ее отдельной частью себя, она все так же оставалась моим вторым я. Поэтому я не хотела, чтобы Люциан шел со мной. Поэтому я не хотела идти к друзьям. Поэтому, а еще потому, что я знала, какие на самом деле у Адергайна на меня планы.

Временами у меня создавалось навязчивое ощущение чьего‑то присутствия в этом пути, но я понимала, что это – всего лишь ощущение. На этих землях никого нет и никого никогда не будет. Кроме меня, моего безумия, ну и… возможно, еще Валентайн заглянет в гости. Во сне.

С помощью того самого безумия, потому что магия здесь бессильна, и даже случись ему выжить и делить тело с Адергайном, он бы меня здесь никогда не нашел. Никогда.

Увиденный домик произвел на меня неизгладимое впечатление. Буквально. Пусть моя жизнь тогда была далека от идеала, а вывалились мы с Люцианом сюда после путешествия к алтарю Горрахона (а я еще и после знаковой встречи с Адергайном: мир твоим колечкам, мертвая овца), все равно это была другая я.

Другая я, которая умела чувствовать. Другая я, которая верила в то, что все будет хорошо. Для которой Адергайн все еще оставался далекой страшилкой, хоть и реальной, у которой была учеба в академии, расшатанные отношения с лучшей подругой и мужчина, который…

Я мысленно отвесила себе пощечину и зашагала в сторону полуразвалившегося жилища.

Мне предстояло его как следует осмотреть, выяснить, остались ли там какие‑то полезные вещи вроде топора, гвоздей и рубанка. Такому меня у каани не учили, но, насколько я помнила, крыши там почти не осталось, а жить без крыши в принципе не лучшая идея. Во всех смыслах.

Буду учиться сама.

– Привет, родственная душа, – сказала я, похлопав домик по стене, – у тебя нет крыши, у меня нет крыши, все честно.

Дом мне предсказуемо не ответил, и я шагнула внутрь. Вопреки ожиданиям, здесь пахло не пылью, а полевыми цветами, немножко деревом и сыростью, но в целом, он сносно держался для того, кому так не повезло в жизни. Буду брать с него пример.

На кухне, которую я осматривала, все осталось по‑прежнему, ничего полезного, пустые ящики и замызганная посуда на полках. В самом дальнем навесном шкафу, который вот‑вот обещал упасть и повлечь за собой всю конструкцию, я обнаружила нож и две вилки.

Потрясающе, смогу даже пользоваться приборами. И будет запас, когда не захочется мыть посуду… На этой мысли я закрыла лицо руками и затряслась в приступе накрывшего меня смеха.

Посуду, Лена? Серьезно?

Я представила, как сижу и мою тарелки в ручье… который, надеюсь, не за пару километров от этого места. Хотя в сложившихся обстоятельствах пара километров – это, наверное, еще хорошо. Может быть и четыре, и все десять.

В гостиной обнаружился след от костра, который мы разводили с Люцианом, по лестнице, ведущей наверх, мог согласиться подняться только человек, знающий, что жить ему осталось пять минут и уже составивший завещание. Поэтому все, что мне оставалось – это…

– Будем действовать по порядку.

Я огляделась, чтобы понять, как лучше натянуть тент. Этот тент по весу соперничал с гамаком, но, по крайней мере, я не буду спать на полу и под открытым небом. А если повезет, то до зимы у меня появится нормальная крыша и камин. Хотя так далеко лучше не загадывать.

Я растягивала плотную ткань, когда услышала шелест. Основная проблема заключалась в том, что я не привыкла быть одна и на все звуки реагировала особенно остро, не говоря уже о том, что я не вполне отдавала себе отчет, где реальный звук, а где глюки. Но сейчас все‑таки перехватила кинжал поудобнее и шагнула к покосившемуся окну.

Может быть, каани права, и это была плохая идея. Может быть, мое безумие настигнет меня раньше из‑за того, что я одна. Но…

– Надо же. Банка все еще жива.

Я не заорала, услышав голос Люциана только потому, что лишилась дара речи.

– Не передумала?

Я прищурилась: он вошел в дом с таким видом, как будто это было само собой разумеющееся.

– Ты должен был уйти!

– Я не твой подчиненный, Лена, чтобы делать то, что ты мне скажешь, – Люциан окинул дом взглядом. – Так что?

Он издевается!

Он шел все это время за мной. Все это время, что мне казалось… мне не казалось!

– Я не буду жить здесь с тобой.

– Хочешь жить в лесу?

– Серьезно? – хмыкнула я. – Отправишь меня жить в лес?

– Зачем это мне? Твое соседство меня полностью устраивает. Если у тебя с этим проблемы, можешь жить где хочешь, – он пожал плечами. – Но я бы настаивал на том, чтобы остаться здесь. В прошлый раз нас здесь ничто не убило.

Вместо ответа я сдернула натянутый наполовину тент и принялась сворачивать ткань так, чтобы запихнуть ее в свою походную сумку. Так называемый тент отказывался сворачиваться, я выругалась и шагнула к двери, но Люциан меня перехватил.

– Сейчас не время показывать характер, – произнес он, – тебе так не кажется?

– Я просила оставить меня в покое, – зло выдохнула я. – Я о многом просила?

– Да, – просто ответил Люциан. А потом привлек меня к себе, обнимая.

На меня разом нахлынули чувства, которых во мне не должно было быть: чувства той, другой Лены, которая когда‑то ничего не знала о магии. Которая впервые оказалась в постели Люциана Драгона. Которая не знала о том, куда ее все это приведет. От такого контраста я на мгновение застыла, а потом попыталась вырваться. Люциан не отпустил, и тогда я сделала ему подсечку, роняя на прогнивший дощатый пол.

Спасибо каани, теперь я могла защищаться не только с помощью магии, правда, опомниться я не успела тоже. Люциан мгновенно перекатился ко мне и одним молниеносным движением уронил на себя, а после опрокинул меня на спину, пригвоздив ладонями мои запястья к полу.

– Так и будем драться, Лена? – прорычал он мне в лицо.

– Ну почему, ты можешь просто свалить, – процедила я.

– Не свалю. Прими это как данность.

– Ой ли?

В распластанном на полу положении не очень‑то много места для замаха, поэтому я дернулась с криком:

– Пусти!

А когда он ослабил хватку, ударила ребрами ладоней по ушам и скинула его на пол. Пока Драгон приходил в себя, я одним движением вскочила на ноги и отошла подальше.

– Драхство! – выплюнул он, когда смог говорить. – Лена!

Я сложила руки на груди.

– Ты со мной жить не будешь.

– Ты не будешь жить одна.

– Это не тебе решать!

– Ты сейчас вообще не в состоянии что‑то решать!

Он поднялся и снова оказался напротив меня.

– Драгон, – сказала я, ловя взглядом каждое его движение, даже самое крохотное, – девочки Лены больше нет. Той Лены, в которую ты был влюблен, которую хотел трахнуть, не суть. Ее больше нет, уясни это себе и оставь меня в покое.

– Я никогда не хотел тебя просто трахнуть, Лена! Ни тогда, ни сейчас. – Его глаза каким‑то образом умудрились сверкнуть золотом. Возможно, просто так сработало закатное солнце, ворвавшееся в его радужку и раскалившее его взгляд. Или же это было просто мое воспоминание, наложившееся на настоящее. – И я не оставлю тебя в покое, по крайней мере, пока ты в таком раздрае. Уясни себе это и перестань смотреть на меня как на врага! Я никогда им для тебя не был.

– Ха, – сказала я.

– Только не начинай.

– Трижды ха.

Мы можем так простоять всю ночь, я это поняла: Люциан не собирался уходить, и он не уйдет. Что ж, ладно. Пусть остается. Уйду я, когда он заснет.

Отряхнув руки, я отвернулась и кивнула на дверь.

– Если хочешь помочь, принеси нам ужин.

– Чтобы ты сбежала, пока я хожу?

– Куда я отсюда сбегу?

Найду куда. Но не сейчас, по крайней мере, не на голодный желудок. Я шла весь день, я устала, у меня болят ноги, и бежать от Драгона в таком состоянии – просто глупость. Почему, ну почему он не может просто принять, что я потеряна навсегда? Почему с ним всегда так сложно?

Люциан пару минут смотрел на меня, и я вздернула бровь.

– Мне самой принести нам ужин, тэрн‑ар?

Когда он наконец‑то вышел, я устало вздохнула и опустилась на пол. Подтянула колени к груди, сдерживая дрожь пальцев: она рождалась на самых кончиках и растекалась по всему телу. Прикосновения Люциана разбудили во мне не только воспоминания о моем прошлом, память тела воскресила чувственность, которой во мне было с избытком. Даже эти невинные прикосновения отозвались в самом низу живота первобытным, звериным желанием. В Мертвых землях я привыкла трахаться без ограничений, и не счесть тех минут, когда в землях каани я считала прыгающих со скалы в ледяной океан пингвинов, чтобы не наброситься на Драгона первой. Если не помогали пингвины, я стояла под водопадом или сидела в горных озерах, пока не становилась синего цвета, но здесь озер не было. Как и водопадов. И вопрос, когда мы с ним трахнемся снова, оставался только вопросом времени. Точно так же, как и то, что первый же секс с ним сломает меня окончательно. Если не сказать – убьет.

Люциан вернулся к тому моменту, когда я собрала себя и свои мысли в кучу и снова натягивала тент. Дождя, вроде бы, пока не ожидалось, но дождь – дело такое. Особенно летом, тем более что в моей памяти еще были свежи воспоминания, как мы оба вымокли до нитки, и чем это кончилось.

– Правило первое, – сказала я, когда мы после ужина затушили костер, сидели на крыльце и смотрели на первые загорающиеся на небе звезды. – Никаких прикосновений. Я серьезно, Люциан. Мне это не нужно. Если ты попробуешь меня лапать, я уйду. Сразу же.

Желание бежать от него ночью уже поутихло, как и желание вообще куда‑либо бежать. В моем представлении этот полуразрушенный дом был конечным пунктом, дальше мой поезд не шел, и, можно сказать, у меня кончился уголь. Или вырубило всю электронику.

– Хорошо, – согласился он.

– Правило второе: никаких вопросов о том, как я себя чувствую, и так далее. Мне не нужна поддержка, и я не хочу об этом говорить. Ясно?

– Ясно.

Я посмотрела на него, ожидая услышать что‑то в стиле: «Это все, или будут еще правила?» – но он молчал. Смотрел на простирающееся перед нами поле и молчал. Странное дело, в прошлом я отчаянно стремилась покинуть это место… мы стремились, мы бежали отсюда в поисках своей магии и свободы, а сейчас просто сидели тут рядом, как будто так и должно быть. И я просто не могла не подумать, а что случилось бы, если бы мы тогда никуда не пошли? Если бы нас не нашли? Если бы мы остались здесь сразу?

Могло ли все получиться иначе, или я и правда плясала под ниточками на пальцах Адергайна, как марионетка, все это время? И Валентайн – тоже.

– Правило третье, – сказала я. – Если так случится, что нас найдет Адергайн, ты меня убьешь.

– Ага. Обязательно.

– Ты говорил, что хочешь помочь, – сказала я. – Ты обещал, что поможешь. Говорил, что тебе не все равно.

– В мое «не все равно» не входило убийство женщины, которую я люблю.

Я вспомнила мгновение, когда Валентайн просил его убить, и перед глазами на миг потемнело. Смогла бы я сделать это, если бы время откатилось назад, и у меня снова появилась такая возможность?

– Обещай, Люциан, – сказала я.

– Я никогда не стану этого обещать. – Он посмотрел на меня в упор. – Я никогда не причиню тебе вреда, Лена.

– Тебе все равно, что будет с Дарранией? Со всем миром? – уточнила я. – Даже если я стану причиной гибели всего, что ты знаешь и любишь?

– Понимаю, что сейчас тебе все видится в черном цвете, но может, не будем усугублять?

– Помнишь я говорила тебе о мирах? Которые он будет открывать один за другим с моей помощью? Использовать их, а после иссушать. Для него это будет всего лишь одно‑другое тысячелетие вечной жизни, а для их обитателей – конец всего. Но суть ритуала, который поможет мне обрести могущество и открыть первый портал, цена этого – гибель этого мира. Здесь не останется никого. Ничего. Пустота.

Я сцепила ледяные руки на коленях.

– Давай представим, что Адергайн тебя не найдет. Он не сунется в земли без магии.

Он – нет. А Валентайн…

Валентайн мертв.

Я заставила себя сморгнуть эту мысль вместе со слезами, которых во мне не осталось.

– Если он все‑таки…

– Если он когда‑нибудь приблизится к тебе, – его лицо стало незнакомым, звериным и хищным, – я убью его. Как тебе такой вариант?

Я моргнула.

– Хочешь бросить ему вызов?

– Он не бессмертный. Пока. Да, его сила во многом превосходит силу любого из тех, кого мы знаем, но у него тоже есть враги. Есть те, кто желает выйти из‑под его власти. Избавиться от него. Знаешь, кто помог мне бежать и увести тебя из Мертвых земель? Тэйрен. Мы можем бегать от него всю жизнь, а можем бросить ему вызов и…

– Проиграть.

– Или выиграть.

– Ты считаешь, что это того стоит?

– Того, чтобы за тебя сражаться? – Люциан потянулся к моему лицу, но вспомнил первое правило и сжал кулак. – Да. Определенно.

Я усмехнулась и запрокинула голову. Смотреть на звезды и думать о том, что можно повернуть время вспять и то представлялось более реалистичным, чем предложенный Люцианом план. Но если ему нужна эта надежда – пусть. Пусть хотя бы у него будет надежда, потому что во мне ее не осталось.

Глава 4

Амильена Эстре

Первая встреча с Эдерхарном Мэллоу произвела на нее неизгладимое впечатление. За ней последовала еще одна, и еще, и еще, и, чем больше их было, тем спокойнее Амильена переносила этот ледяной пронизывающий холод, не имеющий ни малейшего отношения к темной магии. Руководитель ВНР легко обходился без магических манипуляций, в совершенстве овладев приемами психологического давления. Он приглашал ее к себе достаточно редко, и ничего хорошего от таких встреч ждать не приходилось. Во время первой он сообщил, что Амильена теперь его сотрудница. Во время второй – поблагодарил за отличную работу и сказал, что ее семья в безопасности. Это случилось после гибели Анадоррских, и она не раз и не два задавалась вопросом, какую роль во всем этом сыграли переданные ей сведения. Ощущать себя причастной к этому было ужасно, но еще ужаснее было то, что она не могла отказаться. Не могла сказать нет. Не делать того, что не хочется делать.

Третья встреча состоялась по поводу раскрытия заговора офицеров, которые были верны Анадоррскому. В настоящий момент они все были казнены, и именно она стала тому причиной, здесь не было никаких сомнений. Четвертая была предвестником ареста Драконовых. Фергану нужно было найти и объявить виноватых, и, поскольку Иван Драконов исчез, в злоупотреблении темной магией обвинили его жену. Драконова была арестована вместе с младшей дочерью, Алиной, и сейчас они обе находились под стражей, ожидая суда.

Амильена сопровождала ее какое‑то время, прежде чем агенты ВНР нашли, к чему прицепиться и повод для ареста. От всего этого ее уже тошнило. Ее тошнило от себя, потому что безопасность своей семьи, купленная ценой разрушения других, никогда не сможет себя оправдать. Потому что Мария доверяла ей, как и многие другие. Потому что все считали ее просто оказавшейся не в то время, не в том месте, лишившейся должности по воле злого рока. Ей сочувствовали в то время, как должны были ненавидеть. Так же, как сейчас ненавидела себя она.

– Амильена, прекрасно выглядишь, – Мэллоу делал ей комплименты исключительно по поводу задач, которые ставил, поэтому сейчас она мысленно скривилась. – Проходи. Садись.

Знакомый вид из окна его кабинета в Ведомстве – прекрасный, в настоящее время летний, Хэвенсград – уже набил оскомину, поэтому Амильена отвернулась от окна и посмотрела на него.

– Не в настроении? – хмыкнул Мэллоу.

– С каких это пор тебя интересует мое настроение?

Они перешли на ты во время второй встречи. Сложно общаться с ярко выраженным пиететом с мужчиной, которой нагибает тебя прямо над столом. Это совершенно точно не входило в ее должностные обязанности, обязанности внештатного агента ВНР, но Мэллоу это не беспокоило. Он даже трахался как смотрел, безэмоционально, холодно, механически.

– Не в настроении, – подвел итог Эдерхарн. – Ладно, у меня есть для тебя кое‑что интересное. Возможно, это тебя порадует.

Меня порадует, если ты свернешь себе шею, подумала Амильена. Но в ответ только коротко улыбнулась. В эту улыбку мог бы поверить ребенок, и то не факт, поэтому Мэллоу наградил ее тяжелым взглядом и подвинул к ней папку.

– Ты возвращаешься в Академию, – сказал он, и, когда Амильена замерла, не в силах поверить в услышанное, добавил: – Я же сказал. Тебе понравится.

Она перевела взгляд с него на папку и обратно. Если бы перед ней сидел кто‑то еще, Амильена восприняла бы это как издевательство, но Эдерхарн Мэллоу был не из тех, кто позволяет подобные шуточки по поводу работы. Нет, издеваться он любил и умел, но только если в этом не были замешаны «дела государственные» и работа ВНР.

– Что это? – спросила она.

Вместо ответа он просто кивнул, и Амильена подтянула папку к себе. Это было досье, досье на Берроуза Въерда. Правда, в скобочках стояла совсем другая фамилия, Берроуз Анадоррский. Она несколько раз перечитала, чтобы убедиться, что зрение ее не обманывает. Хотелось снова задать вопрос, который она задала только что, вместо этого Амильена углубилась в чтение.

Внебрачный ребенок Анадоррского, можно сказать, его первенец, если бы родился в законном браке. Сумасшествие какое‑то! Но если верить собранным ВНР сведениям (а не верить им было просто бессмысленно, если кто‑то и знал больше, чем они, то она их не знала), драконесса Танелия Фиоран тайно родила ребенка от Белавуарда Анадоррского. Поскольку у ребенка вполне очевидно проявилась бы мощная сила, ее родители выдали ее за дракона и приписали мальчику его фамилию, якобы это был его внебрачный сын от любовницы, которая умерла.

Гермут Въерд принадлежал к древнему драконьему роду, увы, разорившемуся благодаря пристрастию к азартным играм, и брак с Танелией стал для него спасением. Поэтому он с удовольствием принял и ее, и ребенка. Малыш до определенного времени рос, не подозревая, кто его отец, пока однажды мать, как следует выпив, не выложила ему все.

Сейчас и отчим, и мать уже были мертвы, но Берроуз не спешил заявлять о своем родстве ни тогда, ни сейчас. Почему? Это оставалось загадкой.

– Симпатичная история, правда? Тебе нужно будет вернуться в Академию и подружиться с ним.

– Подружиться? – хмыкнула она.

– Чем ближе вы станете, тем лучше.

Так бы и сказал сразу, затащить бастарда Анадоррского в постель. Зачем?

– Хочешь, чтобы я помогла от него избавиться? – процедила Амильена. – Как от Марии Драконовой?

– Мария Драконова – мать Софии Драконовой, а София сбежала с одним из мятежных тэрн‑аров. Возможно, сразу с двумя. Ее отец исчез. Вряд ли милые женщины их семейства настолько невинны, как ты о них думаешь.

Амильена скривилась.

– Анадоррский – для простоты будем называть его так, сам по себе интересный субъект. Себе на уме. Мне нужно, чтобы ты была рядом с ним и докладывала обо всем необычном, что увидишь или услышишь.

Ну разумеется. Все как обычно.

– На время работы с ним ты освобождаешься ото всех остальных обязанностей. Он будет твоей приоритетной задачей.

Даже так.

– Помимо его настроения меня интересуют возможные контакты с Женевьев Анадоррской. Мне известно, что он пытался с ней переговорить незадолго до того, как она исчезла, хотя ранее они не имели никаких точек соприкосновения. Возможно, они поговорили так или иначе, и если это так, мне нужно, чтобы ты выяснила, о чем.

Амильена захлопнула папку.

– Заберешь с собой и изучишь дома, – произнес Мэллоу. – Здесь все, что тебе нужно о нем знать. Его интересы, предпочтения, все что он любит и ненавидит – начиная от бытовых вещей и заканчивая постелью.

Мило.

– Все это расчудесно, но как я вернусь в Академию? – усмехнулась она. – Насколько ты помнишь, я больше не ректор, ректор теперь он. И…

– У них как раз открылась вакансия на магистра драконьего языка. В связи с новыми ректорскими обязанностями Анадоррский ищет того, на кого можно перекинуть часть своих часов и адептов. Почему бы этим кем‑то не стать тебе?

– Почему бы ему выбрать именно меня?

– Мы устроим так, что остальные – даже если он выберет кого‑то другого, либо откажутся сами, либо не смогут приступить к занятиям. Но все же ты постарайся, и тогда, возможно, нам не придется идти на крайние меры.

«Вот только это не надо вешать на меня, – захотелось закричать ей, – все ваши грязные драховы методы!»

Увы, она уже давно погрязла в драховых методах, поэтому сейчас все, что ей оставалось – просто кивнуть. Амильена взяла папку и поднялась.

– Не затягивай, – Мэллоу кивнул, – встречи с кандидатами начнутся завтра, и ни у кого из кандидатов нет такой информации, как у тебя.

Папка жгла руки, и она с трудом подавила желание швырнуть ее ему прямо в лицо. Увы, эмоции и чувства никогда не были хорошими советчиками, поэтому Амильена просто вышла за дверь. И направилась по знакомому, слишком хорошо знакомому ей коридору, к лестнице.

Коридоры академии были ей знакомы еще лучше. Она никогда не думала, что снова сюда вернется, и это оказалось больно. Почти физически. Прикасаться к тому, что когда‑то было безумно дорого, к тому, что казалось потерянным навсегда. Без возврата. Амильена никогда не замечала за собой особой сентиментальности и желания драматизировать, но именно возвращение в академию стало для нее тем самым надломом, за которым появилось и первое, и второе. И призрак Валентайна тоже маячил здесь на каждом шагу. Она слишком хорошо помнила все их встречи, беседы, все, что между ними было – начиная со дня их знакомства, когда они оба были адептами, и заканчивая последней встречей. Знать бы, что она станет последней…

Но, наверное, если бы все могли знать о таком, этот мир превратился бы в идеальное место. Или в кошмар.

Ее узнавали. Кто‑то здоровался, кто‑то открывал рот и застывал, как под заклинанием. Кто‑то шептался. В чьих‑то глазах она читала непонимание, в чьих‑то – злорадство. Злорадство – неотъемлемая составляющая бессилия, когда не остается ничего иного кроме как радоваться чужим поражениям и несчастьям.

Она не проводила встречи с кандидатами на пост преподавателей сама, но для нее сделали исключение. То ли из уважения к ее бывшему статусу, то ли Въерду тоже хотелось поиздеваться. Они пересекались не так часто, учитывая, что кафедра драконьего языка располагалась достаточно далеко от ее кабинета. Заведующим он стал не так давно, и вот тогда началось их активное взаимодействие. Учитывая характер Берроуза, оно не всегда выходило корректным. В том плане, что ставить его на место с помощью ректорских полномочий было приятно всегда.

Секретарь, которого Амильена видела впервые – высокий, светловолосый, в классическом костюме‑тройке с налокотниками, поспешно поднялся.

– Я доложу, – сообщил он и нырнул в дверь, соединяющую приемную с ее кабинетом.

С ее бывшим  кабинетом.

Он вернулся очень быстро.

– Вам придется подождать, они задерживаются, – сообщил он. – Сейчас вся эта суета… Академию переименовывают, пытаются смягчить… вы же понимаете. Ну, в связи с Иваном Драконовым и его семьей…

Он понизил голос, и Амильена не стала отвечать. Просто опустилась в кресло для посетителей, в одно из, в которых доводилось сидеть и нерадивым адептам, и магистрам, и просто гостям академии.

Судя по тому, что из‑за двери не доносилось ни звука, на кабинете Берроуза Анадоррского, то есть Въерда, стояло очень мощное Cubrire Silencial. Амильена огляделась по сторонам: приемная осталась прежней, без изменений. Какова вероятность того, что ее кабинет такой же , каким она его помнит?

Впрочем, очень скоро ей представится возможность это узнать.

Или не очень?

Секретарь даже не предложил ей ранх или джмерг, а когда спустя довольно долгое время из кабинета потянулись те, с кем она лично беседовала, с кем совместно принимала решение – и все они смотрели на нее как на нечто совершенно не заслуживающее внимание, Амильена почувствовала, что у нее сдают нервы.

Секретарь снова нырнул в кабинет, а потом вернулся:

– Прошу, заходите.

Ее кабинет изменился . Настолько, насколько это вообще возможно, а вот магистр, то есть теперь уже ректор Берроуз Въерд – нет. Потому что он посмотрел на нее, прищурившись, и знакомо саркастично изрек:

– Когда мне сказали, что вы претендуете на эту должность, я думал, что меня пытаются разыграть. Но нет, это действительно вы. Расскажете, как вы докатились до такой жизни?

Она подавила полыхнувшее в груди раздражение. В конце концов, оно ей сейчас не поможет и ничего не изменит. Не поможет вернуть себе жизнь, свободную от ВНР, жизнь, в которой она занималась тем, что дарило ей крылья – организацией обучения в академии, жизнь, которая больше ей не принадлежит и никогда не будет ее. Это все в прошлом. Теперь это кабинет Въерда, и он выглядит как кабинет Въерда. Здесь сделали ремонт, полностью сменили мебель, ее расстановку, преобладающие оттенки коричневого и темно‑красного завершали новый образ этого места, кажущегося теперь чужим.

Несмотря на это все, несмотря на задание и обязанность уберечь свою семью от опасности, которой благодаря близкому знакомству с Валентайном Альгором и жестокой тупости Лики подвергались и сестра, и отец, Амильена замешкалась. Она не могла найти слов, в голове крутились какие‑то бессвязные обрывки мыслей, начиная от слишком искреннего «я скучаю по академии» и заканчивая пустым злым «как‑то так и докатилась».

– Боюсь, я не смогу принять решение по поводу вашей кандидатуры, если вы будете молчать. – Въерд напомнил о себе знакомым сарказмом.

– Могли бы для начала пригласить меня сесть, – огрызнулась Амильена.

– О, вот это уже больше похоже на вас, – теперь уже ректор «Доброе утро» усмехнулся. – Садитесь.

Он даже кресло ей отодвинул, что, впрочем, тоже выглядело крайне саркастично. Она опустилась в него, и, когда мужчина устроился напротив, в своем, посмотрела в окно. Из‑за того, что мебель переставили, вид теперь был другой. Точнее, с места посетителя он и должен был быть другим, но Амильена прикинула, как это выглядит из того, другого  кресла.

– Мне жизненно необходимо здесь работать, – сказала она, снова посмотрев на Въерда.

Ростом он был чуть ниже Валентайна, смуглый и широкоплечий, Берроуз коротким стрижкам не изменял. Несмотря на вернувшуюся этой весной в столицу моду на волосы до плеч (у мужчин), он оставался верен себе, и сейчас его пряди пребывали в художественном беспорядке. Настолько в беспорядке, насколько это мог позволить себе ректор.

Он изогнул бровь:

– Такого ответа я точно не ожидал.

– А чего вы ждали?

– Чего‑то снисходительно‑возвышенного.

– Снисходительность я себе сейчас позволить не могу, и мы с вами оба это знаем, а возвышенность оставьте кому‑то другому. – Амильена всегда понимала, что говорить правду легко, и, переступив порог этого кабинета, она еще не сказала ни слова лжи. Это невероятно вдохновляло. Насколько может вдохновлять задание ВНР, конечно.

– И в чем же заключается жизненная необходимость?

– Дома я умираю от скуки. – Тоже ни капли лжи.

При всем при том, что она занималась делами Ведомства, помимо этого делать было абсолютно нечего. Привыкшая к тому, что весь ее день расписан по часам, она уже проверила и перепроверила всех управляющих отца, все, что могла, но… все равно отчаянно скучала именно по учебному процессу.

– Разве? Говорят, вы ведете насыщенную светскую жизнь. – Берроуз хмыкнул. – Или после ареста Марии Драконовой у вас снова не осталось подруг?

Амильена поморщилась.

– У меня их никогда и не было. Я общалась с Марией исключительно потому, что мне надо было с кем‑то общаться.

– Невероятно вдохновляюще.

– Как есть.

Подруг у нее действительно не было. Со времен обучения в академии, потому что близость с Валентайном сначала чуть не превратила ее в изгоя. А потом, когда она от нее отказалась, уже при всем желании не могла смотреть на тех, кто от нее отвернулся, как прежде. Подпускать к себе близко кого‑то нового не хотелось вовсе. Не хотелось снова разочаровываться. Ни в них, ни в себе.

Берроуз смотрел на нее в упор и о чем‑то думал, и Амильена добавила:

– Я могу предоставить все документы о том, что моя квалификация…

– Вы приняты.

– Что?

Она настолько растерялась, что спросила это вслух. Берроуз только пожал плечами:

– Вы приняты. Когда можете приступить?

– Да хоть сегодня, – брякнула Амильена, когда она шла сюда, она не рассчитывала на столь быстрый результат.

– Сегодня не получится, нам надо подкорректировать расписание, – Берроуз скупо улыбнулся, и ей на миг показалось, что в этой холодной улыбке читалось нечто сродни разочарованию. Хотя, скорее всего, именно показалось. Потому что потом он поднялся, приблизился и отодвинул для нее стул, чтобы помочь встать. – Вы сами знаете, как это работает, Амильена. Обратитесь к моему секретарю, вас оформят, заодно и расскажут, что у нас поменялось в связи с новыми обстоятельствами.

Вот так быстро? Так легко?

Хотя… почему все и всегда должно быть сложно? Да, Въерд обладал не самым простым характером, как и она, но ничего серьезного им делить не приходилось. Поэтому Амильена только кивнула и вышла за дверь. Знакомиться с секретарем Въерда и с академией теперь уже не Драконова. Заново.

Глава 5

Соня

Женевьев и Амира считали, что парни что‑то затевают, и, чем больше Соня присматривалась к Сезару и его поведению после их слов, тем больше убеждалась, что они правы. Он мог выпасть из разговора, словно о чем‑то задумывался, когда она случайно заглянула к нему во время встречи с Ярдом и Амиром, резко замолчал, и не только он, они все, часто уходил куда‑то ночами. И если раньше она бы подумала о том, что это делается для того, чтобы спустить пар с какими‑нибудь девицами вроде той, что к нему заглядывала, сейчас мысли сворачивали в другую сторону.

Ярд ничего такого не подтвердил, когда Женевьев спросила его напрямую, но ее это совершенно не убедило.

– Они просто не хотят втягивать в это нас, – сказала она.

Они с Соней как раз шли по улице, Мира осталась с Сезаром, а сама Соня решила прогуляться с Женевьев до академии, чье предложение она все‑таки решила принять. Такие как она, как Сезар, могли не работать вовсе – их магии хватило бы на весь Портуале или вообще на весь север, но Женевьев была права в том, что неработающие с неограниченными запасами магии вызывают подозрения. Да и не только. Для Анадоррской важно было делать что‑то хорошее, это Соня уже поняла. О ком‑то заботиться. Что‑то создавать.

Ну… или просто это был ее способ забыться после смерти родных. Вот уж что‑что, а это Соня могла понять отлично. Она тоже потеряла все. Родной мир. Беззаботную жизнь. Маму…

Дважды.

– По‑моему, тебе стоит на него надавить, – сказала она.

– На него бессмысленно давить, – хмыкнула Женевьев.

– Скажи, что для тебя важно доверие, – пожала плечами Соня.

– Доверие для меня действительно важно, и именно поэтому я так никогда не скажу. Потому что если Ярд мне что‑то не говорит, значит, на это есть серьезная причина.

Соня открыла было рот, чтобы возразить. Потом закрыла. Потом все‑таки закатила глаза:

– Ты не думаешь, что доверие подразумевает стопроцентную честность и искренность?

– Если от этого зависят жизни того, кого ты любишь, не всегда.

– Но это и наши жизни! Мы имеем право знать.

Женевьев улыбнулась:

– И что тебе даст знание того, с кем и как Сезар договаривается, чтобы выйти на военных, готовых пойти за ним?

У Сони потемнело перед глазами. Да, они обсуждали с девочками, что это «что‑то» связано с переворотом и свержением Фергана, но она каждый раз оказывалась к этому не готова. Как только что‑то начинало налаживаться, хотя бы на троечку, жизнь снова переворачивала ее вверх тормашками и вытряхивала последнее, что у нее оставалось – надежду на то, что все будет хорошо. Что может быть хорошего после военного переворота?

Во время военного переворота? Что вообще хорошего в войне?

– Я даже думать об этом не хочу, – призналась она.

– Не думай. Наслаждайся тем, что есть здесь и сейчас, – Женевьев легко коснулась ее руки.

День был невыносимо жаркий, от камня под их ногами тоже шел жар, и она вздохнула, когда Анадоррская накинула на них обновленное охлаждающее заклинание. Этот сопровождающий их «кондиционер», пожалуй, был тем неоспоримым преимуществом, который дарила дарранийская магия, и Соня снова постаралась переключить мысли на позитивный настрой. Как там было, в «Поллианне»? Надо учиться находить радости везде, во всем, и тогда жизнь раскроется для тебя на полную.

Как раз в тот момент, когда она об этом подумала, мимо пробежал мальчишка‑газетчик. На Севере вообще были больше распространены более приземленные вещи, чем всякие магические навороты, даже на бытовой магии старались экономить. Возможно, потому что в Портуале не было столько сильных магов, способных разбрасываться ресурсом направо и налево.

– Свежие новости! Свежие новости Хэвенсграда! – закричал он. – Арестованы Мария и Алина Драконовы!

Соня споткнулась о камень, торчащий из выщербленной мостовой. Женевьев остановилась, и мальчишка тут же цепким взглядом выхватил их из толпы, подскочил к ним:

– Возьмете «Вестника», тэри? Одного, двух?

– Нет, спасибо, – Женевьев подхватила Соню за локоть, чтобы увести, но она воспротивилась.

– Один «Вестник», пожалуйста.

Магия перекочевала в накопитель на запястье мальчишки, а тот сунул ей в руки газету и побежал дальше.

– Свежие новости! Свежие новости Хэвенсграда…

– Зачем? – почти укоризненно спросила Женевьев, когда Соня сунула газету в сумку.

– Они моя семья. Пусть даже не настоящая. Мне нужно знать.

– Ты все равно ничем не сможешь помочь. Зачем травить себе душу?

– Это ты ничем не сможешь помочь! – огрызнулась Соня, и Женевьев отшатнулась.

– Знаешь, я, пожалуй, дойду сама.

Она зашагала так быстро, что чтобы ее догнать, Соне пришлось бы бежать за ней по улице, но бежать не хотелось. Во‑первых, потому что ну догонит она ее – и что? Скажет «прости»? Разве это что‑то исправит? А во‑вторых, Соне самой отчаянно захотелось побыть одной. Потому что… потому что при всем при том, что она так и не стала близка ни с Марией, ни с Алиной, они считали ее родней. Для них она была семьей, и, хотя их семейные ценности сочетались в одной плоскости примерно как солнце и луна в одно и то же время суток, их еще можно было спасти. В отличие от мамы, которая…

Соня закусила губу и быстро‑быстро зашагала в другую сторону. Пока место ссоры с Женевьев не осталось далеко за спиной. А после и вовсе свернула на другую улицу, еще. И еще. И еще.

В Портуале, в отличие от Хэвенсграда, не было столько роскошных парков. Те же, что были, располагались в районах подальше от центра. Можно было воспользоваться портальной точкой, но Соня не хотела сейчас ее искать. Поэтому нашла свободную скамеечку в небольшом городском сквере, напротив фонтанов, присела на нее, достала газету и развернула.

Разумеется, никаких деталей там не было, были только портреты Алины и Марии, с упоминанием о том, что семья Драконовых связана с темной магией, с заговорщиками Сезаром и Люцианом Драгонами, и, возможно, даже помогала самозванке Лене Харитоновой в теле Ленор Ларо и Валентайну Альгору. В их доме прошли обыски и были найдены прямые доказательства коммуникации с Мертвыми землями, вся магия Драконовых была арестована, как и все имущество, также упоминалось, что сейчас происходит процесс переименования академии, которая не может носить имя предателя. Дополнительно оговаривалось, что суд над Драконовыми состоится в конце месяца, тогда же будет решена их дальнейшая участь.

Соня перечитала новость несколько раз подряд, как загипнотизированная. Словно нечто темное снова и снова манило ее пробегать глазами по строчкам, запоминая их, впитывая в себя это жуткое настроение.

Несмотря на жару, она сейчас чувствовала струящийся во венам холод, а плеск фонтана, возле которого резвились дети, скорее раздражал, чем приносил облегчение. Хотя раньше Соня, родившаяся и выросшая в Санкт‑Петербурге, всегда воспринимала воду как источник успокоения. Возле залива, каналов, рек и озер ей всегда становилось легче, в точности так же, как и у фонтанов. Но сейчас…

Только полная идиотка могла не понять, что происходит в Даррании.

Только слабая никчемная трусиха могла в такой ситуации бездействовать.

Соня сложила газету и решительно поднялась. Поиск портальной точки, перенос – и вот уже она поднимается по ступенькам в квартиру к мужу. Она постучала так громко и от души, что даже приоткрылась соседняя дверь, но тут же захлопнулась. Как раз в тот момент, когда выглянул Сезар.

– Соня? – удивился он, продолжая игнорировать тот факт, что Мира тянет его за прядь с недетской силой. – Ты разве не должна быть с Женевьев?

– Должна, но я здесь, – Соня кивнула ему за спину. – Не пригласишь войти?

– Да. Разумеется. Что‑то случилось? – Сезар в одно мгновение потемнел лицом, превращаясь из растрепанного отца в серьезного сосредоточенного мужчину.

Вместо ответа Соня захлопнула дверь и сунула ему в свободную руку газету, раскрытую на новостях. Сезар едва пробежал заголовок глазами и помрачнел еще больше.

– Я знаю, что вы с Сайтанхордом и Лорхорном что‑то затеваете, – сказала она раньше, чем тот успел опомниться. – И я не уйду, пока ты мне все не расскажешь. Потому что я хочу быть частью этого, Сезар. Не просто хочу. Я должна .

Женевьев

Роусдел, академия в Портуале, ничем не напоминал академию Драконова. Хотя второй такой в Даррании не было, Женевьев все равно подсознательно искала сходства и различия, но сходства практически не было. Хотя бы потому, что основным направлением здесь была магическая наука, исследования и все с этим связанное, Драконова Академия же могла объять необъятное, и, при всем при том, что поступить в нее было сложно, она считалась самой желанной и всегда штурмовалась и поступающими, и их родителями. Неизменно. Из года в год.

В Роусделе было значительно тише. Приемная комиссия вот‑вот должна была начать свою работу, но сейчас Женевьев шла по пустынным коридорам на собеседование. Формальное, насколько она поняла. Ажиотажа здесь не было и у преподавателей, потому что доход оставлял желать лучшего. Разумеется, она могла не работать. Совсем. Потому что ее магии ей хватало с излишком и хватило бы на целый роскошный особняк с парком, на его содержание, на слуг. Она могла бы даже открыть здесь детский приют и заниматься им, как занималась в Даррании. Содержать и детей, и воспитателей, и все равно у нее бы еще оставалось. Или же просто жить для себя и ни о чем не думать – артефакт Ярда, переливающий ее (и не только ее) магию в накопители, позволял сделать так, что никого из них нельзя отследить по магии. Вот только богатая меценатка, способная сразу купить себе особняк, к тому же без мужа, явно вызвала бы много вопросов. Ну а просто ничего не делать… это было не для нее. При мысли о том, что она будет просыпаться, бродить по городу, есть, спать, читать книги, у Женевьев что‑то внутри надламывалось. Она отчаянно хотела быть полезной этому миру, хоть и не знала, как. Гибель родных выбила почву у нее из‑под ног, и Соня сегодня в резкой форме напомнила ей об этом. Насколько она сейчас… сама не своя.

Несмотря на то, что рядом с ней Ярд, который ее любит и готов на все. Несмотря на то, что ей удалось избежать кошмарной участи Драконовых и еще более кошмарной – своей семьи. Иногда она думала, что лучше бы ей было находиться рядом с ними в тот момент: возможно, она смогла бы помочь, защитить… но потом она понимала, что нет, не смогла бы. Если уж отец не смог… И тогда приходила апатия.

Женевьев пыталась с ней бороться с переменным успехом. Она заставляла себя вставать, что‑то делать, встречаться с учениками, помогать им разобраться в сложностях домашних заданий или подготовке к экзаменам, но, когда они уходили, возвращалась пустота.

То же самое было и с Ярдом. Когда они разговаривали, когда он ее обнимал или целовал, она говорила то, что от нее ждут. Делала то, что от нее ждут, и даже чувствовала себя живой. Но потом…

– Добрый день, – навстречу ей поднялась секретарь кафедры, молодая девушка в скромном светло‑зеленом платье. – Вы Аннелия Лутц, верно? Вас уже ждут. Я сейчас доложу…

– Нет, не надо, – Женевьев внезапно почувствовала, как сердце провалилось куда‑то в пятки и оттуда заколотилось с такой силой, что ей стало нечем дышать. Ладони вспотели, голова закружилась, а мир втиснулся в маленькую точку ее самоощущения, грозящего разлететься на части, – не надо, я передумала. Простите.

Она пролетела по коридорам под грохот собственного сердца и шагов. Перед глазами стояло растерянное лицо девушки‑секретаря, а собственное бессилие, собственное отчаяние казались никчемными, мелкими, унизительными. Никогда раньше она не вела себя так, никогда раньше она не поступила бы так! Все, за что она бралась, Женевьев доводила до конца, она всегда несла ответственность за свои слова.

Всегда, но только не сегодня.

Оказавшись за пределами академии, она бросилась к одной из портальных точек. Но, вопреки логике, выбрала перемещение не поближе к своему дому, а к дому Ярда. Впрочем, до его квартиры она тоже не добежала. Ее накрыло темнотой и страхом, дрожью в руках и слабостью ног в переулке между домами, на выходе из портала.

Женевьев сползла по стене вниз и сжалась в комок прямо на грязной брусчатке.

Раньше ей не доводилось такого испытывать, поэтому она на какое‑то время утратила связь с реальностью. В себя пришла от резкого голоса:

– Тэри, а ну поднимайтесь!

От резкости голоса Женевьев сначала вздрогнула, и только потом вскинула голову. Над ней возвышался пузатый страж порядка, глядевший на нее так, будто она испортила ему карьеру или и того похуже.

– Мне просто стало плохо, – сказала она, опираясь о стену и поднимаясь. Но ноги не держали, и Женевьев пошатнулась.

– Плохо, – процедил страж. – Пить меньше надо, особенно посреди дня! Вы пойдете со мной.

– Я не пила, – резко вскинулась Женевьев, невольно наградив стража взглядом, к которым привыкла с детства. Ему это не понравилось, и он больно схватил ее за руку.

– Я сказал, вы пойдете со мной. Не нарывайтесь на неприятности, тэри!

От шока Женевьев даже на мгновение лишилась дара речи, потому что раньше с ней никто так не разговаривал. И уж точно никто так на нее не смотрел, как будто она и впрямь напилась посреди дня и творила нечто непристойное. Пока она пыталась прийти в себя, страж уже потащил ее по улице, и все на них оглядывались. Позорище‑то какое!

– Отпустите, – холодно произнесла она. – Я могу идти сама.

– Да я уж вижу, что можете, – неприятно хохотнул тот. – Топайте рядом, тэри, пока я добрый. А то можете оказаться в наручниках за нарушение городского порядка.

С Женевьев Анадоррской такого не могло случиться. С Аннелией Лутц – вполне. Сердце все еще бешено колотилось, а перед глазами то и дело темнело, но Женевьев переставляла ноги на каком‑то чистом упрямстве. Не хватало еще рухнуть прямо на брусчатку второй раз, чтобы дать этому драху преимущество!

Раньше в ее лексиконе не было таких слов, равно как и в мыслях, но раньше было раньше. От мужчины неприятно пахло: потом, перегаром и каким‑то дешевым куревом, и ее, вдобавок ко всему, еще и затошнило. К счастью, идти оказалось недалеко, и спустя пару поворотов страж втолкнул ее в участок, располагавшийся на первом этаже неприметного темно‑серого здания с облезшим от дождя и времени фасадом.

– Оформи эту пьянчужку. – Ее грубо подтолкнули к стойке, за которой сидел страж, внешне являющий полную противоположность тому, что ее сюда притащил. Тощий, высокий и благоухающий каким‑то одеколоном, резкий запах которого перебивал все остальные запахи в приемном отделении участка. Помимо них троих здесь никого не было, но Женевьев примерно представляла как здесь могло пахнуть. Темные въевшиеся в очень давно покрашенные деревянные доски пола пятна явно намекали на то, что здесь кого‑то стошнило не раз и не два. Помещение было тесным, плохо проветриваемым, так что оставалось только благодарить этого любителя одеколона за то, что в нос бьет он, а не местная симфония ароматов.

– Не забудь снять магический слепок, – махнул рукой толстяк, скрываясь за дверью, за которой виднелся длинный, узкий как кишка коридор.

Магический слепок? Нет. Нет, ей нельзя делать магический слепок!

– Послушайте, это какое‑то недоразумение, – произнесла она, когда тощий и оказавшийся еще более высоким, чем она представляла, страж, поднялся и шагнул к ней. – Я не пила, мне стало плохо от жары, я сказала об этом вашему…

– Разумеется, разумеется, – тот перебил ее без эмоций. – Как же иначе, садитесь вот сюда, тэри, а то у меня скоро обед. И мне бы очень не хотелось его пропустить, потому что когда я пропускаю обед, я становлюсь очень злым.

Стражи порядка носили одинаковую форму, темно‑серую, с отливом в синеву, но мундир, болтавшийся на плечах этого мужчины явно не чистили так давно, что его можно было поставить, и он бы стоял сам по себе. Как и брюки, наверняка. Женевьев поморщилась. При одной только мысли о том, что надо сесть на перепачканный непонятно чем стул, придвинутый к заляпанному не то ранхом, не то джмергом, не то какой‑то выпивкой столу, на который уже успели присохнуть крошки и пыль, ее передернуло. Но ужаснее всего было то, что магический слепок снимается не через накопитель, он делается напрямую. А это может выдать их всех!

Прежде чем ее накрыло очередной волной паники, за спиной раздался знакомый голос:

– Вот ты где!

Обернувшись, Женевьев увидела Ярда. Он вошел в участок и сразу направился к стойке.

– Вы кто? – тут же подобрался страж.

– Ее муж, разумеется, кто же еще. – Лорхорн шагнул к стражу вплотную. – Сколько тебе раз говорить, не выходи из дома без меня. Она не совсем в себе, если вы понимаете.

– Да? – прищурился страж. – А выглядит вполне нормальной.

– Ну, это только видимость. У нее была не очень успеваемость в школе, поэтому однажды ее оглушило магическим бытовым заклинанием, и с тех пор она вот такая.

Ярд тяжело вздохнул и окинул ее снисходительным взглядом. Что касается Женевьев, она лишилась дара речи.

– Простите еще раз. Давайте я ее заберу, чтобы не создавать лишней волокиты.

– Так зачем ты на ненормальной‑то женился? – раздраженно спросил страж.

– Когда я женился, она была нормальная, это она на кухне у нас приложилась. Сейчас вот постоянно теряется в городе, валится с ног, вообще не представляю, что бы я делал, если бы вы ее не нашли. – Лорхорн пожал руку совершенно ошалевшему стражу. – Спасибо вам!

– Но вы же понимаете, что я не могу просто так ее отпустить. Что я скажу напарнику…

– Скажете, что сегодня у вас будет хороший вечер, – Лорхорн ослепительно улыбнулся. В личный накопитель стража потекла магия, а спустя пару минут Женевьев с Ярдом уже вышли из участка.

Глава 6

Лена

У домика постепенно появлялась крыша. Ну как появлялась, ее делал Люциан. Поскольку черепицы здесь не было, ей просто неоткуда было взяться, в ход пошло дерево. Деревьев здесь было море, а еще в погребе дома, вход в который мы обнаружили за кухней, обнаружились инструменты. Оставалось только догадываться, кто здесь вообще жил и что делал – когда ты находишь что‑то подобное на Земле – рубанок, молоток, гвозди, веревки и прочее, таких вопросов в принципе не возникает. А вот когда в магическом мире, где немагические земли – нонсенс, еще как. Но, кем бы ни были те, кто жили здесь до нас, спасибо им большое. Потому что иначе моя идея жить Робинзоном провалилась бы с треском. Еще повезло, что не было дождей, и Люциану удавалось работать быстро. На утепление крыши мы пустили гамак и тент, так что случись какому‑то проливному ливню накрыть эти места, нас бы затопило к драконьей бабушке. Но нам везло, если так можно выразиться.

Просто на удивление везло.

В том числе повезло и в том, что крыша не была разрушена полностью, поэтому и работа шла быстрее. За две недели домик обрел то, чего у него уже давно не было. Пока Люциан работал снаружи, я убиралась внутри. Люциан укрепил ступени, и на втором крохотном этаже мы обнаружили спальню. Кровать здесь тоже была, не фабричная, а грубо сколоченная, но, когда я в первый раз на нее легла – вместо матраса здесь была перина, которую мы основательно просушили на солнце и почистили, я почувствовала себя в раю. Мое тело уже подзабыло, каково это, спать там, где можно вытянуться в полный рост. И не на деревянном полу!

Поразительно, но уборка прочищала мозги настолько, словно с каждым вымытым квадратным метром я вымывала из себя все то дерьмо, которое мешало мне жить в последнее время. Если я что‑то и поняла за свою не то чтобы сильно длинную жизнь, так это то, что прошлое не исправить, даже если вывернуться наизнанку через кишки. И здесь можно было выбрать два варианта: продолжать проваливаться в то, что тебя убивает, день за днем все глубже погружаясь в это, или перешагнуть и идти дальше. Конечно, в моем случае «перешагнуть» было проще сказать или подумать, чем сделать, но это было уже что‑то. Так что, можно сказать, мы с домом обретали крышу одновременно.

Когда ко мне приходили мысли про Валентайна, Ленор или в принципе какие‑то мысли, которые не давали покоя, я обещала себе вернуться к этому позже. Когда я буду готова. Когда смогу вспоминать без желания выйти в окно, которое мою.

В спальне на втором этаже было окошечко. Вся мебель – старая, рукодельная. Крепкий добротный шкаф, тумбочки, в которых обнаружились и постельное белье, и подушки, и вещи. Больше всего меня впечатлила белая рубашка и мужские брюки и синее женское платье простого кроя. Изрядно присыпанные пылью, они умудрились сохраниться, несмотря ни на что. Когда я их постирала в реке неподалеку, обнаружила, что они даже не рассыпаются на части.

В отличие от всех остальных вещей, что я нашла.

Наверное, если бы мы с Люцианом не прошли школу жизни в поселении каани, ничего этого просто не было бы, но… наш домик превратился в удивительно уютное место. И пусть в нем не было центрального водопровода, туалета и ванной, он стал похож на место, в котором хочется, а главное – действительно можно жить. А еще я научилась готовить.

Поразительно, но мне это даже нравилось. Потому что в процессе запекания чего‑то в углях или на костре я тоже полностью «выключалась» из собственных мыслей, в которых было много всего, способного выбить из колеи. Собирать ягоды и грибы мне тоже нравилось, а вот на охоту ходил Люциан. Ловить рыбу у него получалось отменно, и это было даже несколько медитативно. Смотреть, как он стоит на мелководье в быстрой реке со специально заточенным для этого копьем. Обнаженный по пояс и загорелый.

Работать в такой жаре полностью одетым не представлялось возможным, поэтому Люциан загорел так, словно мы с ним на Эллейских островах прохлаждались пару недель. Вот такие странные мысли меня посещали, пока я сидела рядом с корзиной для рыбы на берегу реки. Но самой странной была мысль о том, что я не могла оторваться от разглядывания Драгона, от того, чтобы наблюдать, как перекатываются под кожей мышцы. Хиленьким принц никогда не был, но сейчас превратился в тот тип мужчин, который снимают в рекламе «на спорте».

– Почему ты так смотришь? – спросил Люциан, возвращаясь ко мне и отточенным движением стряхивая рыбу в корзину.

Вместо ответа я поднялась: текучим, плавным движением. Обвила его плечи руками и поцеловала разогретые солнцем губы.

Я сама так и не поняла, зачем это сделала. Наверное, сработали инстинкты тела, когда Елена привыкла брать то, что ей нравится. Думать о ней в третьем лице было странно, но это действительно была совершенно другая личность, которая не заморачивалась моралью, совестью и прочими составляющими…

Долго думать не получилось, потому что вместо того, чтобы меня оттолкнуть – Люциан просто должен был меня оттолкнуть после всего, он притянул меня к себе. Одна его ладонь легла мне на затылок, другая на грудь, и тело словно превратилось в костер. В жидкое пламя, которое обретало жизнь только от этих прикосновений, а до этого просто существовало. Словно все напряжение тех ночей, когда я не позволяла себе то, что легко позволяла она, выплеснулось в меня, затопило меня целиком, и остановиться не было ни сил, ни возможности.

– Это вряд ли то, чего ты на самом деле хочешь, – голос Люциана прозвучал так неожиданно, что меня вытряхнуло в реальность.

Он стоял так близко ко мне, и его губы почти касались моих после нашего сумасшедшего поцелуя. Но он, драх его подери, это сказал.

– Я так рада, что ты знаешь, что мне нужно, – усмехнулась я.

– Так получилось, Лена, что я действительно тебя знаю. Смирись.

– Уже смирилась, – я отступила, поднимая руки. – Простите за беспокойство, тэрн‑ар.

– Я не это имел в виду! – прорычал он и попытался меня перехватить, но я сейчас двигалась очень быстро.

– Ты прав, это было сиюминутное помешательство. Это больше не повторится.

Я развернулась, чтобы уйти, но он рывком притянул меня к себе.

– Я не хочу, чтобы ты потом опять ненавидела себя и меня.

Бедром я ощущала его желание, и даже самая наивная в таких делах девушка вряд ли бы сейчас сказала, что он меня не хотел. Но он был прав. Тысячу раз прав.

– Я же уже сказала, – уперлась ладонями ему в грудь. – Ты прав.

Люциан кивнул. Но как‑то медленно, словно это признание далось ему с большим трудом. И так же медленно меня отпустил. Я сделала шаг назад, потом еще два. Каждый давался все легче, легче и легче. В конце концов, мне не нужно…

И я снова не успела додумать.

Потому что на этот раз ко мне шагнул он, и именно он ворвался в мой рот поцелуем. В нем сейчас не было ни капли нежности, но нежность мне была не нужна. Скорее, она бы меня уничтожила, а вот эта страсть, в которой не было ничего, кроме животного желания, снова отозвалась в теле, в каждой клеточке, в самой глубине моего существа. Наши языки переплелись в точности так же, как мы, его руки обвивали меня, мои его, грудь стала тяжелой, а соски острыми.

Я задыхалась между поцелуями, жгучими, как солнце, палящее нашу кожу. Потянула его на себя, прямо на траву, расстегивая на нем брюки. И застонала, когда он задрал мне юбку, развел мои бедра и оказался внутри одним рывком. Полностью.

Мое тело приняло его так легко, словно было для него создано, словно не было всех этих месяцев пустоты, в которых я была не собой, не Еленой, никем. В этот момент я впервые за долгое время почувствовала себя по‑настоящему живой, и, возможно, именно поэтому не закрыла глаза. Солнце раскалило его радужки до золота, словно его магия вернулась даже в наш немагический мир. Точнее, в его частичку, где мы долгое время были заперты, как в самих себе, а теперь вырвались на свободу.

Он тоже смотрел мне в глаза, и это было дико, возбуждающе, по‑настоящему. Если бы он сейчас выдал что‑то пошлое в стиле «Лена, ты сводишь меня с ума» или «Ты такая тесная» (что, впрочем, было бы правдой, воздержание имеет свои последствия), это прозвучало бы как фальшивая нота посреди красивой симфонии. Но он ничего такого не сказал.

Просто его пальцы переплелись с моими прямо на земле, посреди травы, когда Люциан завел мои руки над моей головой, а его бедра двигались так резко и сильно, что я чувствовала себя растянутой, заполненной до предела, и эта растянутость, эти движения отзывались во мне спазмами наслаждения, идущими по нарастающей.

Мои стоны сливались с его хриплым дыханием, и все это уносил шум воды, бьющейся о камни с силой, на которую способен только бурный речной поток. Он же подхватил мой крик, когда я сжималась на нем, чувствуя сумасшедшую огненную пульсацию, заставляющую содрогаться снова и снова. Снова и снова.

И еще. Еще. И еще.

И его хриплое рычание, которое перехватил ветер, скользнувший по горячему телу внезапной прохладой. Люциан едва успел выйти, и горячая струя ударила мне в бедро, и я хрипло выдохнула, чувствуя, как внутри меня снова рождается тугой комок возбуждающего напряжения.

Его пальцы все еще сжимали мои запястья, и от этого напряжения становилось больше. Еще больше его становилось от того, что Люциан продолжал на меня смотреть. От того, как  он на меня смотрел, словно я была полностью обнаженной, раскрытой и принадлежащей только ему.

Люциан Драгон

Он смотрел на нее и не мог насмотреться. Сотни тысяч раз до сегодняшнего дня представляя, как это будет, он все равно не угадал. Такое не угадаешь и не представишь, потому что обладать самой желанной женщиной, когда она тебя желает не меньше – это самое возбуждающее из того, что только можно себе представить. И это заранее не описать и не выдумать, это можно только почувствовать, и Люциан сейчас это чувствовал.

Всей кожей, всем своим существом, всей своей сутью – если бы его дракон мог это ощущать вместе с ним, он бы, наверное, не смог сдержать полного оборота. Так что в какой‑то мере к лучшему, что из магии здесь сейчас – только ее закушенная губа и капельки пота на груди, в вырезе простого, не имеющего никакого отношения к модным столичным домам платья.

Когда она только появилась в его жизни, когда Люциан еще знал ее как Ленор, он обращал слишком много внимания на наносное. Показное. И он заворачивал «свою невесту» в лучшие «обертки»: не для того, чтобы ее порадовать или оттенить ее красоту, а для того, чтобы показать всем ее и свой статус.

– О чем ты думаешь? – после секса ее голос был хриплым, а еще таким… низким, гортанным, что у Люциана мгновенно встал снова.

– Ты не поверишь.

– Попробуй меня удивить. – Она улыбнулась, и почему‑то в этой улыбке мелькнуло смущение.

На секунду, на неуловимую долю мгновения, но… Люциан почувствовал, что твердеет еще сильнее. Потому что именно такой была его Лена. Та Лена, на которую еще не свалилось все что только можно, которая спасла ему жизнь и ушла в Мертвые земли, чтобы спасти остальных.

– Ладно, – он сел и потянул ее на себя, в итоге она оказалась в его объятиях. – Я вспоминал, как пытался тебя наряжать. И думал о том, что красивее всего ты без платья.

Лена закатила глаза.

– Да, Люциан, ты никогда не изменишься.

– Эту часть в себе я не хочу менять никогда.

– Какую?

– Чувства к тебе.

Лена перестала улыбаться, и он поморщился. Почему для нее так сложно это принять? В конце концов, она к нему тоже неравнодушна, не отдаются так те, кому на тебя плевать, и уж точно они так не смотрят. Как смотрела она, глаза в глаза. Но поднимать эту тему сейчас не хотелось: это точно закончится ссорой, а он устал от ссор. Особенно от ссор с ней, и если ей нужно время, пусть так и будет.

– Я искупаюсь, – сказала она, поднимаясь. – Жарко.

– Так и знал, что тебе понравились слова про красоту без платья.

Она фыркнула и вывернулась из его рук.

Люциан смотрел, как Лена стягивает юбку и простую рубашку, и старался не двигаться. Потому что наброситься на нее хотелось здесь же, на берегу.

– Там достаточно глубоко, – сказал он, когда Лена направилась к реке.

Он не раз и не два видел ее обнаженной в Мертвых землях, но это не шло ни в какое сравнение с тем, что он видел сейчас. Хрупкую, обласканную летним солнцем фигурку: изящную талию, округлые ягодицы, длинные ноги.

Елена соблазняла умело и намеренно, Лена – просто когда шла. Купаться.

– Ты же меня вытащишь? Если буду тонуть?

Он усмехнулся:

– Если бы я не знал тебя, сказал бы, что ты со мной заигрываешь.

– Может быть, все‑таки, ты меня знаешь не до конца, Люциан?

Люциан посоветовал себе заткнуться, потому что по поводу конца ему было что сказать. Но очередная пошлость вряд ли была бы в тему, особенно сейчас, когда Лена так удивительно спокойно чувствовала себя рядом с ним.

– Может быть, – просто ответил он и поднялся, избавляясь от брюк и направляясь за ней.

У самого берега река и впрямь была обманчиво спокойной, но еще несколько шагов сразу меняли впечатление. Во‑первых, дно резко уходило вниз, во‑вторых, течение становилось в разы сильнее. Не говоря уже о том, что под водой находились валуны, о которые можно было здорово приложиться.

Лена окунулась с головой, а, когда вынырнула, капельки воды сбегали по ее телу, а соски мгновенно съежились от прохлады воды. Несмотря на то, что лето выдалось жарким, вода в реке не была теплой – из‑за течения. Правда, сейчас ему все равно было горячо, и Люциан шагнул к ней, оказавшись по пояс в воде.

Ей тут было уже почти по грудь, и он притянул Лену к себе за талию. Так, что острые тугие горошинки ее сосков почти касались его груди.

– Если сделаешь шаг назад – накроет с головой, – предупредил он.

– Если шаг вперед – тоже, – она отвела его руки в стороны.

А потом все‑таки качнулась к нему.

Глава 7

Амильена Эстре

Амильена смотрела на радостно высыпающих из аудитории потенциальных адептов. Раньше она не задумывалась о том, как это все происходит… точнее, она прекрасно представляла, как. Подготовительные занятия идут до лета, во время лета начинаются консультации перед вступительными испытаниями. Академия Драконова всегда славилась внимательностью к поступающим, потому что такого во всей Даррании больше не предлагал никто. Но знание всегда отличается от практики: раньше она не видела воодушевленных и взволнованных предстоящим лиц, этих горящих глаз.

Все это, пожалуй, было для нее чересчур.

– Магистр Эстре, – донеслось до нее. Амильена с трудом вспомнила, что магистр Эстре – это теперь она. Подняла глаза и обнаружила худенькую девушку, которая стояла перед ней, прижимая к груди папки. Девушка была совсем молоденькой, с ярко‑рыжими волосами. Совсем как у нее.

– Да?

– Я бы хотела уточнить по поводу времен. Вы говорили, что в драконьем языке проще всего отталкиваться от времени, которое называется «настоящее в настоящем». То есть если я хочу сказать, что я сейчас делаю то‑то и то‑то, но я же правильно понимаю, что корректно будет использовать и настоящее классическое?

– Вам стоило лучше слушать, что я говорила, – резко перебила ее Амильена. – Иначе бы вы сейчас не задавали таких вопросов. Будьте внимательнее на следующей консультации, она последняя перед вступительным испытанием.

Девушка сначала побледнела, потом покраснела. Настолько, что веснушки почти полностью поглотили красные пятна.

– Да, – сказала она. – Да, конечно, я вас поняла.

Амильена ничего не ответила, и та быстро выбежала из аудитории. Хлопнула дверь.

Усмехнувшись, она обвела взглядом большой зал, где только что сидели потенциальные адепты. Сколько из них дойдет до обучения? Хороший вопрос, академия Драконова и раньше выбирала только лучших. Сейчас требования ужесточились, тем более что академии Драконова больше не было. Была академия имени Фергана Драгона.

Поморщившись, Амильена поднялась, собрала документы и вышла. Сегодня была всего одна консультация, на заключительных трех поступающих объединили в один поток. Еще она должна была консультировать не сдавших внутренний экзамен перед второй (и последней) попыткой, но сегодня их не было. Поэтому она могла бы идти домой, если бы… если бы не задание. Ей надо было сблизиться с Доброе утро, а она не представляла, как. Банально потому, что он был последним драконом в мире, с которым она бы хотела встречаться. А даже если бы не был, его характер оставлял желать лучшего и для женщин с идеальным терпением. У них не было общих тем для разговора, кроме драконьего языка и успеваемости, но Амильена прекрасно понимала, что сейчас ищет себе отговорки. Всеми возможными способами пытается отсрочить неизбежное, потому что ей не хочется больше работать на ВНР. Ей не хочется выполнять их приказы.

Но отказавшись, она с наибольшей вероятностью окажется в соседней камере с Марией и Алиной Драконовыми, а после там окажутся Лика (тупая юкка!) и отец. Что ей оставалось делать?

Ее раздумья прервал секретарь, появившийся из‑за поворота столь внезапно, что Амильена едва не влетела в него.

– Вы еще не ушли⁈ Замечательно! Я думал, что опоздал. Вас хочет видеть ректор, магистр Эстре.

Ну вот и не надо ничего придумывать. И терзаться сомнениями – тоже. Амильена кивнула и последовала за ним.

Доброе утро сидел в кресле и барабанил пальцами по столу, заметив ее, даже не поднялся, кивнул на кресло напротив.

– Хотите джмерг? Или ранх?

– Я хочу домой, – сказала Амильена. – Сейчас лето.

– Тамея, такое я ожидал услышать от кого угодно, только не от вас, – Въерд растянул губы в улыбке, и она была искренней. Этого мужчину достаточно сложно было застать улыбающимся, особенно не саркастично, а вот так, как сейчас, поэтому Амильена на мгновение замерла. Не только и не столько от его улыбки, сколько от собственной недальновидности! Ей надо завязывать с ним контакты, а не сбегать в неизвестном направлении. Тем более что домой она идти не хотела, там была Лика.

– Я не стану долго вас задерживать, – Въерд словно прочитал все ее мысли и перестал улыбаться. – Мне сверху пришел новый указ, который нам с вами, похоже, надлежит исполнять.

Она вопросительно вскинула брови.

– Академию Драконова хотят… – Он осекся, мельком взглянул в окно, а потом снова на нее. – Нашу Академию хотят сделать исключительно для драконов. Я пытался уговорить на последний год приема людей, но, похоже, это бессмысленно.

– Что⁈ – вырвалось у нее. Ей не послышалось. А Въерд не из тех, кто будет шутить. Особенно такими вещами. – Академию Драконова основал человек…

– Видимо, это больше не имеет значения. Там, – он неопределенно кивнул в сторону, – решили, что получение образования людей и драконов совместно не лучшим образом сказывается на последних. Тормозит их.

– И что? – Она даже вперед подалась. – По всей стране так! Люди и драконы учатся вместе, и нам точно есть чему поучиться друг у друга…

– Вы слишком яростно возражаете для отставного ректора, – хмыкнул Доброе утро. – Снова хотите в отставку?

Нет, я просто видела этих молодых людей. Видела, сколько в них надежды на это поступление.

Она глубоко вздохнула.

– Я просто не понимаю…

– Здесь нечего понимать. Приказ пришел, его надлежит исполнить. В этом году академия больше не принимает людей.

– И вы не попытались это изменить? – чуть ли не прорычала она. – Как‑то отстоять…

– Ректор здесь я, – резко перебил он. – Так что сбавьте тон, магистр Эстре. Как я уже сказал в самом начале нашей встречи, я сделал все, что мог. Или у вас есть сомнения?

Его взгляд полыхнул золотом, едва уловимо, но все же. Кровь Анадоррских. Амильена снова напомнила себе, зачем она здесь. Но, кажется, ВНР ошиблась – этот мужчина ни коим образом не причастен к заговору, у него нет никаких связей с сестрой. Потому что Женевьев Анадоррская никогда не сдавалась и вряд ли бы допустила такое. Она бы сражалась до последнего, и сейчас… сейчас она наверняка тоже сражается. Почему‑то мысль об этом согрела сердце.

– То есть тех, для кого я только что вела консультацию…

– Перенаправят в другие академии. Эта реформа скорее всего прокатится по всей Даррании, но пока она коснулась только академии Драконова… – Въерд осекся и чуть ли не выругался, она видела это по его лицу. – Нашей академии.

– А как быть с теми, кто уже учится?

– Этот вопрос сейчас решается тоже, – крылья его носа дрогнули. – С наибольшей вероятностью, им позволят доучиться. Потому что это будет грандиозный скандал.

Это и так грандиозный скандал. И полный драхец. Амильена не стала озвучивать свои мысли, но… с чего вдруг Ферган решил вызвать еще большее недовольство среди людей, которые и так на взводе в связи со всем, что сейчас творится? Ответ напрашивался один: чтобы отвлечь внимание. Чтобы все переключились на образовательную реформу и не думали обо всем том дерьме, которое творится помимо этого.

– Это в принципе грандиозный скандал, – все‑таки произнесла Амильена: единственное, что она могла себе позволить сказать. – И самое мерзкое из того, что мне доводилось слышать.

– Неужели? – В голосе Въерда снова звучал сарказм.

– У вас есть ко мне какие‑то претензии?

– Нет, что вы. Никаких претензий. Похоже, что как раз наоборот.

Амильена передернула плечами и поднялась.

– Все, что я хотела вам сказать, я уже сказала.

– Да, я помню, про то, что я слабак и не готов отстаивать свою позицию.

– Это звучало иначе, но кто я такая, чтобы запрещать вам интерпретировать мои слова именно так.

– И кто я такой, чтобы спорить с приказами, которые не обсуждаются?

Вы Анадоррский.

– Вы ректор, – напомнила она. – Сами недавно мне об этом сказали.

Неожиданно Доброе утро поднялся:

– У вас были какие‑то серьезные планы на этот день, Амильена?

Раньше она бы сказала: «Да» и вышла отсюда настолько быстро, насколько это возможно. Но у нее было задание . Драхово задание, которое после новостей про раздельное обучение еще больше захотелось проигнорировать. Но… Лика (тупая юкка) и отец.

– Нет, – ответила она, – как я уже сказала, сейчас лето. Поэтому совершенно ничего серьезного.

Сидеть с Въердом в одном из самых известных ресторанов Хэвенсграда было странно. Еще более странно было там обедать, обычно обеды в ресторанах предназначались для мужчин. Женщина в ресторане в такое время могла быть в двух случаях: если это был семейный обед, соответствующий какому бы то ни было торжеству, либо если она была не обременена высокой социальной ответственностью. Подумав об этом, Амильена улыбнулась.

– Я бы хотел полагать, что ваша улыбка вызвана чем‑то приятным, магистр Эстре.

– Улыбки имеют обыкновение выражать что‑то приятное, ректор Въерд.

– Вы сказали это и даже не подавились.

– Я не жевала.

Доброе утро издал какой‑то звук, подозрительно похожий на смешок.

– Так вы озвучите мне свои мысли?

– Они вам не понравятся.

– А вы рискните.

Амильена пожала плечами:

– Я думала о том, что поскольку у нас с вами не семейный обед, меня могут принять за женщину с низкой социальной ответственностью.

– Вас это беспокоит?

– Честно говоря, нет.

– Я так и думал.

– Приятно наконец‑то услышать, что обо мне на самом деле думают магистры.

Въерд кашлянул.

– Я ректор.

– Да‑да, мы это уже проходили.

На сей раз они улыбнулись одновременно. На них глазели, и Амильена не сомневалась, что в скором времени пойдут слухи от ректоре и бывшем ректоре, но это, право‑слово, такие мелочи. Раньше она этого не понимала, когда отказалась от Валентайна, поддавшись на уговоры отца. Сейчас этот мир представился ей совершенно в ином свете. Потому что в конечном счете важно только то, что ты сама о себе думаешь и знаешь, все остальное – тлен.

Они больше не говорили ни об образовательной реформе, ни о чем бы то ни было еще, что могло испортить настроение. Зато говорили про лето.

– Как вы относитесь к пикникам, Амильена?

– Вы больше не хотите называть меня магистр Эстре?

– Я переживаю, что в итоге вы все‑таки подавитесь.

Она фыркнула.

– К загородным хорошо. К пикникам в парке, где вокруг безумное количество людей, не очень.

– Не знал, что вы не поклонница толп.

Амильена приподняла брови.

– Мне казалось, женщина вашего статуса и вашего положения любит внимание, а обеспечить внимание в безлюдном месте…

– Внимания я наелась, пока работала ректором. Не говоря уже о приемах, на которых каждый второй рассматривал меня как потенциальную маму для драконят. Пока я не стала ректором, конечно.

– Так вот почему вы столько проработали на этом месте? Не хотели рожать драконят?

– Именно так. Пока не стало слишком поздно.

– Поздно? Почему?

– Поздно в глазах тех, кто меня в таком ключе рассматривал. Но это уже совсем личное, не находите?

Въерд кашлянул.

– Тогда вернемся к пикнику. К загородному. Как насчет следующих выходных?

– Замечательная идея. Если он будет еще и у реки, я готова прямо сейчас начать собираться.

– Что, вы даже не скажете, мне надо посмотреть свое расписание, график встреч?

– Я же только что сказала, Берроуз, – она подхватила его тон разговора, – я уже вышла из того возраста. Сейчас мне опасно ломаться и выбирать.

Вот теперь он не выдержал и расхохотался, так откровенно, что на них стали коситься еще сильнее.

– Тамея, знал бы, что с вами так весело, позвал бы вас в ресторан еще раньше.

– Но вы не знали, – с совершенно непроницаемым лицом произнесла Амильена, – вам простительно.

Из ресторана, вопреки всем своим мыслям сегодняшнего утра и оглушающей новости, она выходила в приподнятом настроении. Судя по тому, что Доброе утро вызвался ее проводить, у него с настроением все тоже было замечательно, и Амильена предпочла не думать о том, почему эта встреча в неформальной обстановке вообще стала возможна. Подумать об этом она еще успеет. Десять раз. А пока… пока надо дышать полной грудью, впитывая всю прелесть лета каждой клеточкой тела. И наслаждаться каждой минутой, каждым мгновением этой жизни.

Глава 8

Соня

Разговор с Сезаром вышел непростым, но теперь она хотя бы знала. Недовольных властью Фергана становилось все больше, и среди них было много военных. Сайтанхорд и Сезар решили поднять мятеж или, попросту говоря, устроить революцию. На трон они хотели посадить наследника Анадоррского, которого она долгое время знала как Берроуза Въерда. Или магистра Доброе утро. Кажется, дни, когда она впервые оказалась на занятиях в академии Драконова и познакомилась с ним, отодвинулись в ее памяти в прошлое настолько, что, по ощущениям, прошло не меньше десяти лет. Все это теперь казалось столь же далеким, как и жизнь на Земле, но… удивительно дело, впервые за долгое время Соня больше не хотела вернуться в прошлое.

Да, она бы очень хотела вернуть Лену, хотела бы узнать о ней раньше, хотела бы сделать все иначе, но она не могла. Поэтому все, что ей оставалось – идти вперед и делать то, что она может сделать сейчас. В настоящем. Менять то, что еще можно изменить, спасать тех, кого еще можно спасти. За Лену, за Люциана, за всех, кто в этом прошлом остался.

– Я не хотел тебе говорить, потому что у Миранды должен остаться хотя бы кто‑то, – сказал Сезар, когда они разговаривали в тот день, – потому что…

Соня приложила палец к его губам.

– Я не хочу больше ничего слышать о потерях.

– Потери будут, и ты это прекрасно знаешь. Не бывает переворотов без потерь, но моего отца нельзя оставлять у власти.

Он впервые озвучил это вот так, прямо, и Соня сама не поняла, как произошло все дальнейшее. Она просто приподнялась на носочки, поцеловала его, и… и дальше все случилось само собой. Это «само собой» повторялось уже не раз и не два, и она впервые за долгое время не думала о том, что будет потом. Сезар оставался ночевать у нее, и ей нравилось просыпаться рядом с ним, вплетать пальцы в темные волосы и наконец‑то чувствовать его всем телом, всем своим существом, без внутреннего содрогания, без какого‑то надлома, без бесконечных обращений к тому же самому прошлому.

Это утро было как раз таким: летняя жара забралась под тонкие простыни, и ночью они сбросили их на пол. После того, как она в очередной раз покормила Миранду, которая, измотанная жарой, уснула ближе под утро, они с Сезаром тоже отключились. Чтобы проснуться от того, что легкий ветерок скользит по обнаженной разгоряченной коже.

– Я хочу помогать, – сказала Соня, когда они оба сбегали умыться и привести себя в относительный порядок до пробуждения дочери. А еще Сезар готовил самый удивительный в мире джмерг, который только можно себе представить, и сейчас его аромат разносился по небольшой квартирке так ярко, что Соня даже приблизительно не представляла, как Миранда может так сладко спать.

– Ты и так помогаешь, – Сезар протянул ей чашку. – Осторожно, не обожгись. Помогаешь тем, что поддерживаешь.

Соня пригубила джмерг с пышной молочной пенкой – все, как она любила, глубоко втянула горьковатый бодрящий аромат.

– Я хочу не просто поддерживать. Я хочу что‑то делать, понимаешь? Мария и Алина арестованы просто потому что, Лена и Люциан враги Даррании номер один, хотя они должны быть героями, они сделали за пару лет для этой Даррании столько, сколько твой отец не сделал за всю свою жизнь. Я хочу быть полезной, Сезар, я не хочу просто сидеть и смотреть, как вы подвергаете себя опасности, а я ничем не могу помочь.

– А я не хочу беспокоиться еще и за тебя, понимаешь? – Сезар отставил свою чашку, мягко коснулся ее подбородка. – Я хочу знать, что ты в безопасности…

– Мы все в безопасности весьма относительно. Любой заговор, любой мятеж, любая революция выводит на всех, кто с нами связан, так или иначе. Так что если у нас что‑то не получится, Сезар, мы все равно все будем отвечать. В независимости от того, сидела ли я дома с Мирандой, сложа руки, или делала что‑то для этой революции.

Он глубоко вздохнул, как будто собирался возразить.

– Это правда, но мне хочется верить, что у нас все получится, что ты будешь в безопасности. От начала и до конца. В независимости от того, что будет происходить.

Соня подалась вперед и поцеловала его в губы.

– Я буду в безопасности. Потому что ты рядом.

Вместо ответа Сезар отобрал чашку и у нее, подался вперед, опрокидывая ее на спину…

– У‑а‑а‑а‑а‑а‑а‑а‑а!

– Кажется, до Миранды дошел джмерг, – фыркнула Соня.

– Кажется, – Сезар подался назад, быстро накидывая халат.

Сама Соня быстро завернулась в простыню, которую подтянула на кровать с пола, и спустя минуту они сидели на кровати уже втроем. Миранда, которую принес Сезар, присосалась к груди и сладко причмокивала, а он с нежностью смотрел на них.

– Почему у нас не получилось, когда мы были в столице? Я хочу провести с тобой всю жизнь, Соня Драгунова.

От того, как он это сказал, внутри что‑то дернулось. Соня вскинула на него глаза: они шли к этому моменту бесконечно долго, через боль, ошибки, сомнения, через недоверия и предательство, через страхи и опасения, но в итоге…

– У нас все равно ничего бы не получилось. Твой отец мог посчитать нас угрозой, и тогда мы бы оказались на месте Лены и Люциана.

При упоминании брата Сезар нахмурился.

– Прости, – Соня коснулась его руки. – Я не хотела…

– Нет. Нет, ты права. – Он кивнул. – Ты права, и все, что мы можем сделать – это изменить то, что нужно было изменить уже очень давно.

– Так что? Ты подумаешь, чем я могу помочь?

– Подумаю, но имей в виду. Ярд и Амир до сих пор не знают о том, что знаешь ты.

– Ярду и Амиру не помешало бы сказать об этом своим девушкам, – хмыкнула Соня, поудобнее устраивая насыщающуюся дочь на руках. – Что? Ты думал, я не вижу, как Сайтанхорд смотрит на Амиру? Они просто держат это в секрете, хотя… думаю, Женевьев тоже уже догадалась.

– Интересно, почему об этом не догадался я?

– У тебя голова другим занята. Ну и еще, мы, женщины, более проницательны. – Соня снова фыркнула, но мигом стала серьезной. Особенно когда Сезар пощекотал волосики Миры на макушке.

Он говорил о том, что хочет их защитить, о том, что хочет для них безопасности, но в точности так же безопасности для них хотела и она. Для того, кого только‑только решила по‑настоящему назвать своим мужем, для этой крохи.

Ей тоже было кого защищать, за что бороться, и дело не только в прошлом.

Потому что Сезар и Мира – ее настоящее. И будущее.

Женевьев Анадоррская

– Я не знаю, – в ответ на ее вопрос тоскливо сказал парень, сидящий напротив нее на стуле. Коренастый, темноволосый, он подпер ладонью щеку и смотрел в окно: происходящее за ним его интересовало гораздо больше, чем происходящее в этой комнате или на страницах учебника, ну а то, что ему сегодня говорила Женевьев, он в принципе не запомнил.

– На экзамене ты тоже будешь так отвечать? – спросила она.

– Ну… у меня еще есть время подготовиться.

– Его не так много.

– Лето тоже скоро закончится, – угрюмо ответил тот.

Это правда. На Севере летняя жара уже начала идти на спад, это последние две ночи были аномально жаркими и душными, но…

– Иногда приходится чем‑то жертвовать, чтобы добиться успеха.

– Можно я уже пойду? У нас время закончилось.

Как будто она могла его удержать! Ей впервые попался тот, кто не хочет готовиться к поступлению, но, когда его родители уговаривали Женевьев с ним позаниматься, чтобы помочь ему с этим, она верила, что у нее получится. Как‑то замотивировать его, заинтересовать… увы.

– Скажи родителям, что я больше не смогу с тобой заниматься, – кажется, за все это время она впервые сдалась. – И магию оставь. Вернешь им.

Парень радостно схватил накопитель, и не было ни малейших сомнений в том, что он потратит ее на развлечения со своими друзьями, которые уже дожидались его возле ее дома. Он вылетел за дверь с такой скоростью, как будто за ним разъяренный дракон гнался, спустя пару минут Женевьев услышала доносящийся с улицы гогот, ознаменовавший их встречу.

Она потерла виски ладонями: от жары разболелась голова, а еще у нее всегда возникало это чувство напряженности, когда что‑то шло не по плану, когда что‑то не получалось. Женевьев чуть серьезно не рассорилась с Ярдом в тот день, когда он вытащил ее из участка.

– Ты за мной следишь⁈ – прошипела она. – Я же просила так не делать!

– Как за тобой не следить, если ты постоянно влипаешь в неприятности⁈

– Я⁈ Это ты назвал меня женщиной с низкой социальной ответственностью и пристрастием к алкоголю!

– А ты хотела остаться там навсегда?

Он говорил все это с таким невозмутимым видом, что Женевьев просто захотелось на него зарычать. Плохое настроение подогревало не только попадание в участок к стражам порядка, но еще и собственная необязательность – она подвела администрацию Роусдела, отказавшись от собеседования!

– Не вздумай за мной следить, Ярд, – металлическим голосом отчеканила она. – Никогда больше, или я перестану с тобой общаться.

– Не перестанешь.

Ух, как она тогда была близка к тому, чтобы сорваться! Этот мальчишка с каждым днем все больше и больше выводил ее из себя, не говоря уже о том, что они хранили свои тайны за закрытыми дверями, тогда как это касалось их всех!

Вспоминая тот день, Женевьев поморщилась: так несдержанно она раньше себя не вела. Впрочем, сейчас ей хотелось повести себя еще более несдержанно и выдать этому парню все, что она о нем думает, но… Но! Ей пришлось сдержаться, и это сейчас раздражало тоже. Не меньше, чем все эти тайны. Для себя Женевьев решила, что будет решать проблемы по мере их поступления, вот только сейчас почему‑то все проблемы казались не проблемами, а проблемищами, а настроение скакало, как ежерог по кустам в период гона.

Она налила себе ранх, который охлаждала с утра на столе, но ранх все равно показался теплым – охладительный артефакт сломался, а Ярд должен был прийти только во второй половине дня, после обеда. У‑у‑у‑у, как же все раздражает! Не просто раздражает – злит!

Женевьев выпила еще пару глотков, и тут ее затошнило. Замутило так сильно, что она вынуждена была вцепиться в край стола, а после быстро‑быстро бежать в сторону туалета. Где ее выворачивало полчаса до зеленых звездочек перед глазами. Она едва поднялась по стеночке, умылась и дошла до кровати, когда ее затошнило опять.

Да что с ней такое происходит⁈

На этой мысли ее накрыла темнота, а в себя она пришла от того, что Ярд трясет ее за плечи. С трудом разомкнув веки, она непонимающе посмотрела на него, и Лорхорн облегченно выдохнул, яростно прижимая ее к себе.

– Что произошло? – слабо спросила Женевьев. – Ты почему так рано?

– Я опоздал! – Ярд отстранился, заглядывая ей в глаза. – Пришел, дверь не заперта, а ты сама без сознания!

– Я потеряла сознание? – растерянно спросила она.

– У меня для тебя две новости, – он глубоко вдохнул и выдохнул. – Первая: сегодня я ночую с тобой. И вторая – мы сейчас же вызовем лекаря.

– Что? – возмутилась Женевьев. – Нет, никаких лекарей. Я драконесса, у меня самоисцеление… но оно мне не нужно, потому что со мной все в порядке.

– Все в порядке, если ты падаешь в обморок посреди дня?

– Я легла полежать и заснула!

– Серьезно? – скептически спросил Ярд. – Ты сама‑то веришь в то, что говоришь? Все, я за лекарем, а ты остаешься здесь. И не вздумай вставать! Тебе принести ранх? Когда ты вообще в последний раз ела?

– Меня сейчас стошнит, – призналась Женевьев.

И это были не просто слова. Ее снова стошнило, и она чувствовала себя ужасно, потому что на этот раз за дверями стоял Ярд, и он все прекрасно слышал. Она готова была просто сквозь землю провалиться от такого, но, когда вышла, узнала, что Ярд уже отправил за лекарем какого‑то мальчишку. А еще – что он разобрал ей постель, принес воду, после чего помог лечь.

Женевьев попыталась настроиться на свои контуры, чтобы посмотреть их глазами целителя, но у нее ничего не получилось. Все контуры расплывались перед глазами, а эта попытка еще и стоила очередного витка головной боли. Если бы не Ярд, который держал ее за руку все это время, наверное, ей было бы очень, очень страшно, потому что с ней такого не было, никогда. За всю ее жизнь.

Пришедший через час целитель осмотрел ее с помощью магии и сообщил:

– Вы в положении.

Женевьев не успела даже вздохнуть, потому что тот добавил:

– Ваше положение усугубляется тем, что вы постоянно вмешиваетесь в свою внешность с помощью магии. Не советую вам это делать во время беременности.

Глава 9

Лена

Я проснулась от ощущения, что на меня кто‑то смотрит. Ощущение было настолько острым, что я подскочила на кровати, стараясь сбросить тяжесть этого взгляда, но она никуда не делась. Спальня Валентайна в Хэвенсграде была погружена в полумрак, сквозь окно лились огненные отблески, разрывая его. Я поднялась, чтобы посмотреть, что происходит, но тут на мои плечи легли руки. Тяжесть его ладоней заставила меня прирасти к полу и замереть.

– Где ты сейчас, Лена? Где ты прячешься, после того, как ушла от каани?

– Откуда ты знаешь, что я была у каани? – Собственный голос показался чужим.

– Я предположил, моя дорогая.

Моя дорогая?

– Ты никогда раньше так не разговаривал.

– Ты никогда раньше не убегала от меня настолько далеко.

Он развернул меня лицом к себе, и я увидела его глаза. Полные тьмы, они стирали даже зрачки с залитой чернотой радужки.

– Тебе лучше сказать, где мне тебя найти, – Валентайн притянул меня к себе ближе.

– Или что?

– Или все это будет на твоей совести, – он подтянул меня к окну.

Хэвенсград был в руинах, над нами в небе полыхала Драконова академия. То есть академия Драконова, и я задохнулась, пытаясь справиться с тем, что вижу.

– Ты мертв, – прошептала я. – Ты мертв, ты не можешь со мной говорить даже во сне…

– Или только я и могу.

– Пошел к черту!

Я с силой рванулась, снова оказавшись на свободе, бросилась к двери, дернула ее, и…

– Лена! Лена! – Склонившийся надо мной Люциан тормошил меня, и я вся в холодном поту снова села на постели. На этот раз в том заброшенном доме, который мы понемногу приводили в порядок и все‑таки привели. – Что? Что случилось?

– Ничего. Просто кошмар, – я поморщилась. – Пойду подышу воздухом.

– Посреди ночи?

Я глубоко вздохнула.

– Я все равно сейчас не засну.

– Подожди. Я пойду с тобой.

Я хотела отказаться, но не стала: меня все еще мелко трясло, а присутствие Валентайна казалось таким ощутимым, что я до сих пор чувствовала его прикосновения на своей коже. Это было настолько живо, тот самый жуткий тип сна, когда ты просто не можешь прийти в себя, потому что кажется, что стоит закрыть глаза – и ты снова окажешься в этом кошмаре.

Мы спустились по лестнице, вышли на крыльцо, и Люциан притянул меня к себе. В его руках было тепло, должно было быть спокойно, но не получалось.

– Я видела твою смерть, – сказала я. – Тогда, во время экскурсии к алтарю Горрахона. И потом… потом все так и произошло.

– Что ты видела сейчас?

– Хэвенсград, руины, академию в огне. Она горела прямо в небе.

– Лена, это невозможно. Хэвенсград пронизан сетью защитных заклинаний…

– Если Адергайн на самом деле решит его уничтожить, он устоит? Твой отец будет его защищать? Или он будет защищать себя и свою власть?

Люциан нахмурился, а я поежилась. Мне вдруг стало холодно даже в его объятиях.

– Что, если это не просто сон?

– А что?

– Предвидение… не знаю. Я бы хотела, чтобы это был просто сон, но…

– Помимо моего отца, есть другие драконы, военные, не все завязано на Фергане Единственном.

– Им есть что противопоставить Адергайну? – Я запрокинула голову, чтобы посмотреть ему в глаза. – Ты был там рядом со мной, в Мертвых землях. Ты все видел сам.

– У него есть уязвимости. Просто нужно их найти.

– У него нет уязвимостей.

– Слабые места есть у всех, Лена. Даже у самых сильных. Но именно поэтому я предлагаю тебе вернуться, чтобы не стоять в стороне. Чтобы делать то, что мы можем сделать.

«Тебе лучше сказать, где мне тебя найти. Или все это будет на твоей совести».

Все это будет на моей совести, если я появлюсь в Хэвенсграде.

– Может быть со стороны я кажусь трусихой, – сказала я, – но я не готова больше подставлять близких под удар. Если Адергайн придет за мной в Хэвенсград, в любой город Даррании, куда угодно… я хочу быть одна. В этот момент.

– Ты больше никогда не будешь одна. Я тебя не оставлю.

Я с силой толкнула его в плечо:

– Не обещай того, что не сможешь исполнить, – прошептала, сглотнув ком в груди. – Я не хочу, чтобы ты опять пострадал, я этого не позволю.

– Что так, Лена? Тебе же все равно, что со мной будет.

Я прикрыла глаза, а потом резко вывернулась из его объятий и вскочила.

– Иди в задницу, Драгон!

Люциан вздохнул и тоже поднялся:

– Я рад, что тебе удалось переключиться, – он взял мои руки в свои. – Это просто сон, понимаешь? А я останусь с тобой, если ты решишь остаться здесь, и пойду за тобой туда, куда ты решишь отправиться. Я никогда больше не оставлю тебя одну, и тебе пора бы уже это понять.

– Даже если ты нужнее в Даррании?

– Даррания справится без меня.

– А я нет?

– Ты тоже справишься. А вот я без тебя – нет.

– Ты… – Я плотно сжала губы. – Ты просто…

– Невыносим, я знаю.

Это совсем не то, что я хотела сказать. Я хотела сказать, что каждый раз, когда я возвожу стену, ему удается ее разрушить. Удивительно, но когда оседает пыль, я понимаю, что без этой стены лучше, а еще я с каждым днем все больше понимаю, что я без него…

Нет, об этом точно лучше не думать.

– Я иду спать, – сообщила я. – А завтра мы поговорим про Тэйрен.

Если у Адергайна существуют слабости, я должна об этом знать.

Люциан кивнул и открыл успевшую закрыться за нашими спинами дверь в дом. И я стремительно воспользовалась этим, чтобы оставить позади и его, и наш разговор, и все выводы, которые я чуть было из него не сделала. Потому для них не место. И не время.

Люциан Драгон

Видеть, как Лена понемногу оживает было самой большой наградой. Он помнил эту девушку такой, какой она впервые оказалась в его постели, после дуэли Ленор Ларо и Софии Драконовой. Если бы можно было (выражаясь земным языком) отменить все косяки, которые между ними были, Люциан сделал бы это, не задумываясь. Но отменить ничего было нельзя, можно было только сейчас действовать иначе, и для себя Люциан решил одно: он останется с ней столько, сколько потребуется, чтобы Лена пришла в себя окончательно.

Она не из тех, кто будет сидеть сложа руки, это против ее природы, но даже если случится так, что она никогда не захочет уйти из этого дома и из этих земель, он останется с ней. Она больше никогда не почувствует себя одинокой, он больше никогда от нее не отвернется, что бы ни произошло.

Когда Лена заговорила о Даррании, о том, что он нужнее там, Люциан испытал короткий укол сожаления, но в Даррании были Женевьев и Сезар, Ярд и Амир, Соня. Это уже гораздо больше, чем можно себе представить, и если Лена захочет вернуться, ей будет куда возвращаться. По крайней мере, почва будет уже подготовлена.

А она вернется, это только вопрос времени. Иначе бы она не заговорила про Тэйрен. Утром, когда она еще спала, Люциан спустился вниз, чтобы приготовить завтрак. На кухне здесь, как выражалась Лена, обнаружилась плита из доисторических времен. Огонь разводился внутри толстенной чугунной печки, которая нагревалась, и прямо на ее поверхности можно было готовить.

Спустившись в подвал за яйцами, которые они собирали в лесу, Люциан сначала собирался соорудить самое простое в мире блюдо, но потом передумал и занялся оладьями. За время, проведенное здесь и у каани, он почерпнул много знаний в области кулинарии, в том числе откуда берется мука, как ее правильно молоть, где лучше хранить, и что если украсить готовые оладьи ягодами, блюдо выглядит в принципе как то, что ему когда‑то подавали во дворце.

Если не считать страшноватых тарелок с трещинами по краям.

Вдогонку к оладьям он заварил ранх. Теоретически, это был не совсем ранх, просто сушеные ароматные листья, из которых получался горьковатый бодрящий напиток, но в сочетании с оладьями выглядело как настоящий завтрак.

Водрузив все это на разделочную доску, Люциан поднялся наверх и поставим импровизированный поднос на кровать. Обычно Лена просыпалась рано, даже раньше него, но сегодня, видимо, сказался тот самый кошмар – да и после она довольно долго ворочалась, поэтому сейчас отсыпалась. Правда, бодрящий аромат «вроде как ранха» будоражил обоняние так сильно, что ему даже не пришлось ее будить. Лена сонно потянулась и открыла глаза:

– Это что? – спросила она, увидев оладьи.

– Это называется завтрак в постель. Сюда еще полагался букетик полевых цветов, но я слишком долго возился с этой доисторической печкой, поэтому забыл.

– У тебя нос в муке.

– Что?

– Мука на носу, – Лена села, подвернув под себя ноги и потянулась, чтобы стереть то, что она видела, с его лица.

Люциан перехватил ее запястье за мгновение до того, как она коснулась бы его носа, развернул хрупкую руку вверх и коснулся губами тыльной стороны ладони. Лена вздрогнула и попыталась ее отнять:

– Ты что делаешь?

– А на что это похоже?

– Драгон, не заставляй меня жалеть, что я пустила тебя к себе в постель!

– Между прочим, ее чинил я. Так что кто кого пустил, еще большой вопрос.

Ее глаза расширились, а он уже мягко потянул ее на себя и поцеловал в губы. Лена замерла, но на поцелуй не ответила, с силой толкнула его назад.

– Пусти! У меня срочное дело!

– Какое?

– Драгон!

– Я серьезно. Отпущу если только скажешь.

– Кустики! Серьезное дело называется кустики, доволен⁈

Лена вывернулась из его рук и убежала вниз раньше, а Люциан лег на спину, осторожно, чтобы не снести всю ту красоту, которую он раскладывал по тарелкам.

– Ты невыносим, – заявила Лена, видимо, задолжала с сегодняшней ночи этот эпитет, поэтому постаралась вернуть его как можно скорее.

– На здоровье, – Люциан подхватил оладью с тарелки и протянул ей.

Вместо него Лена сердито сунула в рот ягодку, после чего разлила «вроде как ранх» по чашкам.

– С чего ты вообще решил приготовить мне завтрак?

– Решил, что тебе не помешает выспаться и отдохнуть. Ну и в целом отдохнуть, а не заниматься этой ерундой на кухне.

– «Эта ерунда на кухне» – наша еда.

Не считая совместной готовки на костре, на кухне и правда чаще всего все делала Лена. Она рассказывала, что на Земле для нее такое было привычным делом, но Люциан хотел для нее совершенно другого. Хотел, чтобы у нее было все самое лучшее.

– Ты собиралась поговорить про Тэйрен? – сменил тему он.

– Да, хотела знать, почему и как она помогла тебе бежать.

– Дала размыкающий артефакт. Почему… видимо, у них с братом серьезные разногласия.

Она мигом стала серьезной:

– Ты правда считаешь, что мы можем на нее рассчитывать?

– Уверен.

Лена откусила кусочек оладьи и зажмурилась:

– Вкусно. Спасибо большое.

Люциан подавил желание зажмуриться, как она, только от удовольствия совершенно иного рода. Потому что видеть ее счастливой – временами ему казалось, что больше ему совсем ничего не нужно.

– Я рад.

Лена протянула ему ягодку, и он взял ее губами из ее пальцев.

– Тогда нам нужно подумать о том, как с ней связаться. Без магии.

– И о том, где мы будем зимовать, – Люциан серьезно посмотрел на нее. – Потому что если мы остаемся здесь, готовиться надо уже сейчас.

– Если не сказать, надо было вчера. Но мы не останемся.

– Ого. Это ты в кустиках такое серьезное решение приняла?

Лена закатила глаза.

– В кустиках принимаются самые серьезные решения, но нет. Я ночью думала о своем кошмаре. И не только о нем.

– И?

– И я больше не хочу прятаться. Мы найдем способ связаться с Тэйрен, а после решим, что делать дальше.

Глава 10

Амильена Эстре

– Я читал твой отчет, – Мэллоу посмотрел на нее в упор.

Амильена никак не отреагировала. Все происходящее и раньше казалось ей мерзким, а сейчас стало особенно  отвратительным. Просто потому что Берроуз Въерд (несмотря на его ужасный, просто невыносимый характер) стал тем, с кем она впервые за долгое время искренне улыбалась.

– Очень сухо и сдержанно, – хмыкнул глава ВНР. – Не хочешь ничего добавить?

– Не думала, что в рабочих моментах требуются мои эмоции, – Амильена пожала плечами.

– В данной ситуации как раз требуются твои эмоции.

Она чуть не сказала, что в процессе работы они есть. Все эти эмоции, которые ему так нужны, но зачем давать ему в руки еще одно оружие против себя? У него и так есть то, что может уничтожить ее в секунду.

– Предпочитаю держать свои чувства под контролем, особенно когда занимаюсь потенциально опасным объектом, – произнесла она. – Если это все, я могу идти?

Мэллоу хмыкнул.

– Нет.

– Нет?

– Тебе стоит быть активнее, – произнес он. – Вы с Въердом еще даже не переспали, не говоря уже о чем‑то большем.

– Хочешь, чтобы я на него надавила, и все испортила? – Амильене пришлось приложить усилия, чтобы те самые  эмоции не прорвались.

– Я поставил тебя на это задание, потому что тебе, –  Мэллоу поднялся, обошел стол и приблизился к ней, – как раз не надо прилагать усилий. Скажем так, если Въерд до сих пор не захотел задрать тебе юбку, это подозрительно.

– Возможно, у него другие жизненные принципы? – не удержалась от шпильки Амильена.

По лицу главы ВНР никогда не было легко читать, и сегодняшний день не стал исключением. Он опустился на край стола, глядя на нее в упор.

– Или ты делаешь все, чтобы с ним не сближаться.

– Я не…

Договорить она не успела, Эдерхарн выдернул ее из кресла легко, как пятилетнюю девочку. За все время знакомства Амильена так и не видела ни разу его магии, а вот грубую силу успела прочувствовать и ощутить сполна. Сейчас его ладонь легла на ее шею так резко, что она чуть не задохнулась, а, оказавшись опрокинутой на стол, сознание не потеряла только из‑за щедрой порции адреналина, плеснувшего в кровь.

– Мне нужно, чтобы вы трахались, Амильена, – произнес он, продолжая давить ей на шею, – возможно, я был недостаточно убедителен, когда объяснял, что именно  тебе нужно сделать? Сейчас покажу.

Воздух плеснул в легкие расплавленным металлом, когда он резко развернул ее на стол животом, так, что острые жесткие края впились в бедра. Она дернулась, ощутив его в себе, и в этом не было совершенно ничего приятного или, как принято говорить о таком спонтанном сексе, дикого, первозданного, животного. Это было еще более отвратительно, чем то, что она написала в отчете. Чем то, что она вообще сделала этот отчет.

Но, когда его ладонь проникла между ней и столом, когда Мэллоу вдавил пальцы в чувствительную точку у нее между ног, Амильена дернулась и попыталась отпрянуть.

Не получилось.

– Мне нужно, – произнес глава ВНР, – чтобы ты не просто затащила его в постель, мне нужно, чтобы ты кончала с ним, чтобы для него это стало зависимостью. Надеюсь, я понятно изъясняюсь?

В сочетании с его словами понятнее было некуда, особенно когда грубые ласки, несмотря на все отвращение, все‑таки пробудили в ней те самые ощущения, которые неизменно испытываешь, когда тебя умело трогают между ног. Возможно, все было бы по‑другому, если бы он не говорил о Въерде, но… драхов ректор, который вообще не должен был показываться в такой ситуации, неожиданно спонтанно возник перед глазами. И Амильена, на миг представившая, что это его пальцы сжимают и тянут ее за волосы, что это он резко врывается в ее тело, одновременно растирая пальцами чувствительный бугорок, почувствовала, как перед глазами сначала потемнело, а потом ослепительная вспышка рассыпалась искрами по всему темному кабинету главы ВНР. Накатившее наслаждение на миг заставило усомниться в собственной адекватности, но, к счастью, оно перекрыло самый неприятный момент, когда Мэллоу кончал в нее.

Она пришла в себя, когда он ее оттолкнул, вытирая пальцы платком, между ног еще сладко пульсировало. Так не должно было быть.

Ни от Мэллоу, упаси Тамея, ни тем более от Въерда.

Амильена с силой одернула юбку, так, что затрещала ткань.

– Надеюсь, мы друг друга поняли, – произнес Эдерхарн.

Своим обычным жестким приказным тоном, лишенным всяких эмоций.

Она с трудом подавила желание вцепиться ему в лицо, а еще лучше – приложить магией. Так, чтобы у него никогда больше не встал, а лучше, чтобы он сам никогда больше не встал. Но увы.

В лучшем случае она не выйдет из этого здания. В худшем – даже из этого кабинета.

– Неделя максимум, Амильена, – ударило ей в спину, когда она шла к двери.

Амильена не обернулась, только с силой сжала пальцы. Так, что ногти впились в ладони, оставляя на них кровавые полумесяцы. Все, что она могла себе позволить – это громыхнуть дверью, но даже этого она делать не стала. Он не дождется от нее эмоций. Никаких. Потому что эмоции – это слабость, через них можно получить доступ к самому опасному оружию всех времен.

К твоим настоящим чувствам.

Максимиллиан Ларо

Он сидел здесь уже который час, в серых стенах городской тюрьмы, пытаясь понять, что вообще здесь делает. С некоторых пор, когда все рухнуло в очередной раз – когда он узнал, что та, кто выдавала себя за его сестру, Ленор Ларо – самозванка, вытеснившая Ленор из ее тела. Она умело манипулировала им, его чувствами, якобы рассказала ему все про темную магию, якобы она вся такая прекрасная, ни в чем не виноватая, а потом…

Потом он узнал, что Ленор мертва, а в ее теле какая‑то Лена Харитонова, которая все это время водила всех за нос. Его сестра погибла, чтобы уступить место этой, а все друзья приняли ее сторону. Все, кроме Алины… Правда, Алина все равно бросила его, когда сказала, что не может встречаться с тем, кто не разглядел на месте своей сестры темную.

Возможно, просто испугалась.

Повод был. Его таскали по допросам, чтобы выяснить, насколько он в курсе, пытались подкопаться ко всему, опять «временно» заморозили большую часть средств Ларо, чтобы убедиться, что они не шли в поддержку заговора и не работали против Даррании.

Со временем его оставили в покое, когда поняли, что он совершенно не поддерживает эту проклятую Лену и всех, кто поддерживает ее. Хотя магию так и не разморозили, у него остался только дом и собственный ресурс, которого в последнее время было не так много. Особенно после того, как его так же «временно» отстранили от занятий в академии, и спустя пару месяцев стало понятно, что это уже не временно.

Максу казалось, что жизнь проваливается в темную бездну, из которой нет выхода, что с каждым днем он все сильнее теряет ее смысл. Вот только когда он услышал о том, что Алину с матерью арестовали, его всего перетряхнуло. По‑хорошему, ему нужно было просто пропустить эту новость мимо ушей – она не поддержала его ни после случившегося, ни когда его отчислили. Но… почему‑то он не мог.

Не мог, хотя в сложившейся ситуации желание увидеться с ней было не лучшим решением. Если не сказать, худшим, но он упорно пытался добиться этой встречи. Кто‑то сказал бы, что это все потому, что ему нечего было больше терять. Кто‑то подумал бы, что для того, чтобы позлорадствовать, но ни первое, ни тем более второе не было правдой. Он шел к ней, потому что не мог не пойти. Потому что все, что между ними было, для него было дорого до сих пор.

Как для нее? Макс не знал, но это и не имело значения.

Его разворачивали раз десять. По разным причинам, но он приходил снова и снова, и вот сегодня, впервые за все время, его посадили на потертую и замызганную скамейку в коридоре, не выпроводив сразу. Разговор с Алиной Драконовой согласовывался через самого начальника тюрьмы, поэтому приходилось ждать. Ждать, уставившись в стену, расползавшиеся по краске трещины напоминали не то паутину, не то какую‑то грязь. Хотя, возможно, часть из них и была неотмытой грязью.

– Максимиллиан Ларо! – Грубый окрик одного из надзирателей заставил его подскочить.

Он поднялся, вглядываясь в неприятное лицо, стараясь понять, что его ждет – очередной отказ, или…

– Вам разрешена встреча с Алиной Драконовой. Следуйте за мной.

Не веря услышанному, он прошел следом за коренастым плечистым мужчиной, от которого пахло какой‑то несвежей едой и злобой, и оказался в маленькой тесной комнатке с металлическим столом, рядом с которым стояли два грубо сколоченных стула.

– Садитесь и ждите! – последовал приказ.

Макс опустился на стул. Здесь, несмотря на то, что было лето, холод пробирал до костей. Свет из зарешеченного окошечка, находящегося под самым потолком, падал на пол как снисходительная подачка нищему. Но именно благодаря ему здесь можно было не сойти с ума в тисках крохотного замкнутого помещения.

К счастью, долго ему ждать не пришлось: дверь распахнулась, и в комнату грубо втолкнули Алину, тот самый надзиратель вошел следом за ней, громыхнул засовом и встал у двери спиной к ней.

– У вас десять минут, – сообщил он.

Что ж, десять минут… это уже более чем щедро, не так ли?

Макс приподнялся ей навстречу, но она уже сама села на стул, зажав руки между коленями.

– Зачем ты пришел? – спросила глухо, не поднимая глаз.

«Разве это не очевидно?» – захотелось спросить ему.

Вместо этого он сказал:

– Хотел узнать, как ты.

– Всего‑то? – неожиданно зло спросила Алина, и, наконец, вскинула голову. – Ну вот она я, смотри!

От ее былого лоска не осталось и следа, всегда ухоженная, с красиво уложенными волосами и надменным взглядом, сейчас она выглядела несчастной, растерянной и… одинокой. Приходили ли к ней ее подружки? Лузанская, Эстре‑младшая… Почему‑то Макс сильно в этом сомневался. Эти две крысы скорее отгрызли бы себе хвосты, чем добровольно оказались в таком месте.

– Я тебе не враг, Алина, – тихо сказал он, – я пришел узнать, чем я могу помочь.

Она неожиданно расхохоталась, отчаянно, зло. А потом подалась вперед, поставив локти на стол:

– От нас отказались все, кто может помочь, нам нечем заплатить правозащитникам, не говоря уже о том, что никто просто не хочет браться за то, чтобы защищать маму и меня. А даже если бы и взялись, нам нечем платить. Даже наши дома арестованы! Чем ты можешь помочь? Когда у тебя у самого нет ни крупицы лишней магии?

В принципе, она была права. Большая часть ресурса уходила на содержание дома, виритта и на еду. Слуги снова разбежались, а те, кто готов был остаться, запросили такое жалование, что проще было убираться и готовить себе самому. Но Макс все‑таки оставил одну горничную, которая теперь по совместительству была еще и кухаркой. Ей платить втридорога было не так обидно.

– У меня все еще есть дом, – сказал он, – я могу его заложить. Если ты знаешь того, кто возьмется вас защищать, просто назови имя, и я с ним поговорю.

Несколько мгновений Алина смотрела на него так, как будто он был трехголовым ежерогом, а после закрыла лицо руками и разревелась.

Видеть Алину плачущей оказалось сродни удару под дых. То есть Макс в принципе не представлял, что эта девушка способна плакать, что уж говорить о том, что она может вот так, открыто, взахлеб заливаться слезами. Поэтому он растерялся, не представляя, что сказать и что сделать. Поэтому сейчас поднялся и направился к ней, но резкий оклик стража заставил его остановиться.

– Никаких контактов! – прорычал шагнувший к ним надзиратель.

Ему пришлось отступить, потому что иначе его бы просто вышвырнули за дверь. Отступить, вернуться на свое место.

И дождаться, пока она перестанет плакать, потому что со словами утешения у него было туго. В голову вообще ничего не шло, да и чем можно утешить в такой ситуации? Что вообще можно сказать?

Она отняла руки от лица, но голову не подняла, наоборот, как будто пряталась за упавшими ей на лицо волосами.

– Алина, – попросил он. – Алина, посмотри на меня?

– Нет, – судорожно вздохнула она. – Нет, я страшная.

– Ты самая красивая, – произнес Макс.

И она невольно вскинула голову, чтобы посмотреть с изумлением.

– Я отказалась от тебя! – чуть ли не выкрикнула она. – Отказалась, когда все это произошло с твоей сестрой… или с Леной, как ее там. Как ты можешь хотеть мне помочь?

– Разве у желания помочь должна быть причина? – Он пожал плечами. – Но если она тебе нужна… я понимаю тебя, как никто другой. Что это вообще значит, когда ты остаешься один, когда тебя выкидывают из жизни те, кто назывался друзьями, а другие выбирают не тебя, а девицу, которая заняла ее тело. Которая убила ее.

Алина снова судорожно вздохнула и прижала ладони к щекам, стирая слезы. Она действительно выглядела очаровательно даже будучи заплаканной, и Макс подумал, что наверное, как‑то так и понимаешь, что такое любовь.

– Как я уже сказала, нам отказались помочь все, кто мог. Я не знаю правозащитника, который возьмется за наше дело, но если ты такого найдешь… возможно, у тебя что‑то получится. И все‑таки я бы не рекомендовала тебе этим заниматься, Макс. – Она усмехнулась. – Не думала, что такое скажу, но связь с нами, с семьей Драконовых, особенно после того, что произошло с твоей сестрой, после того, как ее тело заняла та темная… протеже Альгора… в общем, это может для тебя плохо кончиться.

Он поморщился. Не понимать этого было бы величайшей в мире глупостью, но…

– Для меня это ничего не меняет, – произнес он. – Я хочу помочь, и я сделаю все, что от меня зависит. Просто хочу, чтобы ты это знала, и если это поможет твоей матери справиться, передай это и ей тоже.

Макс поднялся раньше, чем надзиратель сообщил бы ему, что время вышло. По сути, добавить ему было больше нечего, и Алина тоже молчала. Он бы хотел услышать от нее что‑то… что именно, он и сам толком не разобрался. Признание в чувствах? Смешно. У нее не было этих чувств и в лучшие времена, что уж говорить о настоящем. Благодарность? Ну так он не за этим пришел.

Алина оказалась права. Браться за дело Драконовых не хотел никто, а заложить дом Ларо оказалось еще сложнее, чем он мог себе представить. Никто не хотел дом с такой славой: кто‑то считал, что там проводились темные ритуалы и в случае чего продать его будет невозможно. Кто‑то просто говорил, что дом семьи Ларо не котируется, его в принципе никто не будет рассматривать, и так далее, и тому подобное.

Очередной такой «пустой» день, ознаменовавшийся тем, что Макс столкнулся в городе с однокурсниками из академии теперь уже Фергана, его доконал. Наверное, даже если бы они начали бросать ему в лицо оскорбления, было бы проще – по крайней мере, он мог бы с ними подраться и выплеснуть все те гнев, ярость и отчаяние, которые уже начинали овладевать им и сводить с ума, но они просто прошли мимо. Узнали и прошли мимо, как мимо пустого места. Не сказав ни слова.

И это стало последней каплей.

Домой Макс вернулся на взводе, швырнув зонт (в Хэвенсграде этим летом частенько шли проливные дожди) в подставку с такой силой, что она опрокинулась. Выскочившая его встречать горничная испуганно ойкнула.

– Что? – резко поинтересовался он.

Эта все время мямлила и была ужасно нерасторопной в отличие от Тирины, но Тирина ушла. Вместе со всеми, кто предпочел оказаться как можно дальше от него, а значит, туда ей и дорога.

– У вас посетитель, – пробормотала она. – Ждет в кабинете.

Кабинет, когда‑то принадлежавший Хитару, Макс успел полностью переделать. Еще до того, как все это случилось. Раньше ему нравилось проводить здесь время, ему казалось, что это круто, что здесь он становится особенно влиятельным и интересным. Кому только?

Злость на себя, полыхнувшую внутри, Макс отметил как‑то уже буднично.

– Что за посетитель?

– Не представился. Но говорит, что может помочь вам с делом Алины и Марии Драконовых.

Он пролетел мимо горничной с такой скоростью, с какой скоростью в голове у него сейчас друг друга сменяли мысли. Правозащитник, которого он упустил из виду? Кто‑то из тех, с кем он уже говорил, и кого все‑таки устроили его аргументы?

Толкнув дверь, он оказался лицом к лицу с мужчиной средних лет в сером костюме, таком же невзрачном, как он сам. Встретишь такого в толпе – и назавтра уже не вспомнишь не то что лица, но даже самой этой встречи.

На столе дымился нетронутый джмерг, мужчина же каким‑то образом уже знал, что он только что вернулся и вот‑вот войдет.

– Максимиллиан Ларо, – он протянул мужчине руку, на которую тот посмотрел с легкой усмешкой.

– Позвольте пока не раскрывать моего имени, Максимиллиан, – его имя тот произнес уже с откровенным сарказмом.

Общаться с ним сразу же расхотелось, не говоря уже о том, чтобы вести дела. Тем не менее горничная сказала, что он может помочь…

– Вы возьметесь за дело Драконовых? – прямо спросил Макс.

– Я? Нет, что вы. Я давно уже за него взялся, а точнее, мы.

– Что?

– Присядьте, – холодно произнес мужчина так, будто хозяином здесь был он.

Макс садиться не стал.

– Говорите, чем вы можете помочь, или уходите.

Тот хмыкнул.

– Что ж, мы определенно можем посодействовать освобождению Алины и Марии Драконовых, и даже возвращению всех ваших замороженных активов, а вас – в академию Фергана. Алина Драконова тоже сможет продолжать обучение.

Это звучало, как какая‑то издевка.

– Вы – это кто? – уточнил Макс.

– Я представляю ВНР, – произнес мужчина. – И мы предлагаем вам взаимовыгодное сотрудничество.

Глава 11

Лена

При обсуждении способов связи с Тэйрен мы столкнулись с серьезной проблемой: нам нужно было найти того, кто не побоится сунуться в Мертвые земли. Или того, кто связан с ней по крови, чтобы можно было отправить ей послание с помощью темной магии. И первое, и второе нам с Люцианом не понравилось. Я тоже могла попытаться связаться с ней через темную магию, и это нам не понравилось тоже. Писать письма мелким почерком, как говорится, здесь было бессмысленно. Во‑первых, в Мертвых землях такими способами не пользовались. Во‑вторых, любая попытка доставить ей письмо неизменно стала бы известна тому, кому ее подарили, то есть Хааргрену.

– Дракуленок, – сказал Люциан, когда мы обсудили все предыдущее.

Я о нем почти забыла. Точнее, даже не думала. Прошлая жизнь стиралась из моей памяти, как будто действительно была прошлой. Как будто я заново родилась, восстала из пепла с нуля в этом диком местечке, а все остальное было затянуто дымкой забвения, включая все остальные чувства. Наверное, так было надо, чтобы я окончательно не сошла с ума, но я уже не раз и не два задавалась вопросом: смогу ли я чувствовать так ярко, как раньше, когда‑нибудь?

Мне когда‑нибудь еще будет больно от предательства?

От жестоких слов?

Да хотя бы от тех же самых воспоминаний?

Конечно, боль – не лучший способ возродить чувства, но для меня она была показателем того, что я вообще жива. Сейчас же меня бросало из крайности в крайность, иногда, во время близости с Люцианом краски становились ярче, обострялась чувственность, ощущение жизни, но… потом все схлопывалось и становилось тем самым будничным моментом, в котором я просто делала то, что должна.

– Дракуленок? – переспросила я.

– Да. Он не мог подобраться к тебе, но вряд ли Тэйрен будут от него защищать.

– Чтобы связаться с Дракуленком, нам все равно нужно будет использовать темную магию. Мне будет нужно, – поправилась я. – А ты знаешь мое мнение на этот счет…

– Мое ты тоже знаешь, я не хочу, чтобы ты ее использовала. Но ее могу попробовать использовать я.

– Что? – От неожиданности я выронила ягоду прямо на колени. Подхватила быстро, но на штанах теперь останется пятно, потому что здесь, увы, нет ни стиральных порошков, ни отбеливателей, ни магии.

– Я вернулся другим, когда ты меня спасла, – сказал Люциан. – Я… думаю, она теперь есть и во мне тоже. Я не помню ни драха из того, что со мной было в Загранье, но подозреваю, что часть этого мира проникла в меня. Вместе с Тьмой. Потому что нельзя прикоснуться к смерти и остаться прежним.

– Почему ты мне ничего об этом не говорил?

– Я думал, ты это сама чувствуешь… чувствовала. В Мертвых землях.

Я прислушалась к себе. Старательно выгоняя из себя Елену со всеми ее чувствами и прочим, я многое потеряла. В том числе и из воспоминаний, это было как воспоминания из детства – вроде все кажется реальным, но что на самом деле было, а что нет, уже сложно знать наверняка. Сознание и так играет с нами в странные игры, а уж сознание, одурманенное всесилием темной магии…

– Ладно, – отмахнулась я от собственных мыслей. – Предположим. Но это выдаст тебя, где бы ты ни находился.

– Кому?

– Отцу, – сказала я. – Над Дарранией растянута сеть защиты.

– Значит, мне надо максимально приблизиться к Мертвым землям, потому что там эта защита практически бессильна. А даже если сквозь нее и пробьется какой‑то всплеск, это дело обычное, на него вряд ли обратят пристальное внимание. Ты же помнишь про усиление Тьмы и сдвиги границ?

Да, в Даррании благодаря возросшей силе Адергайна на приграничных землях становилось все больше Тьмы, сами границы сдвигались, возникали аномальные зоны. Иногда к светлым просачивались твари, и хорошо, если не двуногие. Потому что из Загранья лезло такое, что мало никому не покажется. Для темных было в порядке вещей сосуществовать с таким бок о бок. Хотя не сказала бы я, что то, что там с ними происходит – это порядок.

– Почему существуют Мертвые земли? – неожиданно спросила я.

Люциан нахмурился.

– Потому что Тамея и Лозантир…

– Да, я помню общий курс истории, все легенды и не легенды тоже. Но Мертвые земли – это как обратная сторона всего живого, как отрава этого мира. Это как чистилище или Ад на Земле, как нижний астрал, только существующий в плотном мире…

– Лена, ты сейчас на каком языке говоришь?

– Я говорю о том, что существование такого в реальности противоестественно. Темная магия, как некромантия, и так далее… это связь живых с мертвыми, но она не должна была существовать в одном мире. Я уже не говорю про Загранье.

– Возможно, в твоем мире это не так, – сказал Люциан. – Ты привыкла к другому, но здесь, у нас…

– Да я уже давно здесь, у вас, – даже странно, что я раньше о таком не задумалась, потому что осенившее меня сейчас озарение показалось диким, противоестественным, но имеющим право на жизнь. – И я видела все краски Даррании и всю тьму Мертвых земель.

– На что ты намекаешь? – Он отставил корзинку, в которую мы собирали ягоды.

– На то, что, возможно… я не говорю что это действительно так, но очень похоже, что Мертвые земли – это тоже другой мир.

Просто он каким‑то образом «слился» с тем, в котором находится Даррания.

– Ты имеешь в виду, как твой? – Люциан приподнял брови.

– К счастью, у нас все было не настолько ужасно. Хотя не знаю, как сейчас, меня там давно не было.

– Я не всегда понимаю, когда ты шутишь, а когда нет.

– Мой мир все равно к делу не относится, – я положила руки ему на плечи. – Но мы остановились на Дракуленке. Если хочешь совет той, кто уже побывал по ту сторону, не лезь к Тьме. Если можно обойтись без нее, лучше без нее обойтись.

– А если нет?

– Тогда лучше обойтись без Тэйрен.

– Как?

– Я тут подумала… сегодня ночью…

– Мне уже страшно.

Я легко ударила Люциана в грудь.

– Так вот, я подумала, что если я могу раскрыть границу миров, я могу просто забрать Адергайна туда.

С Валентайном я такое уже провернула. Почти такое, а если выяснится, что моя теория про другой мир верна, то даже не почти. Единственный момент, хорошо бы побольше узнать про мироустройство Вселенной, чтобы выкинуть его туда, где он никому вреда не причинит.

– И ты считаешь, что я тебе такое позволю?

– Люциан, я не спрашиваю твоего позволения. Я рассматриваю вариант с наименьшим количеством жертв.

– Я его не рассматриваю и помогать тебе в этом не стану.

– Как знаешь, – я оттолкнулась от земли и поднялась.

– Почему с тобой так сложно, Лена⁈ – прорычал он, поднимаясь следом за мной. – Почему ты не хочешь понять, насколько ты мне дорога⁈

– А Сезар? – спросила я. – А Соня? Их ребенок? Женевьев? Ярд? Они тебе не дороги? Все, кто живет здесь…

– Ни один из тобой перечисленных не принес бы тебя в жертву – в точности так же, как и я.

– Я и не прошу никуда меня приносить. Я прошу не лишать меня права выбора!

– Но ты сама меня сейчас его лишаешь!

– Каким образом?

– Очень простым: я могу связаться с Дракуленком, а через него – с Тэйрен. И, возможно, мы обойдемся без жертв вовсе.

– Ты сам в это веришь?

– Я верю в то, что я могу это сделать и могу защитить женщину, которую люблю. Но почему‑то она упорно не позволяет мне этого сделать!

Ты уже лишился крыла, когда меня защищал. И чуть не лишился жизни.

Я не стала этого говорить, просто покачала головой.

– Ты не представляешь, с чем тебе придется столкнуться, если ты позволишь Тьме прикоснуться к себе.

– По‑моему, я как раз это представляю. Как никто другой.

Несколько минут мы буравили друг друга взглядами и молчали. Я уже привыкла к нашим молчаливым поединкам, у нас случались споры и по поводу бытовых моментов, а уж что касается магических вопросов и всей этой истории с тем, что творится в мире – и тому подавно.

– И где ты собираешься это пробовать? – в конце концов спросила я.

– В Харонсвилле.

– Чудесное место.

– Вполне себе уютный городок, я жил там, готовясь идти за тобой в Мертвые земли.

– Прямо так и уютный?

– Там живут обычные люди. Со своими надеждами, со своими желаниями и потерями…

– Харонсвилл, – пробормотала я.

Подобно тому открытию, которое меня посетило про Мертвые земли, про два объединенных полюсных мира, меня вдруг накрыло осознанием того, что приграничный город может стать решением этой задачки. По крайней мере, именно там можно будет понять, насколько я права. Мне надо попасть туда, оказаться там, понять, что связывает эти два мира. Потому что нигде это не будет понятнее, чем там, где живут люди, и где в двух шагах от них находятся выжженные гиблой Тьмой земли.

– Мне нужно туда, – сказала я Люциану. – Мы начнем оттуда.

– Ну слава Тамее…

– Нет, ты не понял. Там я смогу понять, правда ли то, что я только что предположила. Потому что если это так, возможно, мне даже не нужно приближаться к Адергайну. Возможно, я смогу просто закрыть границы между двумя мирами и отрезать его от нас.

Люциан вздохнул:

– Ты не откажешься от этой идеи?

– Нет. Но тебе нужно будет раздобыть для меня кое‑что. То, что запрет мою магию. То, что не позволит ей завладеть мной, как только я шагну на магические земли. Думаю, каани тебе в этом помогут.

– Нам, Лена. Я больше не оставлю тебя одну ни на минуту, – он усмехнулся. – Кроме того, ты думаешь, я не понимаю, что ты хочешь сделать? Заставить меня уйти, чтобы потом отправиться туда одной?

– Ты мне совсем не доверяешь? – спросила я.

– Что?

– Ты мне совсем не доверяешь, – повторила я, а потом оттолкнула его с дороги и пошла к дому.

Не сказать, что я сильно обиделась… Хотя да, наверное, это было обидно. Но если учесть, что у нас осталось в прошлом, винить Люциана за это было бы странно. Чтобы не наговорить лишнего, я занялась ужином. Достала вяленое мясо, овощи внеземного происхождения и заранее приготовленные лепешки и принялась делать шаверму. Точнее, нечто похожее на шаверму, потому что соусов у нас тут не было.

Люциан где‑то бродил уже пару часов, поэтому я просто все закрутила и оставила, а сама пошла посидеть на крыльце. В конце концов, у меня был вариант пойти с ним к каани и попросить о помощи – чтобы они помогли мне достать металл из гор Нивелира. Но если быть честной, я не была до конца уверена в том, что это сработает. Удержат ли браслеты мою силу? Если она чуть не свела меня с ума даже там, где магия бессильна?

Да, я помнила, что нужны особые руны и начертания. И еще я отлично помнила, как ко мне с этими браслетами пришел Валентайн.

Воспоминания нахлынули так остро, что мне на мгновение стало нечем дышать. Я откатилась назад, в наше совместное прошлое, в котором было много всего хорошего. Много всего плохого, но в этом прошлом он хотя бы был. Не только во снах. Я уткнулась лицом в колени, пытаясь справиться со внезапно накатившей тошнотой. Сколько еще меня будет преследовать тень Валентайна? Тень всего случившегося? Все это…

Я вскочила так резко, что чудом не упала со ступенек. Люциан меня подхватил и удержал.

– Что с тобой? На тебе лица нет.

– Есть, я проверяла, – я вывернулась из его рук. – Пойдем в дом, я приготовила почти‑шаверму.

– Почти что?

– Почти национальную питерскую еду. Если бы ты когда‑нибудь попробовал настоящую, клянусь, ты бы ел ее две недели подряд без перерыва.

И я тоже. Особенно после нашей робинзонады.

– Ну а с моей как получится. Разожги печь, ее подогреть надо.

Люциан усмехнулся, и я увидела путающееся в его волосах солнце. Вот и что тебе не жилось спокойно, тэрн‑ар Драгон? Зачем ты за мной пошел? С другой стороны, если бы не пошел, я не знаю, где бы мы все сейчас были.

Через полчаса мы уже вдвоем сидели на крыльце и жевали «шаверму из Ниоткуда». Я назвала ее так, потому что она была приготовлена там, где все законы мира не работали так, как им положено. И, пока я ее жевала, у меня в голове не было ни прошлого, ни будущего, только настоящее и ее вкус. Потому что вяленая птица оказалась жирненькой, и дала сок, который заменил соус.

Было вкусно.

– Это лучшая шаверма, которую я когда‑либо ел, – сказал Люциан, повернувшись ко мне.

– Это единственная шаверма, которую ты ел, – сказала я и вытерла капельку с его подбородка. – Не переживай, нельзя съесть шаверму и не обляпаться, это я тебе как человек, выросший в Питере, говорю.

Он перехватил мою руку:

– Я не не доверяю тебе, Лена. Я беспокоюсь за тебя.

Я пожала плечами.

– Что мне сделать, чтобы ты это, наконец, поняла? И да, я не хочу вернуться и обнаружить, что ты куда‑то ушла, чтобы никому не навредить и все сделать самой. Это вполне в твоем стиле.

Я закусила губу, а он облизал мои пальцы. Один за другим. Мигом переключая меня в совершенно другой режим. Если честно, раньше я не задумывалась, как Люциану Драгону удается удерживать такой фан‑клуб вокруг своей персоны, но теперь я это отлично понимала.

– Перестань, – я попыталась его оттолкнуть, когда он продолжил целовать сначала мою ладонь, затем запястье, но, если уж говорить откровенно, мне не так сильно хотелось, чтобы он перестал.

Гораздо сильнее хотелось другого, и я позволила этому другому случиться. Прямо здесь. На ступеньках дома, в окутывающих нас летних сумерках, под стрекотание местных насекомых и шорох путающегося в листьях и траве ветра.

– Мне нельзя выходить в магические земли без браслетов из металла из гор Нивелира, – сказала я. – Ты же знаешь, что тогда будет. Поэтому я хотела тебя попросить, чтобы ты обратился за помощью к каани.

– Хотела? – Он приподнял бровь.

Я лежала у него на плече, и Люциан вел подушечками пальцев вдоль моего позвоночника, пуская по моему обнаженному телу толпы мурашек.

– Да. Потому что теперь я думаю, что оставаться здесь одной не самая лучшая идея.

– Почему?

– Я буду по тебе скучать?

– Ты задаешь этот вопрос мне?

– Скорее, себе.

Мы привыкаем к тем, кого подпускаем к себе чуть‑чуть ближе, неощутимо и незаметно. Потихоньку, понемногу впускаем их не только в свое тело, но и в свой разум, последним, как мне кажется, сдается сердце. Или я все перепутала? С сердца все начинается. С той едва уловимой искры в груди, обжигающей, иногда болезненно‑острой, иногда томительно‑сладкой, когда тебе впервые хочется углубить поцелуй?

Наверное, для Лены Харитоновой было именно так.

Но как это сейчас для меня?

– Когда пойдем? – спросил Люциан, глядя мне в глаза.

Наверное, я никогда не разберусь, что между нами произошло здесь. Потому что до этого слишком много всего произошло. Я вдруг поняла, что этот дом стал для меня тем островком безопасности, вырванным из реальности Даррании и Мертвых земель, где я могла позволить себе абсолютно все. И поцелуи с Люцианом. И близость с Люцианом. И даже нежность с Люцианом. Что с нами станет в горах каани? А в магических землях? В Харонсвилле?

– Думаю, нам потребуется несколько дней на сборы.

– Я рад, что ты приняла такое решение, Лена.

Он поцеловал меня в плечо, но я не ответила. На его слова, потому что на поцелуй ответила более чем, поворачиваясь к нему спиной, прижимаясь к нему всем телом и чувствуя, как он снова твердеет, аккурат в районе моих ягодиц.

Его ладонь скользнула между моих ног, и с губ сорвался откровенный стон. Который продолжился, когда Люциан плавно вошел в меня на всю длину. Я сжалась на нем и чуть расслабилась. И снова сжалась, позволяя себе и ему эту острую смену эмоций прямо во время движений.

– Что ты со мной делаешь, Лена? – хрипло выдохнул он мне в шею. Снова запуская по коже волну мурашек, прокатившуюся от его горячего дыхания по спине, животу, и там, где его пальцы доставляли мне удовольствие, усилилась сладкая, горячая пульсация.

– Все, что хочу, – мой голос прозвучал низко и тяжело.

И мы снова растворились в своем удовольствии с природой и этим местом, укрывшим нас в ладонях своих объятий ото всего и ото всех.

Глава 12

Лена

Я снова была в Мертвых землях, но на этот раз место было мне не знакомо. Замок Адергайна я изучила вдоль и поперек, чтобы знать, что и где находится, но сейчас я его не узнавала. Место, где нет жизни, где нет смены сезонов, где все законы магии работают на смерть, все это было мне знакомо. Но не пещера в пепельно‑черных тонах, в самом центре которой, на алтаре, чем‑то напоминающем алтарь Горрахона, лежала девушка.

Ее силуэт окутывали светящиеся пепельно‑серебристые линии, в которые вплетались щупальца тьмы. Они пульсировали, словно силу для окружающего ее кокона качали из самого Загранья. На слабо освещенных серебристо‑черными факелами стенах пещеры светились нанесенные узоры воскрешения. Я знала их, как свои пять пальцев, я сейчас вообще знала многое из того, чего бы мне хотелось никогда не знать.

– Я решил показать тебе это место. – Голос Валентайна заставил меня вздрогнуть всем телом. Я обернулась и оказалась с ним лицом к лицу. – Чтобы ты знала, что я не забыл о данном тебе обещании.

Это сон, Лена. Это всего лишь сон. Достаточно тебе захотеть – и ты проснешься.

– Мне ничего от тебя не нужно.

– Даже Ленор? Живая и невредимая?

Я задохнулась от нахлынувших на меня чувств. Перед глазами словно пронеслась вся наша история, от злости и неприятия до ненависти, отторжения и, наконец, подобия дружбы, которого у нас так и не случилось, потому что Ленор умерла.

Потому что я ее убила.

– Это невозможно, – пробормотала я. – Это сон. Ее выжгла тьма, когда я спасала Люциана…

– Когда ты спасала Люциана, – он усмехнулся, словно выплюнув его имя сквозь зубы, – ты ушла за грань. Ты не знаешь законов мира Загранья так, как знаю их я. Я какое‑то время был его частью тоже. Оно с детства у меня в крови.

Какое‑то время?

Я сглотнула.

– Тебя не существует, Валентайн. Ты умер. Ленор тоже.

Как бы мне ни хотелось верить в обратное, Ленор больше нет. Ее не вернуть. А даже если представить, что ее можно вернуть, по крупицам вытянуть потерянную, растворенную во Тьме личность, ее остатки… Тамея, я даже знать не хочу, что оттуда вернется.

– Неужели, Лена? – Валентайн вдруг хищно улыбнулся. – Предпочтешь знать, что ты убила ее своими руками? Жить с этим? Лена, которую я знал, не была настолько жестокой.

– Лены, которую ты знал, больше нет! – Я все‑таки сорвалась на крик. – Ты убил ее! Своей жестокостью! Своей ложью! Тем, что отрекся ото всего, что нас с тобой связывало!

Не знала, что во сне может трясти, но меня натурально трясло, как будто зло этого (а может быть, и не этого) мира нашло меня во сне. Нашло способ проникнуть в мою кровь даже в немагических землях, впитаться в нее, снова отравлять меня изнутри.

– Я скучал по этому, – хрипло произнес Валентайн, касаясь пальцами моей щеки. – По возможности читать твои мысли, по возможности чувствовать тебя. Касаться тебя.

– Ты не можешь меня коснуться! – Мои руки врезались в пустоту, отталкивая ее вместо него. – Никогда больше не сможешь!

Я оглянулась, чтобы понять, куда он делся, но Валентайн уже стоял возле Ленор. Его как будто не касался окружающий ее кокон, его тело словно не могло нарушить его целостность. А может быть, дело было в том, что все происходит во сне. Я увидела, как он убрал прядь волос с неподвижно лежащей девушки.

– Она – точная копия тебя. Точная копия себя, – усмехнулся он. – Долгое время твоего отсутствия это была единственная отрада. Воссоздать ее тело с нуля, воссоздавать его по памяти, используя только твою кровь и мою память.

Тамея, если бы это было реально, это было бы жутко. Но проблема заключалась в том, что жутко было даже сейчас. До дрожи в руках и в коленях. Я попыталась проснуться и поняла, что не могу.

– Я помню каждый изгиб твоего тела, Лена, – он вел пальцами по плечу Ленор, а смотрел на меня. – Каждую ямочку, каждую родинку, не осталось ни единого места, где бы я тебя не касался. Где бы я тебя не отметил. Ты можешь быть с Драгоном. Можешь быть с кем угодно, но я все равно всегда буду в тебе. В каждой клеточке твоего тела. Я – твоя судьба, Лена, и этого уже ничто не изменит.

– Ты просто плод моего воображения, – пробормотала я. – Просто плод…

– Подойди сюда, – он протянул мне руку. – Ты почувствуешь ее. Во сне ведь не страшно, правда? Если я плод твоего воображения, если я всего лишь сон, почему ты сейчас так далеко от меня?

– Потому что я знать тебя не хочу даже во сне!

– Хорошая попытка.

Я сглотнула и попятилась.

Казалось бы, мне было не привыкать ко всякой жути, но сейчас мне стало страшно, как никогда. Этот кошмарный, извращенный сон не заканчивался, а я не представляла, как из него выбраться. Попытка ущипнуть себя за руку ничем не закончилась, а точнее, закончилась ничем.

– Знаешь, Лена, я ведь просто хочу тебе показать, на что я ради тебя готов. Ленор осталось спать совсем недолго, – Валентайн оперся ладонями об алтарный камень. – Она придет в себя, и ей нужен будет тот, кто поможет ей вернуться в наш мир, ей нужна будешь ты.

– Хорошая попытка, – отзеркалила я его фразу.

Глубоко вздохнула.

– Уходи, Валентайн. Проваливай. Не смей больше появляться в моих снах!

Глупо разговаривать с персонажем сна во сне, но как еще закончить этот сон? Просто позволить ему развиваться.

– Ты раньше не любила пафос, Лена.

– Я его и сейчас не люблю.

– Но ты все еще любишь меня.

– Между нами не было любви, только черная страсть.

– Этого тоже вполне достаточно.

– Достаточно для чего?

Я задохнулась, когда в меня хлынули его чувства, его желание, его возбуждение. Задохнулась, когда кровь во мне превратилась в жидкую тьму, она словно поглощала меня снова, несмотря на то, через что я прошла. Несмотря на то, чего я добилась. Несмотря на все мои попытки справиться, я снова превращалась в то, что ненавидела больше всего на свете. В воплощение Тьмы. В Елену.

– Люциан! – Крик сорвался с моих губ помимо моей воли.

Вспышка перед глазами была столь же яркой, как если бы в пещеру упало солнце. Я увидела Люциана, почувствовала тепло его рук. Яростное рычание Валентайна слилось с диким головокружительным чувством падения в какую‑то трубу, как будто меня спихнули в аквапарке с горы, только без воды.

Я открыла глаза, тяжело дыша, вся в холодном поту. Но Люциана рядом со мной не было.

Люциан Драгон

– Люциан! Люциан! Люциан! – крики Лены были столь же отчетливыми, как и головная боль, сдавившая виски. Люциан открыл глаза и обнаружил себя лежащим на полу рядом с кроватью. Под которую когда‑то (когда они только здесь обосновались) было страшно заглядывать, но сейчас там было вполне себе чисто.

– Слава Тамее! – выдохнула Лена и прижалась лбом к его лбу.

Это получилось так открыто и беззащитно – причем с ее стороны, что он на мгновение опешил. А потом заключил ее лицо в ладони и посмотрел ей в глаза:

– Что случилось?

– Ты кувыркнулся с кровати, по всей видимости, – она накрыла ладони Люциана своими, сердито глядя на него.

– Ты выглядела так, как будто я по меньшей мере упал с крыши.

– Ерунда!

– Да ну? – спросил он насмешливо.

– Ну тебя!

Она вскочила быстро‑быстро, перепрыгнула через него и забралась на кровать. Люциан сел рядом, положив руку поверх покрывала и глядя на нее. На сердитую Лену – которая сердилась из‑за того, что из‑за него волновалась или волновалась из‑за того, что сердилась, он не был уверен, смотреть было удивительно тепло. И все‑таки…

– Что случилось, Лена?

Он точно знал, что она не из тех, кто поднимает панику из‑за ерунды, но когда Люциан только‑только открыл глаза, она выглядела взволнованной. Напуганной, если не сказать больше. И она точно кричала его имя, вряд ли Лена стала бы вести себя так, если бы он просто упал с кровати.

Она нахмурилась, махнула рукой.

– Ничего.

– Твое ничего выглядело так, как будто случилось что‑то очень серьезное. Снова кошмары?

– Да, – она кивнула. – Снова.

– Что тебе снилось?

Лена покачала головой:

– Я не хочу об этом говорить.

Он поднялся, но только чтобы опуститься на край кровати рядом с ней, повторить пальцами изгиб ее плеча.

– Но если захочешь, я всегда рядом.

Она вздохнула.

– Люциан, хватит нежнятины. Давай завтрак сделаем, что ли.

Он достаточно ее изучил: достаточно для того, чтобы понять, что Лена становится колючей, когда стесняется собственных чувств, сильно волнуется или защищается. Вопрос в том, что из этого происходит теперь. Люциану очень хотелось бы верить, что дело в ее чувствах. В том, что она действительно волновалась из‑за него. Но лишний раз акцентировать на этом внимание точно не стоило, по крайней мере, не сейчас.

– Пойду займусь печкой, – сказал он.

– Да, хорошая тема. Пойди займись.

Он быстро оделся (как бы ни было велико искушение щеголять в чем мать родила в такую жару), это было чревато. Хотя бы тем, что сейчас вместо завтрака им грозило устроить новый марафон, который они начали вчера на крыльце. Он сбился со счета, сколько раз и где вчера ее брал, это было похоже на какое‑то помешательство. Стараясь выкинуть из головы картины, заставляющие кровь приливать отнюдь не к той самой голове, которая думает, Люциан спустился вниз. Открыл заслонку печи, чтобы разжечь огонь, и виски пронзила яркая боль. Такая, от которой перед глазами словно полыхнула вся светлая магия всех драконов вместе взятых или взорвалось Солнце.

Он вцепился в деревянную столешницу, рискуя засадить в пальцы и в ладонь с десяток заноз – сколько он их не стачивал, дерево ощетинивалось ими снова и снова. Перед глазами замелькали странные картинки, которых Люциан не помнил, но которые должен был помнить, потому что был их непосредственным участником.

Сначала в темноте прозвучал крик Лены, а потом он оказался в странном месте, наполненном тьмой. Люциан увидел ее, она была напугана, и сделал первое, что пришло ему в голову – обнял за плечи, а потом толкнул к себе за спину. Потому что следующим он увидел Альгора. Или Ниихтарна, драх их всех там разберет, кто в кого вошел и из кого не вышел.

Лена за его спиной исчезла, он помнил это абсолютно точно, а вот Альгор остался. Помимо него, осталась еще… Лена, только теперь она лежала на алтаре рядом с темным, и опутывающая ее магия словно вливала в нее темную суть.

Он бросился к ней, но не добежал, его вышвырнуло из сна, и последним, что он услышал, был голос Альгора:

– Занимательно.

Моргнув, Люциан уставился на собственные ноги, разогнулся. Виски продолжали пульсировать болью, как будто в них раз за разом проворачивали металлические штыри, но, по крайней мере, эта боль не была настолько ослепляющей, обездвиживающей, лишающей даже возможности нормально дышать.

– Что за… – Он нахмурился, плотно сжал губы.

Что это вообще только что было⁈

– Тебе помочь? – спустившаяся вниз Лена сегодня надела платье. Даже в таком легком платье простого кроя она умудрялась выглядеть роскошно. Он с удовольствием любовался бы ей, или прижал бы к стене и целовал до умопомрачения, но…

– Да. Помочь. Ты звала меня во сне? В своем кошмаре? – Он шагнул к ней. – Там была пещера, Альгор, а еще алтарь, и на нем лежала ты.

– Что… – Лена побледнела. – Откуда ты знаешь?

– Я там был, – Люциан потер пульсирующие виски. – Я был в твоем сне.

Глава 13

Женевьев Анадоррская

Новость, которой ее оглушил целитель, была не просто неожиданной, она была пугающей. В сложившихся обстоятельствах Женевьев просто не представляла, что делать. Поэтому первым, что пришло ей в голову, было:

– Это нужно остановить.

– Что остановить? – переспросил целитель.

– Мою беременность.

Она увидела, как Ярд изменился в лице, но ей сейчас было не до него. Потому что нахлынувшая в тот момент паника оказалась сильнее чувств. Здесь смешалось все: и понимание того, что Даррания находится на грани войны, и тот факт, что этот ребенок может оказаться наследником, которого все захотят уничтожить, да, он полукровка, но это не отменяет того, что Ферган захочет от него избавиться. И целитель, который знает, что она меняет свою внешность – словом, в этой магической схеме сошлось столько переменных, что ее рациональный ум, привыкший сразу просчитывать варианты, просто выбил почву из‑под ног.

Женевьев оказалась не просто в панике, она оказалась в ужасе.

– Я бы не советовал вам торопиться…

– Нам нужно все обсудить, – перебил тогда целителя Ярд и буквально вытолкал его за дверь.

– Ты что делаешь⁈ – севшим от ужаса голосом пробормотала она. – Он же знает, что я меняю свою внешность…

По комнате скользнул порог мощного Cubrire Silencial.

– И он, конечно, все сразу понял, – язвительно произнес Ярд. – Скорее всего, он подумал, что у тебя кривой нос, косоглазие или бородавка на носу. Или по всему телу.

– Что? – ошарашенно переспросила Женевьев.

– То! Я не позволю тебе избавиться от нашего ребенка!

– Это не тебе решать!

– Это решать нам. Я в этом тоже участвовал.

– Тамея. Тамея, Тамея, Тамея, – пробормотала она, обхватив себя руками. – Это какой‑то кошмар.

– Это благословение небес, Женевьев, – Ярд раздул ноздри. – Да что с тобой? Это наш с тобой ребенок!

– Если он родится, он никогда не будет в безопасности!

– Будет. Если мы свергнем Фергана.

– Что⁈ – Женевьев не смогла сдержать эмоции, поэтому получилось громко.

Ярд нахмурился и выругался.

– Я думал, ты уже догадалась.

– Я догадывалась, что вы что‑то планируете, но… но… не такое!

– А что мы должны были планировать? – резко спросил Ярд. – Пока он остается у власти, никто не будет в безопасности. Он прикрывается тем, что защищает страну от Адергайна, на деле же не делает ровным счетом ничего для того, чтобы Даррания, дарранийцы чувствовали себя в безопасности. Как раз наоборот. Ты слышала об арестах? Алина и Мария Драконовы только одни из многих, о скольких мы еще не знаем? Он убирает всех, кто что‑то не так говорит. Кто что‑то не так делает. Кто кажется ему опасным или на самом деле представляет опасность. Он…

Ярд осекся.

– Он убил твоих родных, Женевьев, и он ищет способ добраться до Берроуза. Клянусь, если он его не найдет, это будет какой‑то «несчастный случай», или его за что‑нибудь арестуют, и он «случайно умрет» в тюрьме. Ты хочешь, чтобы мы просто смотрели на это все? Чтобы просто принимали это как должное?

Она закрыла лицо руками.

– Тем более, – сказала она, когда нашла в себе силы вернуться к разговору, – тем более, если что‑то случится, я не смогу вам помочь из‑за беременности… Я должна быть в строю, должна быть на равных со всеми.

– Да никому ты ничего не должна! – зарычал Ярд. – Прими уже наконец тот факт, что в жизни бывают периоды, когда можно расслабиться. Когда можно довериться друзьям, мне! Ты хоть немного мне доверяешь, Женевьев⁈

– Сейчас точно не такой период, – она холодно посмотрела на него. – А по поводу ребенка – решать мне, и только мне, Ярд. Потому что я женщина. И мне его носить.

Ярд метнул в нее яростный взгляд:

– Если решишь от него избавиться…

– Тогда что?

Их взгляды схлестнулись. Женевьев знала, как смотреть, чтобы заставить противника почувствовать слабость, но Ярд держал ее взгляд долго. Достаточно долго для того, чтобы дать ей почувствовать свою силу.

– Тогда между нами все будет кончено, – сказал он и ушел.

И она осталась одна. Впервые в жизни она осталась одна настолько, насколько не чувствовала себя одинокой уже давно. Амира была занята: у нее начинался роман с Амиром, и она полностью погрузилась в это чувство, с Соней они были в ссоре, или, если бы она выражалась языком будущей тэрн‑архи, в дипломатическом недопонимании, поэтому единственные, с кем Женевьев имела возможность поговорить, были ученики. И тех в последние пару недель стало меньше, а потом и вовсе не стало: подготовка к экзаменам закончилась, начались сами экзамены, поэтому до нового учебного года воцарилась звенящая пустота.

Как ни странно, первой, кто к ней пришла, оказалась Соня. Когда Женевьев открыла дверь и увидела ее, она опешила.

– Я случайно пересеклась с Ярдом, – сказала она.

– Случайно?

– Ну или не очень, – Соня махнула рукой. – Но речь сейчас не об этом, я просто узнала о том, что вы уже приличное время в ссоре, и почему. Можно войти? Я хочу рассказать кое‑что о Миранде.

Соня

Соня узнала о ситуации с Ярдом случайно. Просто Сезар продолжал оберегать ее от всего, ничего ей не говорил – в смысле, говорить‑то он говорил, что дела продвигаются, что если появится что‑то важное. По большому счету, Соня знала только то, что в Хэвенсграде много военных, готовых выступить против Фергана по первому приказу. Пока что это было все, и Сезар говорил, что подробности не имеют значения. Еще он говорил, что их поддержат многие аристократы, но имен не называл. Равно как и не говорил о времени, кроме как: скоро. Скоро – потому что чем дольше с этим затягиваешь, тем больше вероятность, что информация просочится куда не надо, и все превратится в бойню.

Они планировали выступить четко, слаженно, в один день, захватить Хэвенсград и провинции, заставить Фергана отречься в силу собственной несостоятельности. В силу того, что ситуация с Мертвыми землями продолжала назревать, как гнойник, который, разорвавшись, накроет весь мир. Кроме того, Ферган собственноручно (буквально, подписав указ и объявив их с Люцианом заговорщиками) лишил себя наследников, чем значительно ослабил свои позиции.

– Хотя куда уж еще слабее, – говорил Сезар.

По играющим желвакам, по его сдвинутым бровям становилось понятно, насколько он злится на отца. Что он так его и не простил, потому что до последнего считал, что семья для Фергана хоть что‑то значит.

Страшнее разочарования в родных наверное, только разочарование в себе, и Соня подозревала, что это тоже имело место быть. Потому что Сезар всегда следовал отцовским приказам, всегда и во всем его поддерживал, но от такого рода предательств не застрахован никто. К сожалению, ты видишь их, когда становится слишком поздно.

– У вас все получится, – Соня обнимала его, целуя в колючий подбородок, – у нас все получится.

Примерно такими были их разговоры, и она старалась замечать все, чтобы Сезар «случайно», оберегая ее, не скрыл что‑нибудь опасное. Опасное для него. Соня не хотела оставаться в стороне, поэтому и побежала сегодня в его квартиру. Они теперь жили вместе, но Сезар оставил ее как раз для связанных с предстоящим мятежом встреч и обсуждений. Он сказал, что ему нужно забрать оттуда какие‑то вещи, она поверила, а потом увидела в окно Ярда.

И метнулась разъяренной фурией по лестнице, чтобы высказать ему все, что о нем думает, но оказалось, сегодня они встречались не по поводу мятежа. Ярд пришел спросить совета про Женевьев, потому что Сезар знал ее гораздо дольше, и, когда Соня поняла в чем дело, она сказала сразу, что Сезар здесь не поможет.

Поэтому она решила встретиться с Женевьев лично. Потому что сама проходила через это. Или через подобное – к счастью для Женевьев, у них с Ярдом все было по любви, но, как бы там ни было, Соня могла понять и ее. В сложившейся ситуации ребенок казался не просто обузой, приводить его в этот мир тогда, когда он шатается на краешке конфликта, способного все вокруг превратить в пламя и тлен, наверняка страшно. Но… Соня знала и обратную сторону, именно поэтому она сейчас стояла в дверях Женевьев, дожидаясь приглашения войти.

Судя по выражению ее лица, в ней боролись Женевьев Анадоррская и драконесса, желающая послать всех и вся, а особенно ее, Соню. Победила, как всегда, первая.

– Проходи, – сдержанно отозвалась она и отступила в сторону. – Но я бы советовала передать Ярду…

– Ярд здесь ни при чем. Он пришел за советом к Сезару, по поводу тебя. Представляешь, как он тебя любит, если он пошел к твоему бывшему?

Женевьев нахмурилась, мгновенно отгораживаясь маской той самой Анадоррской, которую Соня очень хорошо знала. Она видела ее и раньше, с самого первого дня в этом мире, но тогда она даже не представляла, какая на самом деле под ней скрывается глубина. Глубина силы, глубина чувств, глубина женственности и ранимости. Возможно, Женевьев сама до конца этого не знала.

– Я не хочу говорить о своей личной жизни ни с кем, – отрезала она.

– Хорошо, – Соня подняла руки. – Угостишь ранхом? Пока я извиняюсь, и мы говорим обо мне?

Женевьев кивнула в сторону стола, и Соня опустилась на совершенно неказистый, но крепкий стул. Пока она заваривала ранх, Соня молчала. Только когда Женевьев обернулась, чтобы поставить на стол чашки и нехитрое угощение, она произнесла:

– Я должна была сделать это раньше. Прости, что я тогда сказала такое. Я не имела права бросать тебе в лицо такие слова, и я… я очень многое делаю на эмоциях. Так я разрушила свои отношения с Леной, поставила ее под угрозу, возможно, вообще привела к тому, что она оказалась в Мертвых землях, – она говорила и говорила, слова лились сплошным потоком, – и чаще всего, когда я вспоминаю о ней, и ко мне приходят эти мысли, я просто запихиваю их поглубже, пока они окончательно не свели меня с ума. Когда я узнала о Марии и Алине, меня накрыло. Потому что я уже потеряла семью. Я потеряла отца, в том, другом мире, когда он ушел, потеряла мать, а потом я потеряла Лену, и здесь снова все повторяется. С Драконовыми. Я не хотела срываться на тебе, Женевьев, но сорвалась, и мне ужасно, невыносимо плохо от этого. Потому что ты теперь тоже моя семья, и мысль о том, что я могу потерять тебя, меня убивает.

Женевьев изумленно посмотрела на нее, а Соня пожала плечами.

– Это, пожалуй, главное, что я хотела сказать. – Она посмотрела ей в глаза. – Прости меня, пожалуйста.

Анадоррская вздохнула, и ее чувства выдала только излишне громко звякнувшая о блюдце чашка.

– Мне тоже тебя не хватало, – сказала она, опускаясь на краешек стула, как будто планируя в любой момент вскочить и бежать делать что‑то еще. – Но с того дня, как я узнала о своей беременности, я просто не могу… не могу думать о чем‑то еще, кроме как о том, что этому ребенку не время и не место. Я подвергаю его опасности уже самим фактом своего существования…

– Но ты единственная, кто может дать ему жизнь, – с губ Сони сорвался рваный смешок. – Когда я забеременела Мирандой… у нас с Сезаром все было не просто сложно, а невероятно никак. Мне было больно даже находиться рядом с ним, не говоря уже о чем‑то большем, но в определенный момент я поняла, что ребенок тут ни при чем. Он зависит от меня, его жизнь зависит от меня. Ее. Тогда я еще об этом не знала… Мира получилась такой чудесной, и сейчас я просто не представляю себе жизни без нее. Хотя было сложно. И тогда, и сейчас, я ни разу не пожалела о том, что ее родила. Иногда мне кажется, что она дает мне силы и желание жить. Когда становится плохо и тоскливо, настолько, что дышать получается через раз, я просто смотрю на нее – и меня отпускает.

– У всего этого определенно есть подводные камни, – пробормотала Женевьев, не глядя на нее.

– Конечно, есть, – рассмеялась Соня, – бессонные ночи, пеленки, которые надо стирать или очищать с помощью магии. Вы тут памперсы, между прочим, не изобрели, как и стиральную машину.

– Памперсы? – уточнила Женевьев.

– Да, это очень полезная вещь в хозяйстве. Для молодых мам, но что уж теперь, – она махнула рукой. – Еще когда у нее болит живот, она плачет так, что сердце разрывается, а у Сезара нет исцеляющей магии светлых…

– Вы всегда можете позвать меня! – возмутилась Анадоррская.

– Так до тебя надо идти, благодаря нашей конспирации мы живем в разных домах в разных частях города. Ну и к тому же, это не всегда бывает днем, иногда она начинает реветь ночью, а соседи кидают ботинки в стены, а потом выговаривают мне за то, что я их разбудила. Кто же им виноват, что у них стены картонные.

Женевьев впервые за все время их разговора улыбнулась.

– Правда, теперь уже не выговаривают. С тех пор, как я начала жить с Сезаром, они просто косо смотрят, но… ни разу еще не слышала, чтобы при нем кто‑то что‑то сказал.

Сезар обладал очень тяжелым взглядом. У него были минимальные изменения во внешности – по сравнению с той же Женевьев, но увидеть в нем принца Сезара Драгона – это нужно было очень сильно постараться. Он создал себе образ хмурого нелюдимого затворника, и мало кто вообще понимал, что тяжесть его взгляда – не от его характера, а от темной магии. Люди избегали находиться рядом с ним, чем он вполне успешно пользовался. Они прятали глаза, сбегали, растворялись из вида, стоило ему мрачно на них посмотреть.

– И, если честно, он и до этого мне помогал, – Соня пожала плечами, – но я… я никогда раньше не представляла, каково это – когда твой мужчина заботится о тебе каждый день. Не только о дочери, не помогает, когда ты просишь, а именно о тебе, и именно заботится. Мне всегда казалось, что я могу справиться со всем сама, и я могу. Дело не в этом. Дело в том, что когда любимый мужчина делает для тебя все, когда он постоянно рядом, когда вы засыпаете вместе, мне кажется, само это придает тебе сил.

Она вздохнула и отпила ранх, который уже успел остыть. Правда, совсем чуть‑чуть. Лето продолжало «жарить», и то, что зимой без артефактов остывало в считаные минуты, сейчас могло так стоять полчаса.

Женевьев сидела, задумавшись, и Соня решила ей не мешать. Она заново осматривала комнатку‑квартиру, которая первое время казалась ей тесной, несуразной и вообще непригодной для жилья. После дворцовых покоев и поместья Сезара привыкать к таким условиям ей было тяжело. Что уж говорить о Женевьев. Как она тут вообще с ума не сошла?

Впрочем, Соня вспомнила, что Женевьев уехала от родителей и жила в довольной простой квартире еще в Хэвенсграде. Жалела ли она о том, что не осталась с родителями? Месяцы, которые она могла провести с ними, когда они были живы. При мысли об этом сердце у Сони сжалось, и она еще сильнее захотела быть причастной к тому, что Ферган не будет больше править.

Потому что такие как он править не должны. Они должны сидеть в тюрьме, чтобы никому больше не навредить.

Стоило ей об этом подумать, как в дверь постучали.

Женевьев и Соня удивленно переглянулись, и Соня поднялась:

– Я открою.

Это оказалась Амира, в руках она держала газету и выглядела очень расстроенной, если не сказать злой.

– Я даже не сомневалась, что этот гад ползучий выкрутится, – процедила она.

– А ползучий гад – это…

– Ферган, разумеется, – она выдохнула и швырнула газету на пол. – Он решил жениться и заделать себе нового наследника.

– Э‑э‑э… – Соня слегка подвисла. – Это как? Он же дракон, простите!

– Помнишь ту девочку, на которой должен был жениться Люциан?

Соня не успела ничего ответить.

– Брильис, – сказала Женевьев, поднимаясь. – Ферган хотел устроить свадьбу Люциана с Брильис, но он выкинул номер с Леной‑Ленор, и все, разумеется, отменилось.

Только сейчас до Сони дошло, кого Амира имеет в виду.

– Так вот, он на ней женится, она обернется драконом, и, когда она отложит яйцо, целители сделают так, чтобы зародыш развивался в человекоформе, а не дракончиком.

– Меня сейчас стошнит, – сказала Соня. – Такое что, правда возможно?

– В истории были такие прецеденты. Два раза, в аристократических семьях. Правда никогда – в королевских. – Женевьев поморщилась.

– А Брильис? Как она на это согласилась? – Соня посмотрела на Амиру.

– Думаешь, ее кто‑то спрашивал вообще?

Соня подняла газету, развернула, прочитала – и поняла, что звереет. Окончательно.

– Давайте уже завалим его, наконец! – прорычала она.

Глава 14

Ленор Ларо

Последнее, что она помнила – это падение Люциана с крыши и его смерть. То, как она просила Лену спасти его, потом пришла темнота. В этой темноте осталось много всего, что, Ленор была уверена, она вспоминать не хочет и не захочет никогда. Но что происходит сейчас? Почему она дышит? Почему кожа снова ощущается болезненно‑чувствительной, как при сильном жаре или после магического удара?

Она попробовала пошевелиться, но руки и ноги не слушались. Единственное, что она сейчас понимала – это то, что в груди бьется сердце. Как? Как это возможно? Ведь если она снова чувствует биение сердца, снова чувствует себя, это значит, что Лена… умерла? Или снова заключена в глубины ее сознания?

«Лена, – мысленно позвала Ленор, – Лена!»

Та не откликнулась, и ей стало по‑настоящему страшно. За время, что они делили тело на двоих, в ее жизни произошло много всего. Точнее, это была уже и не ее жизнь вовсе, а точнее, не только ее. Но Лена стала ей гораздо ближе, чем кто‑либо за все время ее существования. Поэтому сейчас при мысли о том, что ее больше нет, внутри все болезненно сжалось.

– Лена! – с губ сорвался сипящий выдох. – Лена! Да ответь же ты, драхи тебя раздери!

По щекам побежали слезы: Ленор чувствовала себя поломанной куклой без кукловода. Она не понимала, что происходит, не понимала, где находится, еще и тело напоминало кулек с внутренностями, не желающий ей подчиняться. Над головой плавали каменные своды, но не такие, как в замках – более острые, опасные, изломанные. Освещались они только жилами, тянущимися к ее телу. Черными, пульсирующими, страшными.

Когда Ленор осознала, что сквозь них в нее вливается темная магия, она заорала во весь голос. Впрочем, голоса тоже было не особо много, это больше напоминало вой или стон, приглушенный не приспособленной к работе гортанью. Сорвавшись с ее губ, он заметался, рикошетя от камней и теряясь где‑то вдали.

– Тамея… – пробормотала Ленор. – Тамея, Тамея, Тамея…

– Тамея тебе здесь не поможет, – донесся знакомый голос. – На нее можешь не рассчитывать.

Ленор не заорала повторно только потому, что в ней кончился воздух: страх перекрыл кислород, а вместе с ним и способность издавать какие‑либо звуки. Пока она справлялась с накатившим на нее ужасом, Валентайн Альгор приблизился и остановился рядом. Его ладони легли на ее тело, и Ленор передернуло.

От ужаса, от отвращения, от… дикого, пронзившего все тело желания. Это напоминало какой‑то кошмар, потому что даже в страшном сне она не могла представить его рядом с собой. Не после того, как он убил Люциана. Как ни странно, именно эта мысль придала сил, стирая страх из каждой клеточки тела. Эта, а еще мысль о том, какой была Лена. Что она никогда и ничего не боялась, даже его.

– Не смей меня трогать! – прошипела она, чувствуя, как неведомая сила внутри растекается по телу. Ленор даже смогла пошевелить пальцами, и не просто пошевелить, но сжать их в кулак. Сначала одна рука, затем другая.

Она попыталась сесть, рывком, но наткнулась на выставленную вперед ладонь Альгора и опрокинулась обратно на камень. Если бы он не придержал ее за плечи, Ленор приложилась бы головой о камень. Теперь она была уверена в том, что это камень. Огромный, алтарный… алтарь.

– Не дергайся, – безэмоционально произнес он. – Ты еще не готова и можешь себе навредить.

– Тебе что за дело⁈ – процедила она сквозь зубы. – Только не говори, что ты за меня переживаешь.

– Не скажу, на тебя мне плевать. По большому счету, если бы не ты, этого всего не было бы. Если бы ты не называла себя Леной, не лезла в мою постель и не трахалась со мной.

Ленор дернулась, когда его ладонь скользнула над ее грудью, но Альгор не тронул ее. Просто сканировал.

– То есть ты не узнал во мне Лену, облажался, а виновата я? – фыркнула она. – Круто! Отличный подход, молодец. А вообще, Валентайн, иди на хуй!

Словечко из мира Лены как нельзя более точно описывало то, что Ленор хотела ему сказать. Его глаза сверкнули, темнея до черноты, но, если она что‑то и поняла – так это то, что Валентайну Альгору она нужна. Очень нужна. Вопрос в том, зачем? Но это зачем не имело первостепенного значения, по крайней мере, пока. Потому что важнее всего было то, что он не мог ее убить. Не мог причинить ей вред. Все остальное не имело смысла. Хотя, кое‑что все таки имело.

– Что с Леной? – спросила она, сглотнув ком в горле. – Что ты с ней сделал?

Он посмотрел на нее в упор.

– С твоей Леной все отлично. Трахается с твоим Люцианом.

Лена жива. Люциан жив.

Это все, что ей надо было знать. Она буквально ощутила, как вместе с этим знанием в тело вливаются новые силы. Гораздо более мощные, чем те, что несколько минут назад породила ярость. Раньше Ленор ревновала бы, злилась, ненавидела ее за то, что Лена так легко получила все то, о чем она мечтала годами, но сейчас поняла, что злости нет. Ревности нет. Осталось только спокойствие и благодарность за то, что те, кого она любила – живы.

Которые в мгновение разбились о его слова:

– Но это ненадолго. Очень скоро я их найду, и ты мне в этом поможешь.

Лена

Драх его знает, как, но мы с Люцианом видели один и тот же сон. Конечно, после всего случившегося глупо было бы заморачиваться из‑за какого‑то сна, вот только я достаточно пробыла в этом мире, чтобы понимать, что это не просто «какой‑то» сон. Мое видение у алтаря Горрахона привело к тому, чего я всеми силами старалась избежать, но, как бы я ни пыталась этого избежать, оно все равно случилось. Теперь, после того что Люциан мне рассказал, я днями и ночами думала о том, что увидела во сне. Во снах.

Может ли Валентайн быть жив?

Значит ли это то, что в небесах над Хэвенсградом будет полыхать Академия?

И то, что… Ленор жива?

И, Тамея, если она и правда жива, что мне с этим делать?

Меня даже колотить начинало при мысли о том, что она может оказаться одна, в Мертвых землях. Как я когда‑то. У меня все валилось из рук, а наши сборы в сторону каани в моих мыслях все больше напоминали какой‑то крестовый поход, из которого никто не вернется. По крайней мере, мне так казалось.

Мне нужно было добыть браслеты из металла из гор Нивелира, но сейчас я не была уверена, что меня, точнее, тьму во мне и Елену сдержат какие‑то побрякушки, сколько бы сильными они ни были.

В Даррании я была защищена светлой магией, здесь не было никакой, поэтому ото всех переживаний я бодро… простыла. Не знаю, как это случилось – когда я сидела на берегу реки, а меня щедро обдувало ветром. Или когда пошла гулять одна и попала под сильнейший дождь. Как бы там ни было, свалившись с температурой, кашлем и ознобом, я оказалась совершенно недееспособна, не говоря уже о том, чтобы куда‑то выдвигаться.

Люциан по этому поводу тоже здорово психанул. Я видела: он не привык, что в этом мире существует какая‑то болезнь, которую он не может исцелить. Ну, по крайней мере, сопли, кашель и жар, а здесь (и опять, и снова) не было магии, поэтому все его умения были бесполезны.

Он заваривал мне травяной чай, то есть травяной ранх, умудрился сделать какую‑то крепкую настойку на ягодах – из заготовок, которые нам дали каани, менял мне компрессы и вообще носился со мной так, как будто я была готовой разлететься на куски вазой.

– Люциан, я не умираю, – сказала я, когда он в очередной раз принес мне ранх с первого этажа. – И я правда смогу спуститься вниз и взять его сама…

– Лежи, – он упер ладонь мне в плечо. – Чем больше ты отдыхаешь, тем быстрее поправишься.

Я вздохнула.

– Серьезно. Я чувствую себя совершенно недееспособной…

– Ты просто привыкла все время что‑то делать. За кого‑то волноваться. Сейчас тебе нужно просто отдохнуть.

Люциан поправил подушки и дал мне в руки чашку, один дымок из которой заставил мой нос задышать.

– Ты опять капнул туда этой чудо‑настойки?

– Ты с нее отлично спишь, а сон восстанавливает. Если бы я мог это исправить другим способом, я бы это сделал.

– Я не могу перестать думать про Ленор…

– Но драх побери, тебе надо перестать про нее думать! – рыкнул он так, что я чуть не выплеснула ранх на себя. – Про нее, про всех остальных, ты постоянно себя изводишь из‑за того, чего ты не совершала и что не можешь исправить здесь и сейчас, в моменте.

– Ленор убила я, – я опустила глаза в чашку. Там плавало мое отражение, которое сейчас еле заметно колыхалось туда‑сюда.

Скрипнула кровать, и Люциан коснулся моей щеки.

– Если уж быть точным, причина ее смерти – я.

– Но именно я выжгла ее из своего сознания.

– И как бы вы жили? Вдвоем в одном теле?

– Это не отменяет того, что…

– Лена, перестань думать о прошлом, – он погладил меня по щеке, заставляя поднять голову и посмотреть на него. – Пожалуйста. Если бы я думал о прошлом, в котором я тоже много чего натворил, у меня бы не осталось времени на настоящее. В котором мы с тобой вместе и можем любить друг друга.

Его «любить друг друга» прозвучало так сокровенно, что только полная идиотка могла бы подумать о физической близости. Я идиоткой не была, но еще я не была готова к любви. Вообще к чему‑то серьезному. Говорить сейчас еще и об этом у меня не хватило сил, поэтому я предпочла промолчать.

Тем более что меня уже начинало клонить в сон, я чувствовала это еще когда сделала пару глотков. А уж когда допила всю чашку.

– Я буду рядом, пока ты спишь.

– Если ты будешь рядом, тебе нечего будет есть на ужин, – пробормотала я, сползая вниз и сбрасывая покрывало – мне снова стало жарко.

– Перебьюсь.

– И мне нечего будет есть на ужин.

– Ты хочешь есть?

– Кажется… да.

На самом деле я не хотела есть уже пару дней, но мне надо было выгнать Люциана, чтобы он нашел, что поесть для себя. Запасы подошли к концу, я прекрасно знала, сколько и чего у нас есть, потому что когда мы говорили о визите к каани и составляли список, я все проверила.

– Хорошо, тогда я… – донеслось до меня, но я уже не услышала.

Меня поглотил сон, который в последнее время был без сновидений. Но в этот раз все опять оказалось иначе, если честно, я даже не сразу поняла, что сплю. Просто я сидела на крылечке дома, чувствуя такую легкую слабость, от которой кружится голова, и понимая, что мне надо вернуться в постель. Чтобы не простыть еще сильнее: только что прошел дождь, было сыро и прохладно. Я уже собиралась встать и уйти, когда…

– Поразительно. Как я сразу не догадался.

Я вскочила, увидев идущего ко мне Валентайна.

– Мне надо было понять, где ты прячешься.

О Господи. Мне даже имя Тамеи не пришло в голову в этот момент, только спустя несколько секунд.

– Скоро встретимся, Лена, – он улыбнулся. – Не во сне, а а наяву.

И меня резко выкинуло в реальность. В реальность, в которой я лежала на кровати, тяжело дыша, понимая, что это совершенно точно не было сном.

Глава 15

Люциан Драгон

Видеть, что Лене плохо, и не иметь возможности ей помочь, было сродни пытке. Тем более что он отлично помнил, как легко можно снять симптомы сильной простуды или хотя бы облегчить их с помощью магии. Никогда еще пребывание здесь, в этом месте, словно издевающимся над законами мира, его настолько сильно не раздражало. Если не сказать злило, потому что вся эта вспомогательная история, читай травы, компрессы и прочее казались ему бесполезными.

Лена, правда, над ним смеялась:

– Мы на Земле именно так и лечимся, – говорила она.

– И что, помогает?

– Представь себе. Иначе как бы я дожила до своих лет и попала в Дарранию? Правда, у нас это называется таблетки. Но есть еще всякие сиропы, это почти как зелья, только без магии. Хотела бы я показать тебе наш мир.

Тот факт, что ее накрывало ностальгией, а еще – когда она становилась такой беззащитной, даже без привычного своего щита сарказма, говорили о том, что ей действительно плохо.

– Без привязки к таблеткам, конечно, – сказала она. – Просто… чтобы ты его посмотрел.

Люциан вспоминал об этом, возвращаясь с охоты. Он пошел на нее только потому что Лена просила приготовить ужин, сказала, что она хочет есть. Иначе бы он ни за что ее не оставил. Охоты не получилось, получилась рыбалка, и та какая‑то куцая, потому что он постоянно думал о ней, как она там, и рыба умудрялась ускользать. Рассеянное внимание еще никого до добра не доводило, но того, что он наловил, на ужин должно было хватить.

Вернувшись, он первым делом поднялся к ней и, удостоверившись, что Лена спит, принялся разделывать рыбу. Это занимало гораздо больше времени, чем готовка. Лена любила рыбу, приготовленную на костре, поэтому Люциан сделал все, как любила она. Разложил по тарелкам, поднялся и осторожно заглянул в комнату.

Как раз в это время Лена открыла глаза.

– Привет, – сказала она и улыбнулась.

Каждый раз он заново привыкал к тому, чтобы видеть ее вот такую уютно‑домашнюю. Кажется, он только сейчас начинал понимать, о чем говорил Этан, рассуждая о жизни со своей невестой. Это действительно не сравнится ни с чем.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил он.

– Хорошо. – Она мягко потянулась. – Кажется, температуры больше нет.

Она частенько смешно называла жар температурой, это тоже был привет из их мира.

– Я рад. Потому что ужин готов.

– Рыба? Рыба на костре? О‑о‑о…

Она взяла тарелку из его рук и подвинулась.

– Садись.

Люциан сел рядом с ней на постель и подтянул подушки повыше, чтобы было удобнее. Лена отщипнула кусочек рыбы и отправила в рот.

– Вкусно. Безумно вкусно.

Он посмотрел на нее и, не удержавшись, отвел прядь волос ей за ухо. Лена фыркнула:

– Своевременно. А то у меня была бы волосатая рыба.

– Я рад, что ты поправляешься.

– А ты, я вижу, неплохо меня изучил, – она отвела взгляд и указала в окошечко прямо напротив кровати, – если представить, что это телевизор, можно притвориться, что мы у кого‑то в гостях в деревне.

Люциан хмыкнул:

– Ты бы хотела? Вернуться?

– Не уверена. Не знаю. Наверное, нет. Не думаю, что мне есть место на Земле. Особенно теперь.

– Из‑за меня?

– Ой, Драгон, ты тоже выздоравливаешь вместе со мной? Все это время ты был таким заботливым, что я уже начинала думать о том, чтобы вписать тебя в завещание.

– Серьезно? И что ты мне оставила бы?

– Ну как что? Этот дом, прилегающие к нему земли… все твое. Бери и пользуйся.

Его губы невольно растянулись в улыбке.

– Я думал, это наше с тобой. Общее.

– Заблуждение многих мужчин, – наигранно‑надменно произнесла Лена, – полагать, что им что‑то принадлежит в браке…

Она осеклась, понимая, что только что сказала, и он тоже замер. Даже если она сказала это не всерьез, для него это все равно был большой шаг. Люциан даже не представлял, насколько. А для нее?..

– Ой, все, давай есть. А то у меня от температуры мозги расплавились, – фыркнула она. – Вот и несу… всякое. Надеюсь, ты это не принял всерьез?

– Нет. – Он пожал плечами. – Конечно нет.

– Вот и чудесно.

Дальше она правда очень активно ела. Если честно, Люциан думал, что Лена отправила его прогуляться чисто для того, чтобы он нашел еду для себя, но она съела все. По‑простому облизала пальцы, вытерла их о тряпочку, которая была под тарелкой и посмотрела на него.

– Ужин был шикарный. Спасибо.

– Не за что.

– Люциан… помнишь мы говорили о том, чтобы ты сходил за металлом, который поможет мне сдерживать магию?

– Без тебя. Помню. Еще я помню, что мы договорились, что пойдем вместе.

– Да, но я заболела. Мы и так потратили много времени, а теперь еще непонятно, сколько мне придется восстанавливаться. Ты мог бы сходить за ним, а я…

– То есть я правильно понял, что ты предлагаешь мне тебя бросить и уйти за какой‑то дрянью? Одну? После болезни.

– Люциан, это была простуда!

– Мы не знаем, что это было, у нас нет средств для диагностики, ни твоих из техногенного мира, ни моих из Даррании.

– Я прекрасно знаю, что это было.

– Я за тебя рад, но я без тебя никуда не пойду. Мы останемся здесь ровно столько, сколько тебе потребуется для восстановления, а потом пойдем. Вместе.

– Хорошо. Тогда идем вместе. Завтра утром.

– Ты серьезно? – Он скептически посмотрел на нее. – Ты еле держишься на ногах.

– А давай ты не будешь за меня решать! – Она поставила тарелку на пол и вскочила. – Вот, я отлично держусь на ногах. Видишь?

– Да что с тобой произошло, пока меня не было⁈

– То, что мне надоело лежать тут бревном и быть бесполезной.

– Ты не бесполезная, ты чувствуешь себя неважно! Лена, у тебя утром был жар.

– Спасибо, дорогой медбрат, я помню. Но я хочу решать сама, что делать.

– То есть ты хочешь решать и за себя, и за меня?

Она сжала кулаки.

– Как хочешь, Драгон. Завтра утром мы выдвигаемся, и ты или идешь со мной, или идешь один, или остаешься. Выбирай!

Люциан резко поднялся, чувствуя, как внутри просыпается дракон. Не тот, которого он не ощущал уже давно, а иносказательно. Потому что Лена обладала загадочным даром, помогающим ей вывести его из себя в считаные секунды.

– Я остаюсь, ты остаешься. Пока тебе не станет лучше. Это не обсуждается.

– Да ладно? И как ты меня остановишь? – Она сжала кулаки. – Попробуй меня остановить, Драгон!

Люциан плотно сжал губы, понимая, что ничто из того, что он может сейчас сказать, говорить не стоит. По крайней мере, именно сейчас. Потом – может быть.

– Тебе стоит отдыхать, Лена, – сказал он и вышел за дверь, прикрыв ее за собой.

В дверь что‑то ударило, хрустнуло, звякнуло, и Люциан понял, что одной тарелкой в этом доме стало меньше.

Амильена Эстре

Это был второй их совместный загородный пикник, и второй раз, когда Амильена чувствовала относительное подобие свободы. Свободы от наблюдения – она знала, что за ней наблюдают. Здесь наблюдать, не будучи замеченным, было просто невозможно: с одной стороны река, с другой – лес. Дорога, по которой они приехали с Берроузом на маджикаре, была вся открыта, как на ладони.

– Это так странно, пользоваться достижениями науки, когда можно просто открыть портал.

– В этом есть своя особая прелесть, – произнес Въерд. Откинувшись на локти, он смотрел на небо, где пышные облака застыли неподвижно, как будто вообще не двигались. Амильена знала, что это обман зрения, иллюзия, в точности так же, как и весь этот спокойный день, выдернутый из ее реальности. Но это было удивительно тепло. Безмятежно. И правильно.

Никакого надрыва, никакой драмы, ни‑че‑го. Как будто вся Дарранийская реальность отодвинулась и застыла во времени, как эти облака.

– Какая же?

– Например, можно насладиться видами, пока едешь на место. Портальный переход просто перетряхивает твои внутренности и выплевывает из одной точки в другую.

– Зато не нужно тратить время на дорогу.

– Мы и так тратим время на всякую ерунду, Амильена. Чем хуже дорога, в которой хотя бы можно любоваться тем, что тебя окружает?

Он повернулся и посмотрел на нее. Сейчас, в рубашке с закатанными рукавами, в расстегнутом жилете, с падающей на лоб прядью Берроуз точно не выглядел жестким саркастичным ректором. Кажется, он даже помолодел. Или не кажется – морщинки, собравшиеся в уголках глаз, скорее добавляли ему привлекательности, чем возраста.

– Может быть, – призналась она. – У меня было не так много свободного времени, чтобы позволять себе такие поездки. Да и в целом…

– Да и в целом, у драконов так не принято. Маджикары – они больше для тех, кто вынужден пристально следить за расходами магии.

– Вот только не надо обвинять меня в расточительстве, – фыркнула она.

– Я ни в чем тебя не обвиняю. Просто говорю, что иногда можно взглянуть на жизнь под другим углом и увидеть нечто новое и интересное.

В корзинке с охлаждающими артефактами лежали продукты, но они ее так и не открыли. Надо было все красиво разложить, но все, на что хватило Амильены – это красиво лечь поверх клетчатого пледа самой. Сейчас она окончательно расслабилась и откинулась на спину, заложив руки за голову. Когда она в последний раз так лежала, просто глядя на небо и ни о чем не думая? Кажется, никогда.

На ней с детства был целый ворох обязательств, который она таскала на себе, как океанский ползун – свой домик. Это только кажется, что если ты родилась в аристократической семье драконов, тебе повезло. Нет, ей определенно повезло, что отец не заставил ее выйти замуж, особенно когда пришел в ярость из‑за истории с Валентайном, но…

Странное дело, сейчас она вдруг поняла, что та история тоже больше не причиняет боли. Она больше не чувствовала себя виноватой за то, что совершила такой выбор, который долгое время считала ошибкой. А даже если он и был ошибкой, за которую она расплачивалась до сих пор, в этом участвовали две стороны. Когда Амильена предпочла отвернуться от Валентайна, он в ответ предпочел отвернуться от нее.

Значит, не так уж сильно они были нужны друг другу.

Значит, связывающая их нить была просто тонкой паутинкой, которая порвалась от первого же порыва ветра.

Поразительно, что она долгое время винила себя за свою трусость, а Валентайн… он просто принимал это как должное.

– У тебя на волосах бабочка.

– Что? – даже не сразу поняла она.

– Цветочная бабочка. Не шевелись.

Амильена и правда замерла. Сегодня она не стала собирать волосы в прическу, поэтому рыжие пряди свободно расплескались по пледу. Мгновение – и Въерд уже показывал ей вцепившийся в его палец насекомое. Огромная, с ярко‑зелеными крыльями и оранжевыми пятнами на них, бабочка шевелила усиками и улетать, кажется, не планировала.

– Смелая, – задумчиво произнес Въерд. – Совсем как ты.

Амильена так и не поняла, это было про окрас или про смелость, потому что бабочка внезапно сорвалась с его пальца и взмыла ввысь. А Берроуз неожиданно закрыл собой небо, опираясь ладонями о плед по обе стороны от нее.

И, прежде чем она успела хотя бы что‑то сказать, он ее поцеловал.

Поцелуи не были для нее привычными, Амильена не привыкла целоваться. Хотя бы потому что Валентайн ее не целовал. Когда так надолго зацикливаешься на одном‑единственном мужчине, потом очень сложно привыкать к тому, что бывает иначе. Понимать, что бывает иначе.

Вопреки ожиданиям Берроуз не пытался ее подчинить или доминировать, он словно исследовал ее с любопытством ученого, которому стало интересно, к чему все это приведет. И поцелуй у него получился неспешным и изучающим, мягким. Он не старался трахнуть ее в рот, скорее, прислушивался к ее отклику. К тому, как ей нравится.

Проблема заключалась в том, что Амильена сама не знала, как ей нравится. Или же это была не проблема? Она просто позволила себе отдаться этим мгновениям, приоткрывая губы. Чувствуя скольжение его языка, ласкающее, чувствуя, как их языки переплетаются, а поцелуй становится более глубоким, откровенным и острым.

Раньше она и подумать не могла, что в одном‑единственном поцелуе может быть столько желания и эротизма. Въерд коснулся ладонью ее щеки, и наваждение рассеялось. Наваждение всего этого дня, этого тепла, всего настоящего, что между ними было.

Амильена вдруг поняла, что не может этого сделать. Однажды она уже предала – не столько Валентайна, сколько собственные чувства, сейчас же… сейчас она просто не могла так поступить. Потому что за ее спиной стояло Ведомство во главе с Мэллоу, а все, что сейчас происходило… оно каким‑то образом стало ей дорого. За столь короткий отрезок времени, который она раньше в принципе не рассматривала, как что‑то серьезное.

И все же.

– Нет, – она оттолкнула его и села, подавив порыв прижать ладони к щекам.

По ощущениям они горели, хотя, скорее всего, зная особенности ее кожи, просто пошли некрасивыми красными пятнами. И от этого прижать к ним ладони захотелось еще сильнее. Чтобы он не видел ее такой.

Глупое, совершенно недостойное чувство, не менее глупое, чем она сейчас. У нее было задание приблизиться к Въерду, стать его любовницей, его тенью, и она его провалила. И, с наибольшей вероятностью, с последствиями не только для себя, но и для своей семьи. Для отца.

Вот кто вообще не хотел ее слушать. Дракон старой закалки, он считал, что его положение и авторитет что‑то значат для Фергана. Поэтому, не стесняясь в выражениях, частенько говорил о происходящем во всеуслышанье, и не самое лестное. И, хотя Амильена просила его этого не делать, он все равно продолжал.

Забывая о том, что у слуг есть уши. И у Лики есть уши, а она вообще не умеет держать язык за зубами, особенно, когда это выгодно ей.

Тамея, как же она устала.

И как же она на себя сейчас злилась! За то, что прервала его, за эту глупую вспышку, за эмоции, за то, что позволила себе чувствовать…

– Я… это было неожиданно. Слишком неожиданно, – она посмотрела на Въерда, который сидел, опираясь одной ладонью о плед, а вторую положил на колено и перекидывал между пальцев цветок, который уже успел сорвать.

– Слишком? – усмехнулся он.

Амильена прикрыла глаза.

– Да. У меня долго ни с кем не было отношений, и я….

– Так я и не отношения тебе предлагал.

Вот теперь щеки натурально вспыхнули. Она почувствовала эти красные пятна так остро, как будто ей на кожу плеснули кипятком.

– Замечательно, – сказала она. – Ты просто забыл об этом упомянуть.

«Что я несу?»

Въерд приподнял брови, и Амильена снова мысленно вернулась к своим щекам. Правда, теперь ей захотелось надавать себе пощечин за все эти мысли, и за все свои чувства. За то, что она раскисла, как первокурсница, которую позвал на свидание самый видный парень с боевого факультета.

– Мы приехали на пикник, – сказала она, открывая корзинку. – Предлагаю уже пообедать.

«Пока мы не наговорили лишнего».

«Пока я не наговорила лишнего».

Въерд перехватил ее руку, когда она доставала первый сверток.

– Ничего не хочешь мне сказать?

Теперь уже она вскинула брови. С таким Въердом было проще общаться, чем с тем, который держал бабочку на пальце. И уж тем более гораздо проще снова было заковать сердце в броню, чтобы он до него не добрался. Чтобы никто до него не добрался. Даже она сама.

– Все, что я хотела, я уже сказала, – пожала плечами Амильена. – А теперь, если ты не против…

– Я против, – неожиданно резко произнес он, и она вздрогнула.

Да, новый ректор, мужчина, который занял ее место, Въерд с бабочкой и Въерд, с которым она ехала сегодня в маджикаре – это были совершенно разные мужчины. Как будто разные, хотя все они сочетались в нем, но при всем при том, что Въерд‑ректор умел быть резким и жестким, язвительно‑саркастичным, он никогда не смотрел на нее так.

Холодно, пристально, испытующе.

– Давай вернемся, – перебила это впечатление она. – Я расхотела есть.

– И что же испортило тебе аппетит? – насмешливо произнес он, но смеха и веселья ни в его глазах, ни на его лице не было. – Ведомство?

Амильена замерла, чувствуя скользнувший по позвоночнику холод.

– Что, прости? – переспросила она.

– Ты всерьез думала, что я настолько идиот? Чтобы Амильена Эстре согласилась быть на вторых ролях в Академии, в которой заправляла всем?

– Ты не настолько хорошо меня знаешь, – произнесла она, стремясь держать лицо, сохраняя остатки самообладания. – Чтобы делать обо мне выводы, которые не имеют под собой ни малейших оснований.

Она попыталась подняться, но его пальцы на ее запястье сжались сильнее. Как оковы или как кандалы.

– Интересную линию игры ты выбрала, Амильена, – произнес он. – Как думаешь, в Ведомстве расстроятся, если ты не вернешься с этого пикника? Ты расстроилась, когда Мария Драконова оказалась за решеткой?

И холод, до этого момента текущий по спине, хлынул в ее сердце.

Глава 16

Соня

– На нашей стороне гритт Эйдхолл, гритт Каммер и гритт Айраф, – произнес Амир с таким скучающим видом, как будто рассказывал лекцию. Она не так хорошо знала Сайтанхорда, как, скажем, того же Ярда, он всегда держался особняком, но даже при этом она сейчас почувствовала напряжение, витающее в воздухе.

Если до того, как Ферган изъявил желание жениться, все предстоящее казалось далеким и каким‑то растянутым во времени, то сейчас время сжалось, как и расстояние. Если все получится, уже в начале осени Хэвенсград, да и вся Даррания избавятся от этой мерзости по имени Ферган. От того, кто возомнил себя единоличной властью и шел по головам, не считаясь ни с кем и ни с чем, не считаясь с числом жертв, которые он был готов принести на алтарь своего правления.

Он мог бы сделать своей наследницей Нэв.

Нэвьери. Но проблема заключалась в том, что наследница ему была не нужна. Ему изначально не нужны были наследники, которые могут  занять его место. Именно поэтому он объявил своим наследником Сезара изначально. Сезар был идеален во всем, кроме темной магии внутри него.

– Теперь я понимаю, что рано или поздно он воспользовался бы этой лазейкой. Даже если бы я не совершил ошибку, из‑за которой мог потерять тебя, Ферган нашел бы способ представить меня монстром.

Во время того разговора Соня прислушалась к себе и поняла, что ее больше не дергает даже с самого воспоминания о случившемся. Она отпустила прошлое окончательно и наконец‑то поняла, что готова двигаться дальше. Каким будет их будущее, их всех, включая Миранду, зависит и от нее в том числе. И она собиралась сделать все, чтобы ее дочь жила в лучшем мире. Там, где ей не будет угрожать тюрьма или казнь просто по праву рождения или из‑за одного неосторожно брошенного слова.

– Въерд тоже планирует выступать в их рядах во время переворота, – добавил Сезар, – он говорит, что тот, кто отсиживается за высокими стенами, пока за него проливается кровь, недостоин править.

– Привет, Ферган, – пробормотала Амира.

Амир положил руку ей на плечо:

– Это очень весомый авторитет. Трое гриттов на нашей стороне. Сейчас все меняется, в армии в том числе, но их знают, к ним прислушиваются. За ними пойдут.

– А мы? – спросила Женевьев. – Где будем мы в этот момент?

Ярд посмотрел на нее в упор.

– Что? Или на нас не распространяется эта тема – отсиживаться за высокими стенами, пока проливается кровь?

– Ты беременна, – процедил он. – И ты женщина.

– Я Анадоррская. Я как минимум могу исцелять.

Ярд сжал челюсти так, что Соня буквально физически почувствовала это давление. Ей самой доводилось просыпаться от того, что зубы сжаты чуть ли не до хруста, это напряжение нарастало с каждым днем, но сейчас она просто успокаивающе посмотрела на Лорхорна, надеясь, что он поймет ее взгляд «Я с ней поговорю». Если бы он еще смотрел на нее! Все его внимание было сосредоточено на Женевьев.

– У нас будет еще одна общая встреча, – перебил ее мысли Сезар. – И последняя. На ней мы окончательно все решим и обсудим. До этого нам лучше не встречаться или встречаться по минимуму.

Соня потерла виски. Из‑за духоты и закрытых окон начинала болеть голова. Хотя, возможно, все дело было в напряжении, как раз в том самом, из‑за которого она ночами просыпалась со стиснутыми зубами.

– И да, нам остается совсем чуть‑чуть до того, как… – Сезар сделал паузу. – Все изменится.

– Тамея, не могу поверить, что мы это делаем, – Женевьев покачала головой. – Я до конца надеялась, что…

– Что – что? – перебил ее Амир. – Не все можно решить мирным путем, Жен.

Она отвернулась.

– Странно, что именно ты этого не понимаешь.

– Эй, – Соня шагнула к Сайтанхорду. – Оставь ее в покое!

Она обняла Женевьев раньше, чем та успела отпрянуть.

– Мы сейчас все немного на взводе, – раздался из‑за спины голос Сезара. – Но срываться друг на друге – самое последнее, что мы должны делать. Мы должны держаться вместе, особенно сейчас. Даже когда остаемся порознь. Даже если мы в чем‑то не совпадаем, у нас одна цель. И один враг.

Эта простая поддержка – хотя Соня его о ней не просила, отозвалась в сердце теплом. Она почувствовала, как ладонь Женевьев, которой та накрыла ее руки, сжалась, и, напоследок сдавив ее плечи в ободряющем жесте, Соня отступила.

Она прощалась со всеми, как будто навсегда. Хотя им предстояла еще одна встреча до того, как всю Дарранию закрутит смерч переворота. Только оставшись наедине с Сезаром, Соня выдохнула и прижалась к нему всем телом. Ей просто физически необходимо было чувствовать его силу. Его уверенность. Чувствовать его.

– Я могу спрятать тебя. И Миранду, – сказал он, истолковав это по‑своему. – Там, где он никогда до тебя не доберется, даже в случае провала…

Соня приложила палец к его губам.

– Во‑первых, я тебя не оставлю. А во‑вторых, никакого провала не будет.

– Мне бы твою уверенность.

– У тебя есть моя уверенность. У тебя есть все, что есть у меня. Я твоя жена, Сезар, я твоя.

Он на мгновение замер так, как стоял, а потом притянул ее к себе с такой силой, что стало сложно дышать.

– Но если ты меня раздавишь, будешь выкручиваться сам, – пискнула она.

Сезар разжал губы и посмотрел ей в глаза.

– Я люблю тебя, Софья Драгунова.

Он впервые назвал ее так, по имени, которое казалось давно забытым. И, возможно, именно поэтому достал до самого сердца.

– А я люблю тебя, – сказала она. – Мы справимся. У нас нет ни малейшего шанса не справиться. Веришь?

– Тебе – да.

Сезар запустил пальцы в ее волосы, целуя в губы, и весь мир отодвинулся на второй план, забирая с собой проблемы, опасность и предстоящее. Сосредоточившись только на них двоих.

Лена

Времени у меня оставалось все меньше, а как прогнать Люциана я не придумала. Если вспомнить, как Валентайн открыл портал на границе магических и антимагических земель в прошлый раз… да даже не на границе, он открыл их прямо в антимагические земли, даже не обладая силой отца. Как ему удалось вообще выжить, как ему удалось убедить Адергайна на такое сотрудничество, я могла только догадываться. Возможно, дело было в том, что у Валентайна был опыт меня и Ленор. Возможно, Адергайну нужна была я, и он понял, что найти меня быстрее всех сможет только Валентайн. Как бы там ни было, это были и оставались исключительно мои догадки. Эти догадки никак не могли помочь отправить Люциана куда подальше, чтобы избежать их встречи. Говорить о том, почему я хочу его отправить или почему хочу побыстрее пуститься в путь… ну, это было бессмысленно, если не сказать глупо. Если Люциан узнает о Валентайне, он меня не оставит тем более, а их встречи я допустить не могла. Поэтому я решила уйти сегодня ночью. Одна.

Но мне нужны были припасы, хотя бы какие‑то. Потому что я все еще была слаба, а охотиться в таком состоянии – ну, такое себе. На ягодах после болезни долго не протянешь, мне потребуются силы, и что делать с этим, я представляла смутно. Наверное, раньше я бы о таком не задумалась в принципе, но когда пожила здесь, где еда берется не из супермаркетов и даже не как в Хэвенсграде в Даррании, когда ее привозят с рынков и готовят слуги, или когда ты питаешься в столовой академии, это стало неотъемлемой частью моего быта и выживания.

Поэтому я злилась на Люциана за то, что не хотел меня слушать и уйти раньше. Не захотел отправиться за металлом, оставив меня здесь одну.

И на себя – за то, что заболела так не вовремя. Но, чем дольше я об этом думала, тем отчетливее понимала, что надо рискнуть. По сути, если бы Люциан ушел к каани и дальше, я бы здесь в точности так же осталась одна, мне самой приходилось бы готовить, добывать еду. С той лишь небольшой разницей, что у меня была бы крыша над головой, но это такая малость. Дождей здесь не то чтобы много, да и в целом погода пока стоит хорошая.

Доберусь. Справлюсь как‑нибудь. Если уж я выжила в подземельях Адергайна… Мне просто надо уйти, и чтобы Люциан ушел тоже. Он пойдет меня искать, а я постараюсь спать без сновидений, сварю на костре снотворную настойку из трав для глубокого сна, чтобы не позволить Валентайну снова меня найти. Чтобы не позволить нашей встрече состояться вновь.

Я сама с трудом отдавала себе отчет в том, что испытала, когда узнала, что он жив. И нет, это не был Адергайн, хотя поначалу можно было подумать именно так. Несмотря на то, что он получил тело сына, он двигался и говорил иначе, у него были другие жесты, другая манера общения, другое все.

Чувства, накатившие на меня при осознании этого, тоже не добавляли уверенности. Я смирилась с мыслью что он погиб.

Как оказалось, я почти  смирилась с мыслью, что он погиб. Этого «почти» оказалось недостаточно для того, чтобы… чтобы – что? Я и сама не могла понять. Смерть Валентайна стала последней каплей, превратившей меня в Елену, а в нашем прошлом осталось столько всего, что чувства буквально раздирали меня на части. Уничтожали. Страшили. И я не знала, чего я боюсь больше: того, что при встрече не почувствую ничего, кроме ненависти и страха, или же того, что почувствую.

Поэтому, когда Люциан заснул (я убедилась в этом, выглянув с лестницы вниз), я пошла собираться. Осторожно, чтобы не шуметь, собирала в свой мешок все только самое необходимое. Синее платье придется оставить здесь, и, хотя вот это совершенно точно было глупо, я испытывала по этому поводу искреннее женское сожаление. Я не знала, кому оно принадлежало, но когда я его примеряла, я словно переносилась в те самые времена, когда в моей жизни все было гораздо, гораздо проще.

– Мне будет тебя не хватать, – сказала я платью, и с губ сорвался смешок: дожили. Я уже с платьями разговариваю.

Хотя если я по кому‑то и буду скучать, то это по Люциану. По нашему с ним непростому быту здесь. Дурацкая фраза «с милым Рай и в шалаше» заиграла новыми красками, особенно учитывая, что изначально этот дом был хуже, чем шалаш. Но мне понравилось приводить его в порядок вдвоем. Кое‑как обживаться.

Да, здесь было много неудобств. Я бы сказала, здесь дофига неудобств, в том числе, что нельзя заказать доставку и поставить просто вариться готовые пельмени на плиту. При мысли об этом я фыркнула, а потом – снова, когда подумала, что мой ляп про брак был очень даже в тему. Вот сейчас, например, когда мы поругались, Люциан спит внизу в кресле, сунув под голову найденную нами еще в первые дни здесь подушку, которую мы с неделю отчищали и отстирывали от пыли, а потом еще пару дней сушили на солнце.

Мне определенно будет этого всего не хватать.

Вздохнув, я закинула мешок на плечо, открыла дверь и столкнулась лицом к лицу с Люцианом.

– И куда ты сейчас собралась, Лена? – поинтересовался он, глядя на меня в упор.

– Погулять в лес, – буркнула я.

– Спорим, если я загляну в твой мешок, я найду там набор желающего выжить в крайне суровых обстоятельствах? Или, если говорить точнее, набор абсолютно упертой девицы, которая ничего не хочет слушать, и хочет, чтобы с ней что‑то случилось по дороге туда, куда бы она там ни собралась?

– Спасибо за веру в меня! – рявкнула я, поудобнее перехватывая лямки мешка, приделанные для удобства. По большому счету, это мог бы быть рюкзак, если бы не простой материал «дерюга классик» и не форма, а точнее, ее отсутствие, не позволяющие его повысить до этого звания.

– Я думал, мы все с тобой обсудили. – Он сложил руки на груди. – Ты только что переболела, я не мог тебе помочь магией, и, соответственно, сейчас ты чувствуешь себя слабой. Но все равно хочешь уйти. Что такого должно было произойти, чтобы ты захотела вот так уйти, Лена? После всего?

– Может, ты просто мне надоел?

Он поморщился.

– Не изображай стерву.

– С чего ты взял, что я ее изображаю?

– С того, что я знаю тебя.

– Или думаешь, что знаешь.

– Нет, Лена, я знаю тебя, знаю, что ты не бросаешь друзей в беде, и даже согласна выживать в этой развалине, только чтобы Адергайн не добрался до тех, кто тебе дорог. Так что? Ты мне расскажешь, что случилось?

– Я не могу, – покачала головой я, вцепившись в мешок снова.

Как будто он мог мне помочь.

– Нет ничего такого, о чем ты не можешь мне сказать. Я, конечно, могу строить предположения, но мне кажется, дело пойдет быстрее, если мы просто сядем и поговорим.

– Посреди ночи.

– Не я собрался бежать в неизвестность посреди ночи.

– Ты спал! – воскликнула я.

– Я очень чутко сплю, Лена. Особенно с того дня, как ты болеешь.

– И нет ни малейшего шанса, что ты просто отойдешь в сторону и дашь мне пройти?

Люциан покачал головой.

Я махнула рукой и сбросила мешок. Получилось довольно резко, и от этой резкости у меня закружилась голова. Настолько, что я чуть не кувыркнулась следом за мешком такой же бесформенной грудой. Люциан успел меня подхватить и отнес на кровать.

– Иногда мне кажется, что у тебя напрочь отсутствует инстинкт самосохранения.

– Тебе не кажется, – фыркнула я. – Однажды я поехала с подругой на фотосессию в лес, и вот уже там надо было понять, что со мной что‑то не так.

– Я бы посмеялся, но впереди у нас серьезный разговор, – хмыкнул Люциан. – Так что…

– Господи, Люциан, я собиралась рисовать башенки, и меня трясло при виде крови, – сказала я. – Можешь себе представить?

– Башенки?

– Архитектурный университет, – сказала я. – Я поступила в архитектурный перед тем, как оказаться в теле Ленор. Я планировала потусить летом с подругой, а осенью впрячься в учебу, ходить на свиданки с мальчиками, пить кофе на причале в Петергофе, орать на концертах, как кронштадтские чайки, смотреть с Соней сериалы и читать книжки, в которых может быть было бы что‑то подобное тому, что со мной происходит сейчас.

Он внимательно слушал, но я не знала, что еще добавить. Даже родные знакомые с детства названия звучали так, будто я стащила их из прошлой жизни. Выцепила из чужой памяти, примерила на себя, как это синее платье, с которым не хотелось прощаться.

– Я знаю, что сейчас не время ныть, но мне очень захотелось. – Я закусила губу. – Прости.

– Ныть? Лена, у меня есть младшая сестра, которая родилась тэрн‑ари, но постоянно была чем‑то недовольна. Поверь мне, ты даже не представляешь, что значит ныть.

Я потерла глаза. Не потому, что мне захотелось плакать, а потому что вирус или простуда опять вернулись, чтобы показать мне непристойный жест.

– Так, я сейчас сделаю настойку и вернусь, – произнес он.

– Если бы я была на твоем месте, я бы себя уже бросила, – призналась я.

Вот теперь Люциан улыбнулся:

– Как хорошо, что ты не на моем месте.

– Я просила тебя уйти за металлом, потому что я узнала, что Валентайн жив, – сказала я. – Эти сны… это не совсем сны. Сначала я думала именно так, но сегодня вечером, когда ты ушел за рыбой, я поняла, что это реальность. И теперь Валентайн знает, как найти меня. Нас.

– Это что‑то меняет? – Люциан пристально на меня посмотрел.

– Ты меня не расслышал? Я сказала, что Валентайн жив, и что он идет сюда, и хорошо, если один…

– Здесь немагические земли, Лена, здесь мы все равны, – он усмехнулся. – Пусть приходит.

Я покачала головой.

– Ты не можешь говорить это серьезно.

– Могу и говорю. Если проблема только в этом, ты можешь расслабиться. – А вот он, судя по выражению его лица, как раз напрягся. – Проблема же только в этом?

– Это немаловажная проблема, – пробормотала я. – Что, если он приведет сюда велифертов, или…

– Или?

– Или тьму. Я помню, как он прорвался сюда в прошлый раз…

– Если он приведет сюда тьму, я тоже смогу ее использовать, – Люциан пожал плечами, – и я должен вернуть тебе твой же вопрос, Лена. Ты в меня не веришь?

– Я не спрашивала, – буркнула я. – Я утверждала.

– А я спрашиваю. Можешь не отвечать сразу, я все равно пойду делать настойку. Не вставай, пожалуйста, пока я не вернусь. Сращивать кости без магии гораздо сложнее, чем избавиться от соплей.

Я хотела возмутиться, но он уже вышел. И возмущение растаяло без следа, уступая место саднящему чувству, растущему в груди. Потому что у меня в ушах до сих пор звучали его слова.

Проблема же только в этом?

Глава 17

Амильена Эстре

К счастью, следующие несколько дней были выходными. Не нужно появляться ни в Академии, ни где бы то ни было еще, от Мэллоу, слава Тамее, тоже вызовов не поступало, поэтому можно было лежать в своей комнате, смотреть на знакомый с детства пейзаж за окном и стараться не думать о случившемся. Ни о том, что Берроуз бросил ей в лицо про Ведомство – хотя, конечно, не думать об этом не получалось, ни о его: «Так я и не отношения тебе предлагал».

Почему‑то о втором «не думалось» гораздо больше, чем о первом. Хотя Амильена так и не ответила на его провокацию, и просто сказала привычным металлическим тоном: «Отвези меня домой», хотя он просто отвез, а она прекрасно понимала, что эта история еще не закончена, если не сказать больше, все равно «не думалось» именно о словах: «Так я и не отношения тебе предлагал».

Они постоянно звучали у нее в ушах, как напоминание о собственной глупости. О том, что, в общем‑то, ее глупость может обернуться полным крахом для ее семьи, для нее самой, для всего, что было ей дорого и дорого до сих пор. Но несмотря на это, даже похандрить толком не получалось. То ли потому, что в своей жизни Амильена привыкла не хандрить, а действовать, то ли потому, что она прекрасно понимала: унынием делу не поможешь. Как и не склеишь в очередной раз разбитое сердце.

Да и надо ли?

Иногда ей начинало казаться, что оставить сердце разбитым гораздо выгоднее и проще, чем пытаться его склеить и начать заново. Делая вид, что ничего не произошло, что тебе не больно и никогда не бывает больно.

Просто в последнее время, даже несмотря на давящую на ее плечи тень Мэллоу за спиной она чувствовала себя невероятно, бесконечно счастливой. Как в далекой юности, все чувства обострились настолько, жизнь обрела такие яркие краски, какие, Амильене казалось, она уже никогда не увидит.

И вот, пожалуйста.

Как давно он догадался? Как давно играл с ней?

И, что самое смешное, она сама не играла.

Несмотря на приказы Мэллоу, несмотря на все его угрозы и давление. Это чувство проросло в ней вопреки всему, спонтанно, как в юности, но гораздо более глубоко, как бывает только когда повзрослеешь. Что теперь с этим делать, Амильена не знала. С другой стороны… что можно сделать с чувством? Ничего. Особенно в одиночку.

Амильена повернулась на бок: если бы можно было закутаться в одеяло, как в детстве, скрываясь от всего. От потерь, от проблем, от сложностей… Точнее, закутаться‑то можно было, но вряд ли это поможет, как в детстве, и слезы тоже вряд ли помогут. Только подушку потом сушить придется.

Особняк отца располагался в тихом живописном районе, и из окна ее спальни открывался вид на городское озеро, вдоль которого с другой стороны раскинулся парк, закрывающий дома на противоположном берегу. В детстве она обожала сидеть на окне, часами могла смотреть, как чинно ходят под ручку женщины со своими мужчинами, и тогда Амильена представляла, что когда‑то и она будет так ходить.

Счастье в детстве представляется гораздо более простым и уютным, особенно когда ты еще не понимаешь, что для счастья недостаточно просто ходить под ручку.

Она резко натянула одеяло на голову и отвернулась, оставив за спиной и виды из воспоминаний, и плывущие в настоящем по небу высокие пушистые облака, говорящие о том, что лето вот‑вот закончится, и надо бы успеть им насладиться.

Прерывая мысли, раздался тихий стук в дверь, и горничная сообщила так же негромко:

– К вам посетитель.

– Я же говорила, что никого не принимаю.

– Говорили, и я вас не беспокоила, но он приходил несколько дней подряд, и сказал, что сегодня не уйдет, пока не поговорит с вами. И лучше бы вам к нему выйти. – Горничная слегка побледнела и быстро добавила: – Это он так сказал, я просто передаю его слова.

– Кто? – Амильена резко села на кровати, чувствуя, как сердце ударилось о ребра. С такой силой, что стало нечем дышать.

– Ваш начальник. Ректор Въерд.

Он так представился?

Амильена усмехнулась. Похоже, пришел тот самый час расплаты, о котором она думала. Гораздо меньше, чем о другом, но все‑таки… все‑таки.

– Хорошо, я с ним встречусь. Проводи его в сиреневую гостиную, – попросила она, и горничная с облегчением выпорхнула за дверь.

Да уж, Берроуз умеет быть убедительным.

И, к сожалению, в отличие от горничной ей с облегчением вздохнуть не грозило. Оставалось только надеяться на то, что в нем хватит порядочности не лишать ее семью права на существование. Потому что отец совершенно точно ни в чем не виноват. Но кого это, на самом деле, интересует?

Амильена почувствовала приступ зарождающейся паники, крутящейся в груди смерчем, от которого в руки плеснула дрожь, а в сердце снова стянулся холод. Ей пришло опереться ладонями о туалетный столик.

– Ты справишься, – сказала она своему бледному отражению. – Ты справишься с этим, как справлялась со всем.

Сначала она хотела привести себя в порядок, одеться соответственно… соответственно чему? Во‑первых, на это нужно было время, а во‑вторых, нет ничего страшного в том, чтобы оскорбить Берроуза своим бледным видом. Переживет.

Поэтому она всего лишь расчесала волосы и накинула поверх сорочки алый шелковый халат. Может, это и выглядело провокационно, но ей было плевать. Провоцировать его Амильена точно не собиралась, равно как и наряжаться для него и выглядеть сильной.

Поэтому она сейчас бросила на себя очередной взгляд в зеркало, напоминая себе об уверенности, и выскользнула за дверь.

Сиреневая гостиная была любимой гостиной мамы, и после ее смерти отец заботился о ней, как о драгоценности, как заботился в свое время о матери. Это была память, застывшая во времени, в ней почти ничего не менялось с тех пор, как мамы не стало. Разве что обои сменили, и теперь вместо виньеток, здесь был более современный узор, сиреневый фон, взрезанный полосами серебра.

Здесь редко принимали кого бы то ни было, но слуги следили за гостиной, как за самой обычной комнатой, потому что однажды отец зашел туда и увидел пыль на каминной полке, под маминым портретом. Он кричал так, как, кажется, никогда в жизни, и грозился уволить всех, естественно, что такой опыт никто повторять не хотел, и дворецкий лично проверял ее каждый день.

Амильена назначила встречу именно там, потому что мамина мягкая сила, ее незримое присутствие, всегда придавали ей сил, и именно в сиреневой гостиной мамино присутствие ощущалось особенно ярко.

Когда она вошла, Берроуз стоял с непроницаемым выражением лица перед портретом и рассматривал его. Маме тогда было примерно столько же, сколько ей сейчас, а еще они были очень  похожи, поэтому Амильена совершенно не удивилась комментарию:

– Любите увековечивать себя в картинах?

– Это мама, – ответила она и спокойно прошла к дивану. – Она умерла.

Он обернулся, и его ноздри дрогнули. Как раз в тот момент, когда Амильена изящно опустилась между подушек и поправила разошедшиеся полы халата без малейшего жеманства.

– Я не хотел…

– Ой, да бросьте, – она махнула рукой. – Вы пришли сюда, чтобы меня уничтожить, не останавливайтесь на достигнутом. В конце концов, чем еще гордиться мужчине?

– Мы были на ты, – его лицо стало жестким. – Или я ошибаюсь?

– Были, – пожала плечами она. – Но мне проще общаться на вы с тем, кого вы из себя представляете.

– И кого я из себя представляю, позвольте узнать?

Позволить узнать не получилось, потому что открылась дверь: горничная принесла поднос с ранхом и джмергом. Ранх – для нее, Амильена терпеть не могла эту горечь, чем бы она ни была приправлена. А вот Берроуз предпочитал джмерг, за время их знакомства она успела это выучить. Это, и много чего еще.

Пока он буравил ее взглядом, а горничная расставляла все с подноса на столик, Амильена смотрела на мать. Со стороны казалось, что ее жизнь была безоблачной: брак с любимым мужчиной, любимая дочь. Но что там скрывалось за этим фасадом, уже никто не расскажет. Возможно, все действительно было именно так, отец ее безумно любил.

И красивая гостиная, выглядящая так, будто мама только что отсюда вышла – тому подтверждение. Обивка здесь была в сиреневых тонах, все подлокотники, дверные ручки или узоры – в серебро. Мама не любила позолоту. Длинные портьеры тоже были словно сотканы из серебра. Платье, в котором она была на портрете – светло‑сиреневое, на контрасте с огненным цветом ее волос оттеняющее светлую кожу.

Горничная вышла, передышка закончилась.

– Итак? – Амильена посмотрела на него. – Я к вам вышла, надеюсь, это смягчит последствия.

Он поморщился:

– Как еще мне было заставить тебя выйти?

– Я бы вышла в академию через три дня. Или я уже уволена?

– Вы… ты не уволена, – резко произнес он, – но у нас вряд ли получилось бы поговорить начистоту в академии.

Она пожала плечами и взяла чашку, куда горничная уже предусмотрительно налила ранх.

Берроуз приблизился и опустился рядом с ней на диван.

– Прекращай строить из себя жертву, Амильена. Тебе не идет.

– Вам никогда не говорили, что злить женщину с кипятком в руках не стоит? – Она приподняла брови. – Предположим, у меня сейчас случайно дрогнет рука. Да, у нас с вами отличное исцеление, но неприятные моменты вам все равно обеспечены.

– Это угроза?

– Не все же вам мне угрожать.

Он снова поморщился.

– Я вышел из себя. Тогда, на пикнике.

– Правда? Как по мне, вы были вполне в себе.

– Ты хоть что‑то ко мне чувствовала?

Она чуть не выронила чашку, но отразилось это исключительно в том, что та звякнула о блюдце чересчур громко. Амильена вернула ее на столик во избежание, потому что слова про кипяток могли стать пророческими.

– Что? – переспросила она, и ей захотелось прочистить горло, потому что голос сел.

– Вот и я спрашиваю – что? – Он смотрел на нее в упор. – Или это все с самого начала и до конца было игрой для Ведомства?

Амильена плотно сжала губы. Внезапно мысль окатить его кипятком оказалась не такой уж и… бесчеловечной, если можно так выразиться. Может, у него хотя бы так включится что‑то похожее на сострадание?

– Это не было игрой, – ответила она, накидывая Cubrire Silencial. В доме, где обитает Лика, говорить откровенно о чем бы то ни было было опасно. – Но теперь это уже не имеет значения.

Почему‑то находиться рядом с ним стало совершенно невыносимо, и она вскочила. Зачем только магию использовала? Проще было сказать – да, ты мне не нужен, уходи. Но сейчас в ней смешалось столько самых разных чувств, что справиться с ними просто не получалось. По крайней мере, в одиночку.

– Тогда какого драха ты меня остановила? – чуть ли не зарычал он, поднимаясь и возвышаясь над ней.

Она моргнула.

– Ты о чем?

– О сексе, Амильена!

Не брать кипяток. Не использовать магию. И бить его тоже не стоит, ты выше этого.

– Может, потому что ты мне не собирался предлагать отношения⁈ – выдохнула она, глядя ему в глаза. – Или потому, что мне стало страшно? Или мне просто нужно было время, чтобы подумать⁈ Идиот!

Она бросилась к двери, но выбежать за нее не успела: Берроуз догнал ее в какие‑то три звериных прыжка. Догнал, и, развернув к стене, пришпилив к ней своим телом, впился поцелуем в ее губы.

И это был совершенно не такой поцелуй, как тогда, на пикнике. Тот оставлял ей право выбора или иллюзию свободы, этот – собственнический, властный, присваивающий, говорил о том, что пути назад нет. Но, несмотря на все, отступать Амильене и не хотелось. Почему‑то это, взрослое чувство, и ощущалось иначе.

Валентайн, даже в относительно недалеком прошлом, был и оставался ее детской влюбленностью, ее мечтой, которую она сама когда‑то разрушила, за которой она стремилась, как, возможно, многие из нас стремятся за прошлым, которое кажется нам роднее, уютнее, острее и ярче.

С Берроузом все было иначе. Ее к нему притяжение сформировалось из обстоятельств, из необходимости, но незаметно проросло настолько глубоко, что даже страшно представить. Несмотря на все их конфликты, и прошлые, и настоящие, Амильена давно не чувствовала себя настолько… счастливой, как рядом с ним.

В сложившейся ситуации счастье было опасной роскошью, но если она себе его не позволит, возможно, будет жалеть об этом до конца своих дней. Поэтому сейчас она шевельнула пальцами, запечатывая дверной замок магией, а потом обвила его плечи руками, позволяя себе – сердцу и телу, откликаться на эту близость.

Его поцелуи больше напомнили ожоги или клейма, но ей это нравилось. Нравилось чувствовать его губы на шее, и пусть даже сейчас она представляла, что потом придется скрывать следы этой близости аксессуарами, сейчас Амильена отпустила себя на полную.

Cubrire Silencial все равно не позволял ее стонам вырваться за пределы этой комнаты, а сдерживать их, сдерживать себя она попросту устала. Особенно когда его губы оказались у нее на груди, когда он перекатывал между пальцами ее ноющие от возбуждения чувствительные соски, сжимая их, поглаживая и вытягивая, одновременно обжигая укусами чувствительную кожу, из‑за чего по телу растекалась магия наслаждения. Еще большего возбуждения.

Собирающаяся жаром между ног, тем самым пламенем, которое требовало немедленного освобождения.

Поэтому когда Берроуз подхватил ее под бедра и вошел в нее на всю длину резко, одним рывком, она так же легко приняла его. С таким же откровенным, бесстыдным, искренним чувственным стоном, каким отзывалась на его грубые ласки.

– Посмотри на меня, Амильена, – хрипло приказал он, и она подчинилась. Не потому, что любила быть на вторых ролях, а просто потому что хотела увидеть в его глазах хотя бы часть того, что чувствовала она сама.

Но взамен увидела сияющее золото, раскалившее радужку до предела. Драконья сила, сила королей, достойных править, издавна отражалась в этом золоте, и в вытянувшихся в вертикаль зрачках, на мгновение растянувшихся вширь, Амильена увидела себя.

С горящими щеками, припухшими от поцелуев губами и с капельками пота, покрывающими все тело. Конечно, всего этого в на одно мгновение раскрывшихся, а затем снова стянувшихся в тонкие линии зрачках, она не могла увидеть, зато могла чувствовать.

Могла ощущать, как на каждое его движение внутри откликается каждая клеточка тела, как сбивается дыхание, рвущееся из груди вместе со стонами. И как даже сквозь его видимую сдержанность прорывается дикое, сводящее с ума, будоражащее желание, заставляющее Берроуза срываться на более жесткий и быстрый ритм.

И как этот ритм соединяет их в точности так же, как сейчас соединены их тела.

Как он рождает внутри наслаждение, отдающее сладкой пульсацией в самой чувствительной точке, и от нее растекающейся ослепительным взрывом по всему телу.

И как пульсация его естества внутри ощущается не только как новая вспышка наслаждения, но и как удовольствие, связавшее их двоих. По крайней мере, в эту минуту, на этой острой чувственной грани.

Здесь и сейчас.

Когда он вышел из нее, Амильена почувствовала как дрожат ее бедра. Она все еще обнимала его ногами, но чувствовала, что если сейчас окажется на полу, не факт, что устоит на собственных. Словно прочитав ее мысли, Берроуз перехватил ее на руки и отнес на диван: она даже не успела одернуть бесстыдно задранную сорочку и халат.

Подумав об этом, Амильена быстро потянула ткань вниз, прикрывая бедра.

– Не слишком ли поздно проявлять стыдливость? – поинтересовался он, потянувшись за джмергом.

Амильена фыркнула.

– То, что произошло, не повод сидеть с задранной юбкой.

– Или ты смущаешься?

– Если и так, что тогда? – Она пожала плечами. – Я давно вышла из возраста, когда принято смущаться по поводу смущения.

Он пристально посмотрел на нее, и Амильена судорожно вздохнула. Несмотря на его взгляд, наслаждение все еще жило в ее теле, и сдерживаться она не собиралась.

– Не женщина, а ходячий контраст, – прокомментировал Берроуз.

– Тебе что‑то не нравится?

– Напротив, – он поморщился, пригубив джмерг. – Холодный.

– Что холодный, что горячий, как по мне – никакой разницы. Горькая дрянь.

– Ты сейчас говоришь о моих вкусах.

– Со вкусами у тебя все в порядке. А вот горечь отлично скрывает всякие яды.

Берроуз перестал быть расслабленным, мгновенно превращаясь в жесткого дракона, которого она уже видела на пикнике.

– Так что можешь вылить остатки в цветок и налить себе новый. Там встроенный подогревающий артефакт, а горничным я скажу, что растение засохло из‑за солнца.

– Очень смешно.

– Не смешно, – согласилась она. – В моем доме тебе бояться нечего, но я не знаю, кого еще могут к тебе отправить, и зачем.

– Расстроишься, если меня не станет?

– Конечно. Секс с тобой мне очень, очень зашел.

Он хищно посмотрел на нее, а потом отставил чашку в сторону и опрокинул ее на спину прямо на диване. И Амильена не стала сопротивляться.

Глава 18

Максимиллиан Ларо

– Это ваша комната. Располагайтесь. Вы можете обустроить ее как захотите. – Он пропустил Марию Драконову вперед, но та застыла в коридоре, как будто до сих пор не верила, что она на свободе. Женщина похудела и осунулась, и лишь отдаленно напоминала ту Марию, которую Макс знал когда‑то, до всего этого дерьма.

– Мам, проходи, – Алина коснулась ее руки.

– В ванной комнате есть все необходимое, – подтвердил Макс. – И даже кое‑какая одежда в шкафу, я выбирал по памяти. Завтра мы сможем сходить к модистке, закажете все самое необходимое на первое время. Горничная у меня пока одна, и она не очень расторопная, но вы можете к ней обращаться по любому вопросу…

Договорить он не успел, потому что Мария Драконова разрыдалась и бросилась в комнату. Хлопнула дверь. Они с Алиной остались в коридоре вдвоем, и Макс посмотрел на нее растерянно.

– С ней все будет хорошо, – Алина кивнула. – Просто это ее способ пережить происходящее.

– Хорошо, – согласился Макс.

Последние дни и общение с Ведомством здорово его измотали, но у этого были и свои плюсы. Например, возможность вернуться в Академию. И Алина. Алина, которой больше ничего не угрожает… до тех пор, пока он будет сотрудничать с ВНР и предоставлять им информацию о тех, кто, по его мнению, не поддерживает власть Фергана. Или поддерживает тех, кто не поддерживает Фергана, и все такое прочее.

– У нас много агентов в Академии, – сообщили ему, – поэтому мы сразу узнаем, если вы о чем‑то захотите умолчать, Максимиллиан, или намеренно исказить факты. В ваших же интересах так не делать. Алина и Мария Драконовы теперь непосредственно под вашей ответственностью, за них и их действия вы тоже отвечаете, как за свои.

– Не знаю, как ты это сделал, но спасибо, – Алина коснулась его руки, и Макс вернулся в реальность. – Серьезно, спасибо.

Он кивнул.

– Твоя комната дальше по коридору. Пойдем, я покажу.

– Моя? – Алина приподняла брови.

Макс вопросительно посмотрел на нее.

– Я думала… ну…

Он продолжал на нее смотреть, когда Алина наконец выпалила:

– Я думала, что мы будем спать вместе, Ларо!

То ли из‑за переутомления, то ли из‑за напряжения, то ли из‑за всего вместе взятого за последний год, логическая цепочка в голове отказывалась складываться. Макс уставился на нее, пытаясь понять, что это только что было.

– Ты меня бросила, – напомнил он.

– Я думала, что это плата за то, что ты нас вытащил.

Макс не ответил, просто махнул рукой и пошел дальше по коридору. Алина бросилась за ним.

– Постой! Прости, я не это хотела сказать… я не о том, что с тобой можно спать только из благодарности… или по принуждению…

– Алина, лучше молчи, – попросил он.

– Макс, я правда не это хотела сказать, – она дотронулась до его плеча, – пожалуйста, прости.

– Неважно.

– Важно. Для меня это важно. Ты действительно нас спас, когда все остальные от нас отвернулись. Ты считаешь, это неважным?

– Я сделал это не ради благодарности и уж тем более, – он усмехнулся, – не для того, чтобы ты со мной спала.

– Я же попросила прощения! – топнула ногой Алина.

– Твоя комната, – он распахнул дверь. – Все то же самое, что я сказал твоей матери, актуально и для тебя.

Она вздохнула.

– Спокойной ночи.

– Спокойной ночи.

Он вернулся к себе, упал поверх покрывала и закинул руки за голову. Ближайшие дни – выходные, потом они смогут вернуться в Академию. Надо будет купить все самое необходимое, и…

– С вами хотят переговорить, Максимиллиан, – сообщил виритт, и он ответил:

– Да. Разумеется.

Совершенно не удивившись тому, что вызов из Ведомства, Макс набросил Cubrire Silencial и сел на постели.

– К началу новой учебной недели ждем от вас отчет, – сообщил все тот же мужчина, который приходил к нему поговорить лично. У них эта должность называлась «куратор» агента, по крайней мере, именно так он сам представился.

«Я буду вашим куратором».

Он же рассказал, что отчеты должны быть еженедельными, в них нужно будет отражать абсолютно все по списку, который Макс уже изучил от и до. Поэтому сейчас он искренне удивился:

– Отчет? Но я еще не был в Академии…

– Вы пригласили домой Алину и Марию Драконовых. Нам нужно знать, что они делают, о чем говорят, в идеале даже о чем думают. И еще. Завтра вам привезут посылку, изучите ее внимательно, зададите все необходимые вопросы. До связи.

Он отключился раньше, чем Макс успел спросить, когда ждать доставку, что в ней будет. Что в этой посылке такого важного, что они озаботились ей даже в день помолвки Фергана. А впрочем, возможно, это было и к лучшему – что разговор оказался недолгим, потому что усталость накрыла его всей своей тяжестью. Усталость и ощущение, что он вместо того, чтобы поступить правильно, сделал только хуже.

Это была последняя мысль перед тем, как он, не раздеваясь, провалился в сон.

Нэвьери Драгон

С того дня, как она в последний раз видела Люциана, прошла, кажется, целая вечность. Если раньше каждый день для нее начинался с того, что она бежала к окну, потом умываться, потом к ней приходили, чтобы помочь ей привести себя в порядок, то сейчас все было практически так же, за исключением одной маленькой детали.

Нэвьери ждала новостей и боялась их. Напрямую о Люциане говорить было нельзя, его имя – имя предателя (ведь как известно, в Даррании «Предавший да лишится истории»), было под запретом не только у горничных, но даже у нее. Ни разу за все время отец не пожелал с ней увидеться или поговорить, за исключением приема, на котором сегодня объявит Брильис своей будущей супругой. Нэв сообщили, что она будет на нем присутствовать.

Фу, мерзость!

Бри ведь должна была стать невестой Люциана, ей было столько же, сколько ему, а отец в отцы ей годился! Буквально. И это еще не говоря о том, что он собирался заставить ее обернуться. Если бы ей сказали, что она должна обернуться, она бы, наверное, умерла сразу.

Драконов в Даррании почитали, любили и превозносили, но Нэвьери нравилось ходить на двух ногах, есть с помощью приборов и разговаривать не через роаран. Хотя не исключено, что благодаря отцу это тоже войдет в моду, и аристократы станут перестраивать свои особняки, оборачиваться и заводить потомство сразу драконятами.

Бр‑р‑р!

Драконята, конечно, милые, но…

Но Нэвьери хотела оставаться собой. Еще она хотела, чтобы Люциан был жив, отчаянно, безумно хотела увидеть его еще хотя бы раз. Поэтому прислушивалась к разговорам слуг, забиралась туда, где раньше никогда не бывала – в самые дальние уголки и башни дворца, когда рабочие что‑то чинили или реставрировали или когда горничные драили дальние спальни, чтобы уместились все гости (на помолвку с Брильис было приглашено более тысячи гостей, из них часть должна была остаться во дворце на второй день в знак особого расположения отца). Потому что только так она могла услышать самые грязные сплетни или даже то, о чем говорить было запрещено. О ком говорить было запрещено, но увы.

Никто из них ни словом не обмолвился о Люциане, никто не знал, что с ним произошло. Да и с Сезаром тоже, и с его женой. И с Женевьев.

Со старшим братом Нэв никогда не была близка, возможно, именно поэтому она не была близка и с его невестой. С его первой невестой. Женевьев была слишком идеальна, как говорил Люциан.

– Мы с тобой в эту магсхему не вписываемся, сестренка, – сообщал он и легонько касался ее носа кончиками пальцев.

Тем не менее даже Женевьев Нэвьери сейчас была бы рада гораздо больше, чем ее настоящему окружению.

Не говоря уже о Люциане.

Если бы только она могла ему помочь, где бы он сейчас ни был. Если бы только знала как!

Временами она ненавидела эту его Лену. За то, что благодаря ей брат пошел против отца, за то, что он разрушил все, что должно было быть его по праву рождения!

Временами – отца, за то, что так легко отказался от него.

А временами – себя за свою бесполезность и невозможность хотя бы что‑нибудь выяснить, потому что ее жизнь и так по большей части представляла собой золотую клетку дворца тэрн‑арха, а теперь к ней даже реже заглядывали девочки‑фрейлины, появившиеся у нее относительно недавно. Больше того, двое из них не заглядывали вообще, а оставшиеся только и делали, что улыбались и старались ей угодить. Никаких откровенных разговоров, как раньше, ничего личного.

– Тэрн‑ари, не крутитесь, пожалуйста, – попросила девушка, занимающаяся ее прической. – Все должно быть идеально, ведь это помолвка вашего отца.

«Все должно быть идеально», – про себя передразнила Нэв и посмотрела на свое отражение.

Подчиняясь магии и рукам девушки, волосы собирались в локоны и укладывались в прическу. Вообще‑то девушке ее возраста, столь юной, можно было оставить локоны длинными, не убирать наверх. Но в столице уже входили в моду более строгие прически, более сдержанные, а тэрн‑ари должна быть примером для всех, поэтому не существовало даже малейшей вероятности, что ей позволят оставить длину.

Более того, волосы стягивались в узоры на голове так туго, что даже сейчас начинала болеть голова, несмотря на магию исцеления. Когда прическа была готова, внесли платье.

Платье было роскошное, бальное, пудра и перламутр, в этом ворохе струящейся ткани с плотным лифом и нежнейшем кружеве ее волосы полыхали как огонь. Драгоценности, которые ей подали слуги в раскрытых футлярах, тоже были нежнейшими, капли камней сверкали, улавливая свет всеми гранями.

– Я похожа на куклу, – вздохнула Нэв, когда увидела себя в зеркале.

– Вы восхитительны! – ахнула одна из сотворивших все это с ней.

Наверное, еще год назад она была бы счастлива. Счастлива появиться на приеме в таком виде, совсем как взрослая. Да что там, она сейчас и выглядела лет на шестнадцать, как минимум. Но…

– Вы великолепны…

– Неотразимы…

Полетели комплименты от всех остальных.

Но Нэв не могла избавиться от ощущения кукольности. Вопрос только в том, зачем эта кукла понадобилась отцу.

Она не успела додумать, потому что дверь в ее покои распахнулась, и вошла проекция отца. Ферган был в своем репертуаре, в последнее время он часто являл магическую проекцию, каким он мог бы быть, не реши тэрн‑арх в прошлом стать драконом. Еще таким мог бы быть Люциан… и будет, когда станет старше, они с отцом были очень похожи. Вот только в отличие от него Люциана Нэв хотела бы видеть правителем, Люциану она доверяла, от Люциана не нужно было ждать подвоха и не приходилось чувствовать себя рядом с ним куклой.

Следом за отцом скользнул слуга, который с важным видом нес на подушке роаран, неотъемлемый спутник отца на всех переговорах и важных мероприятиях. Почему он вообще решил стать драконом, если так любит покрасоваться? Сейчас Фергану подходили только специально оборудованные залы дворца, ведь его массивная драконья задница застрянет даже в самом огромном бальном зале или в самом большом зале для заседаний. Если он соберется туда залезть. Влететь. Вползти.

На этой мысли Нэв с трудом подавила улыбку, потому что так мог бы сказать или подумать Люциан. Она попыталась избавиться от фантазии: торчащей из дверей драконьей задницы, которую можно пнуть, но получалось с трудом. Точнее, не получалось вовсе. Поэтому все силы ушли на то, чтобы не смеяться, поэтому она пропустила момент, когда можно (и нужно) было сделать реверанс.

– Нэвьери! – пророкотал отец. – Кто учит тебя этикету?

Как будто он не знает, кто. Хотя… может статься, что и не знает. Нэв присела в реверансе, потупив глаза. Скорее всего, отец понятия не имеет, что происходит в ее жизни, ему докладывают только о том, что все его приказы выполнены, и что она жива. Впрочем, насчет его интереса к последнему Нэв тоже не была уверена.

Ферган‑проекция приблизился и раздул ноздри, после чего протянул ей руку. Его ладонь ощущалась очень странно, не как живая плоть, а как сгусток магии, который то уплотнялся, то становился более разреженным, и от этого создавалось ощущение, что она идет под руку с призраком.

– Могу я поинтересоваться, зачем я понадобилась на балу?

Ферган бросил на нее тяжелый взгляд.

– Все станет известно в свое время.

Нэв не стала настаивать. Тем более, что «свое время» должно было вот‑вот настать. Ее возраст не подразумевал участия в балах, и на это нужна была солидная причина, не говоря уже о том, что отец пришел за ней лично.

«Да, дело плохо», – так сказал бы Люциан, и Нэв изо всех сил старалась думать о нем, а не о том, что ее ждет.

Слуги склонялись в низких поклонах, стража вытягивалась в звенящие струны, когда они проходили мимо. Все ближе, ближе и ближе к тронному залу. Где аристократия Даррании, впервые собравшаяся на таком шикарном балу после той ужасной ночи, ночи, когда Валентайн Альгор устроил кровавую бойню, дожидалась своего тэрн‑арха.

Перед входом в бальный зал тоже застыла стража, и пошевелились они только для того, чтобы распахнуть перед ними высоченные двери.

– Тэрн‑арх Ферган Единственный, тэрн‑ари Нэвьери! – провозгласил церемониймейстер, и его усиленный артефактом голос эхом разнесся по залу.

Когда‑то Нэв дико завидовала братьям и всем, кто мог оказаться на балу просто потому что им уже можно. Потому что она была маленькая, и ей было нельзя. Когда‑то она мечтала о том, чтобы поскорее вырасти и стать той, кто вот так появляется из этих дверей, и все внимание обращено на нее, а она идет в роскошном платье по украшенному залу и наслаждается каждым мгновением.

Но сейчас кроме странного удушливого ощущения, желания поскорее отсюда сбежать, Нэвьери не почувствовала ничего. Более того, такой же страх ощущался среди разодетой публики, этот страх тяжелой липкостью оседал на плечах, прятался в фальшивых улыбках, за реверансами и поклонами. Никто здесь не хотел праздновать, все ждали от Фергана новостей о том, что Альгор, а точнее, теперь его отец больше никому и ничему не угрожает.

Но Ферган собрал всех, что объявить о своей свадьбе.

Они прошли по живому коридору, проекция опустилась на трон, слуга с подушечкой и роараном стал справа от него, Нэвьери опустилась на небольшое кресло‑трон слева. Семья Брильис стояла в первых рядах: она, ее отец, мать и младший брат, которому вот‑вот должно исполниться шестнадцать зим.

– Сегодня мы собрались здесь, чтобы отпраздновать мою помолвку, – сообщил Ферган, – помолвку с женщиной, которая станет вашей тэрн‑архой.

Брильис совершенно не выглядела счастливой, и Нэв вдруг отчаянно захотелось ее обнять и сказать, что все будет хорошо. Вот только это была ложь.

– И помолвку моей дочери.

Нэв широко распахнула глаза. Она поняла все раньше, чем отец продолжил, когда встретилась взглядом с братом Брильис, он посмотрел прямо на нее. Все замерли, словно отражая ее ступор. Сюрприз не был сюрпризом, кажется, только для Фергана и семьи Брильис. Она перевела шокированный взгляд на отца, и тот продолжил:

– Мы обретем супругов и обернемся все вместе в один день. Спустя месяц с этого самого вечера.

Глава 19

Соня

– Тамея, Мира, да что с тобой? – Соня укачивала рыдающую уже полчаса дочь. Безрезультатно.

Сезар ушел по делам, теперь она знала о его делах даже больше, чем временами хотела, но это был единственный выход. Такие как Ферган не должны править, им место в удерживающих магию кандалах и подземельях. Чем ближе становился день восстания, тем страшнее ей становилось. Просто потому что Ферган, отчаянно цепляющийся за власть, так просто ее не отдаст.

А Сезар… Сезар слишком благородный для того, чтобы отсиживаться в тылу, когда все начнется. Он будет в первых рядах, и он… кто знает, на что ему придется пойти. Соня видела, как темная магия превращает в чудовищ даже самых сильных. Она знала, что Сезар не допустит, чтобы кто‑то пострадал от королевской мощи его отца, он сделает все возможное, чтобы защитить остальных. Поэтому сейчас испытывала совершенно нелогичное желание все это остановить. В конце концов, им и тут неплохо живется, правда?

Им, но не остальным. Можно прожить всю жизнь в страхе – разве это вариант? Вариант будущего для Миранды? Для ребенка Женевьев, которому придется скрываться всю жизнь, точно так же, как и ей, для всех детей Даррании?

Но Сезар…

– Я единственный, кто может обернуться, – сказал Сезар. – Обернуться и после снова стать собой.

«А ты проверял⁈» – захотелось в тот момент закричать Соне, но она не сказала ни слова.

Она знала, что не проверял.

Она знала, что они проигрывают темным именно по этой причине. Любой темный обернется драконом и сможет бить с воздуха, потому что знает: после сражения он вернется обратно, сможет снова ходить по земле, вести тот образ жизни, к которому привык. Для светлых все иначе, становясь драконами, они так ими и останутся, и уже никогда не вернутся. Не смогут обнять любимых. Не смогут растить детей.

Какая сторона возьмет верх в Сезаре?

Он ненавидит темную магию, будет использовать ее только в самом крайнем случае. Но если и будет – чем закончится для него этот оборот? Для того, кто стоит на границе Даррании и Мертвых земель с самого своего рождения.

Миранда снова залилась криком, и Соня заходила по комнате быстрее, укачивая малышку еще интенсивнее. Она пыталась дать ей грудь, но дочь отказывалась, хотела покормить из бутылочки – тот же результат.

Может быть, она чувствует ее тревогу? Может быть, дело в этом? Соня попыталась не думать о том, что им предстоит, глубоко дыша, уселась на стул и принялась слегка покачиваться на нем.

– Солнышко мое, все хорошо. Мама тебя очень любит!

Колики уже давно остались в прошлом, поэтому плач Миры просто сводил с ума и заставлял тревожиться еще сильнее. Что у нее болит? Может, надо уже бежать к Жен? Она единственная, кто владеет магией исцеления, но они договорились пересекаться по минимуму.

Миранда не унималась, и Соня махнула рукой на это «по минимуму». Пусть даже это плач из‑за ее тревоги, как бы там ни было, ей нужно услышать от Женевьев, что с ее дочерью все в порядке. Что все хорошо.

– Мира, малышка, – она устроила кричащую дочь в колыбели, – я сейчас только возьму вещи, все, что нам может понадобится, и мы пойдем к Женевьев. Она тебе поможет, что бы там ни было.

От крика дочери сжималось сердце, от ее слез на глаза у самой наворачивались слезы. Соня заметалась по комнате, ругая себя за то, что не пошла сразу, что уговаривала себя тем, что все будет хорошо, что получится ее успокоить. Она кинула в сумку бутылочку, сложила вещи, если придется переодеть Миру из‑за «детской катастрофы», взяла ее любимую погремушку, постиранные платки. Нацепила перевязь – местный аналог слинга, когда почувствовала ползущий по спине холод.

Этот холод Соня не спутала бы ни с чем, и она чуть не завопила от ужаса. Резко обернулась, чтобы увидеть клубящуюся над колыбелькой тьму. Она бросилась к дочери, и в этот момент над городом завизжала «сигнализация», оповещающая всех о всплеске темной магии.

– Мира, господи, Мира…

Подлетев к колыбели, Соня выдернула дочь из рассыпающейся тленом кроватки и заорала теперь уже от боли. Темная магия ледяным холодом обожгла руки от ладоней до локтей, чувство было такое, что она проела кожу до костей. Она едва успела положить дочь в кресло, широко распахнутыми глазами глядя на оставленные тьмой ожоги. Боль была такой силы, что Соня едва могла дышать, а темная магия продолжала расползаться от Миры в разные стороны, и ее щупальца пожирали все на своем пути.

От шока и ужаса Соня застыла на месте, не в силах пошевелиться, а магия внезапно рассеялась в воздухе, оставив после себя только потусторонний зловещий холод. Метнувшись к дочери, она сунула Миру в перевязь, наполовину проеденную тьмой, накинула сверху платок, чтобы скрыть проплешины и ожоги, и вылетела из дома. Едва успела выбежать на улицу, как прямо рядом с домом начали один за другим открываться порталы. Военные высыпались из них десятками, Соню оттеснили в сторону – никто не обращал внимания на женщину с ребенком. Только один гаркнул:

– Здесь небезопасно! Хотите попасть под удар темной магии⁈ – И Соня отпрянула, бросилась бежать с широко распахнутыми глазами.

Она летела по ставшим знакомыми улицам, петляя между домами, рискуя зацепиться за какой‑нибудь наполовину выбитый камень и упасть вместе с дочерью, но, к счастью, ничего такого не произошло. Сердце колотилось как безумное, пульс грохотал в ушах, но хотя бы Мира больше не плакала. В голове не было ни единой связной мысли, и, когда Соня влетела к Женевьев, та встретила ее почти в таком же состоянии.

– Тамея, как хорошо, что ты была поблизости! Наверное, Адергайн все‑таки решил напасть…

– Это не Адергайн, – сдавленно, задыхаясь, перебила ее Соня.

– Нет? Но…

Вместо ответа Соня стряхнула платок, и у Женевьев расширились глаза. Сначала – когда она увидела, что осталось от «слинга». И от ее рук.

– Это Мира, – выдохнула Соня, и мир вокруг начал вращаться со всевозрастающей скоростью.

Женевьев едва успела ее подхватить, и, когда Соня снова смогла себя осознавать, перед глазами плавал потолок квартиры Жен, руки были забинтованы, а ужасающий скрежещущий звук, знаменующий о всплеске темной магии, уже не разрывал слух. От этого тишина могла показаться звенящей, и показалась бы, если бы не Женевьев, тихонько напевающая песенку.

С трудом повернувшись на бок (тело казалось чужим, а глаза закрывались), Соня увидела, как Анадоррская укачивает Миру, расхаживая по комнате.

– Женевьев, – хрипло позвала она. – Дай воды… пожалуйста.

Песенка прервалась, Анадоррская обернулась на нее и метнулась к столу, на котором стоял графин с водой. Одной рукой удерживая Миру, налила воду в стакан и вернулась к Соне.

– Я попыталась залечить ожоги, – сказала она, пока та жадно пила. – Но раны от тьмы ведут себя иначе. Поэтому я наложила исцеляющую мазь и забинтовала тебе руки. И влила в тебя обезболивающее зелье, поэтому может немного хотеться спать.

Немного? Соня чувствовала себя так, как будто все еще была во сне.

– М‑мира…

– С ней все в порядке.

– Д‑да, но… – То ли от пережитого, то ли от ожогов, у нее начинался озноб. – Она опасна. Она может опять… и тогда они… надо найти Сезара.

Пожалуй, беспокойство в глазах Женевьев могло бы ее напугать, но в ней было слишком много лекарства. Или слишком мало сил. Или и то, и другое.

– Соня. Соня! – Лицо Женевьев стало расплываться, и она начала падать во тьму.

Анадоррская исчезла, потом появилась снова. Но вместе с ней в этот раз был уже Сезар, и он выглядел не менее взволнованным, чем Женевьев.

– У нее отравление тьмой. Из‑за ожогов тьма проникла в кровь и распространяется по ее телу…

– Я знаю! Я пыталась действовать как с ядами, но она не поддается выведению. Мне нужна твоя помощь!

– Я не умею исцелять, ты же знаешь!

– Но ты умеешь обращаться с тьмой…

Лица снова исчезли: похоже, они так и не заметили, что Соня приходила в себя, а у нее не хватило силы их позвать. Последний раз она чувствовала себя так, когда из‑за беременности оказалась на волоске от смерти. Мир магии оказался не таким уж волшебным, каким его пытаются представить авторы сказок.

Когда она пришла в себя в следующий раз, голоса, звучавшие поблизости, уже не звенели и не дребезжали. Соня больше не ощущала себя то падающей в огненную бездну, то законсервированной в ледяном айсберге.

– … сейчас не вариант. Город в оцеплении, все порталы отслеживаются военными. Они считают, что темный, спровоцировавший выброс, еще здесь. – Голос Сезара.

– Но это просто вопрос времени, когда они придут к нам. – Голос Амира.

– И что ты предлагаешь? – Голос Женевьев.

– Они ищут женщину с ребенком и ее сожителя. Один из них видел Соню. А ее убогая соседка все рассказала про них с Сезаром. Нам надо уходить. – Голос Амира.

– Вам надо, – голос Сезара. – Мы останемся.

Соня с трудом разлепила веки и увидела их всех: по напряженным плечам Сезара она поняла, что он скрестил руки на груди. Амир стоял, привалившись к стене, Ярд – за спиной Женевьев, положив руки на ее стул. Амира выглядела напуганной.

Каким‑то загадочным образом они стали ее семьей. Не просто друзьями, кем‑то большим. И она сказала первое, что пришло ей в голову:

– Уйдете вы все. Заберете Миру с собой. А я пойду к ним и скажу, что темная магия прорвалась через меня, – она показала им по‑прежнему забинтованные руки. – У меня есть доказательства.

Лена

К счастью, мне удалось убедить Люциана, что нам надо уйти. К несчастью, произошло это не в тот же вечер, и несколько дней я была как на иголках. Возможно, именно напряженное ожидание помогло мне быстрее выздороветь, и, как бы там ни было, я была за это искренне благодарна. За это и за то, что мы с Люцианом пришли к компромиссу, согласно которому в пути я сразу говорю, если устала, мы часто делаем привалы, и я делаю все, что он говорит, без длительных препирательств.

– Ну, знаешь ли, так можно подписаться вообще непонятно на что… – фыркнула я.

– У тебя есть выбор, Лена, – пожал плечами он, – мы или уходим, если ты соглашаешься, или остаемся, если ты отказываешься.

– То есть выбирать мне не приходится, – хмыкнула я.

Драгон пожал плечами.

– Ладно, договорились, – ответила я.

И оставшийся день мы собирались вместе. Надо отдать должное, любой процесс веселее, если вы что‑то делаете вместе. Веселее, проще и конструктивнее, в частности, Люциан помог рассортировать все нужное по нашим походным мешкам так, что не надо было доставать половину, чтобы взять что‑то необходимое.

– Где ты научился так складывать вещи? – спросила я, когда мы закончили собираться и сидели на крыльце. Прощаться с домом было немного грустно: все‑таки, мы его довели до ума сами, и это действительно был наш дом .

Без удобств, к которым привыкла я.

Без магии, к которой привык Люциан.

Но мы были друг у друга, и странным образом это компенсировало и отсутствие магии, и отсутствие нормального туалета и душа. И даже привычных в Даррании артефакторных, которые по сути немногим отличались от того, что предлагали мне большую часть жизни земные технологии.

– В гарнизоне, – усмехнулся он, – где же еще. У нас были учения, и складывать все самое необходимое нужно было в десять раз быстрее, чем это сделали мы с тобой. А еще оставлять кучу всего ненужного.

Да, куча всего ненужного действительно оказалась кучей, а я бы все это тащила на себе, если бы не Люциан.

– Ты такое полезное в хозяйстве существо, Драгон, – сообщила я, ударив его в плечо.

– Комплимент так себе, но пусть, – он фыркнул.

– Я имела в виду, что с тобой все гораздо проще, а не то, что ты домовой эльф.

– Кто?

Я махнула рукой. Иногда мне хотелось рассказать ему обо всем, обо всех представлениях о магии в нашем мире, но я понимала, что для него это вообще не фантастика, и что не стоит забивать голову тем, что здесь нам совершенно точно не пригодится. Например, нерабочими заклинаниями из «Гарри Поттера». Временами я думала, что если бы они здесь работали, я бы с удовольствием пульнула «Авада Кедаврой» в Адергайна, и всем стало бы хорошо, но потом понимала, что, возможно, не стало бы. Адергайн не был единственной проблемой этого мира – даже когда казалось, что это не так, и Ферган тщательно скрывал свою основательно проржавевшую натуру за золотом тэрн‑арха. К тому же, «Авада Кедавра» была решением в стиле драконов‑отцов, а мне хотелось верить, что я чуточку от них отличаюсь в лучшую сторону. Совсем немного. Хотя бы капельку.

– Иногда я думаю о том, что хотел бы посмотреть твой мир.

– Это была бы самая скучная в мире экскурсия, Драгон. Для того, кто родился в магическом мире, Эйфелева башня всего лишь нелепая металлическая конструкция с огоньками.

– Зря ты так думаешь. Нас интересуют конкретные места в связи с чем‑то. Или с кем‑то. Например, твой мир для меня – возможность лучше узнать тебя.

– Да и мне не помешает получше изучить Дарранию. А то в связи с этой темной магией я больше приключаюсь, чем учусь.

– Да, из Академии тебя наверняка уже отчислили.

– Тебя тоже, – фыркнула я.

– Меня в первую очередь.

Мы посмотрели друг на друга, и я сказала:

– Даже не думай, Драгон, в прошлый раз я на этом крыльце из‑за нашей страсти занозила задницу. Точнее, я ее занозила в процессе страсти и не заметила!

– Мне понравилось доставать занозу.

– Ты сам как заноза! – Я показала ему язык и подскочила. Его ладонь схватила воздух, а я, хохоча, убежала наверх по лестнице. В спальню.

Намек не мог быть еще более прозрачным, и несмотря на то что мы собирались спать всю ночь, потому что выйти планировали ранним утром, спали мы гораздо, гораздо меньше. Поэтому и проспали. Поэтому когда я открыла глаза, солнце уже вовсю заливало окрестности и разогревало утреннюю прохладу последнего месяца лета.

– Люциан! – Я потрясла его за плечо. – Мы проспали. Вставай, или нам придется идти по самой жаре.

– Угу, – ответил он и натянул на себя простыню по самую макушку.

– Какое «угу»⁈ Чему вас только в этом вашем гарнизоне учили⁈

Я резко сдернула с него простыню, и он сел на постели.

– Ладно, ладно. Идем.

Мы позавтракали заранее приготовленными на утро бутербродами на расстеленном перед домом покрывале, и я сказала, что мне надо переодеться. Прощаться с платьем не хотелось от слова совсем, но путешествовать в платье – верх идиотизма, а брать его с собой… словом, оно присоединилось к той самой «куче», которую надо оставить.

– Прости, – сказала я ему, убирая его в шкаф. – Может, еще увидимся.

Я заплела косу и вышла к Люциану, который уже ждал меня с вещами.

– Я набрал еще воды, – сказал он, – до вечера хватит, дальше снова выйдем к реке.

Я кивнула и застыла. Потому что со стороны гор к нам совершенно спокойно, как старый знакомый, приближался Валентайн.

Люциан стоял спиной к нему, поэтому пока его не видел. Что же касается меня, я ощутила, как холод ползет по моему телу. Как будто я снова в самом сердце Мертвых земель и не могу дышать, и ни одно немагическое пространство не способно справиться с этим.

– Лена, у тебя такое лицо, как будто ты увидела призрака.

А я и увидела. Всего в черном, с привычно распущенными длинными волосами, но в одежде Верховного эрда Мертвых земель. Я бы не спутала Валентайна с Адергайном даже в одном теле – как он когда‑то спутал меня и Ленор. Это был его взгляд. Его движения. Его жесты.

Люциан коснулся моего плеча, а потом все‑таки обернулся. И тут же резко шагнул в сторону Валентайна: я едва успела его перехватить.

– Нет, – сказала я. – Это не твое дело.

Его взгляд мгновенно похолодел, и я добавила:

– Это должна решить только я, Люциан.

– То есть мне просто отойти в сторону?

– То есть тебе просто довериться мне. Как я доверилась тебе, когда согласилась во всем тебя слушаться.

По ощущениям, он готов был связать меня по рукам и ногам и запаковать в мешок, поверх всех нужных вещей, но, к счастью, Люциан так не сделал. К счастью, он просто сделал шаг назад, на уровень со мной.

– Мне нужно, чтобы ты ушел, – попросила я.

Он метнул в меня убийственный взгляд.

– Мне бы хотелось, чтобы ты родилась мужчиной, Лена. И чтобы твоя женщина попросила тебя о таком.

– Не в этой жизни, – сказала я.

Люциан метнул в мою сторону еще один яростный взгляд. Развернулся и пошел к дому, и только тогда я смогла выдохнуть. Почему‑то ледяная рука, сдавившая мои внутренности и грозившая расплющить их прямо внутри меня, расслабилась только сейчас. Сложив руки на груди, я дождалась, пока он приблизится, не двигаясь с места. Впрочем, сомневаюсь, что я вообще смогла бы куда‑то двинуться: мои ноги словно вросли в землю, как каменные столпы. Я напоминала себе статую, с той лишь разницей, что статуи ничего не чувствуют, я же была напряжена, как струна, и каждая клеточка моего тела сейчас была готова к бою.

– Хорошо ты выдрессировала своего золотого мальчика, – хмыкнул Валентайн, когда подошел.

– Это тебя не касается. – Я встретила его взгляд, чувствуя, как внутри рождается волна дрожи. Она растекалась по телу помимо моей воли, я ничего не могла с этим поделать. С ней, а еще с этим кошмарным чувством, что рядом с Валентайном я ничего не контролирую.

Даже себя.

– Конечно, это меня не касается. Я мог бы убить его в два счета, но я этого не сделаю. Из уважения к тебе.

Мои брови приподнялись:

– Из уважения? В твоем ко мне отношении никогда не было уважения, Валентайн. Но мы не будем поднимать эту тему, единственное, что я могу тебе сказать – так это то, что ты проделал весь этот путь напрасно. Зачем бы ты ни пришел.

– Я пришел предложить тебе то, что уже неоднократно предлагал, Лена. Весь этот мир.

С губ сорвался смешок.

– Что, мы даже не будем делить его с твоим отцом?

– Мой отец пленник в чертогах моего разума. Как когда‑то Ленор. К сожалению, я не могу избавиться от него окончательно, потому что уничтожить темного монстра с помощью темной магии – это все равно что попытаться погасить пожар пламенем. Именно это не позволило ему полностью уничтожить меня. Ваша с Ленор ситуация сыграла мне на руку. Я учился на своих и на твоих с ней ошибках, Лена. А вот он… к сожалению для него, он всегда был слишком самонадеян.

– Меня не интересует процесс твоего воцарения в этом теле, – сказала я. – Если ты попытаешься меня забрать, тебе придется со мной сражаться. И, можешь мне поверить, в отсутствие магии тебе это не понравится.

Валентайн прищурился.

– Я предлагаю заключить сделку, Лена.

– Так сделку или весь мир? – Я подавила желание отступить на несколько шагов, искренне надеясь, что здесь, в немагических землях, он не может почувствовать мою слабину.

Что я не транслирую ему даже частичку своей неуверенности: в собственных словах, в собственных навыках, в собственных мыслях.

– Без сделки, судя по твоему настрою, у нас ничего не получится.

– Со сделкой тоже, – хмыкнула я. – Мне ничего от тебя не надо, никогда не будет надо, и единственное, что я могу сейчас ответить – вали отсюда туда, откуда явился, и никогда больше не возвращайся.

– Не спеши отказываться, – он коснулся моего подбородка пальцами, и я поразилась тому, насколько они холодные.

Перехватив запястье Валентайна поверх манжеты, я с силой оттолкнула его руку.

– Ты же наверняка не знаешь, что происходит в мире. Что Ферган устраняет всех неугодных, что твои друзья вынуждены скрываться, но всем им в принципе осталось недолго, потому что недавно у дочери твоей Сони проснулась темная сила.

– Ты… что… ты врешь, – вытолкнула я через силу. – Ты не можешь всего этого знать!

– Могу и знаю, – усмехнулся он. – Я провел очень много времени в Даррании, и все, что должно было работать исключительно на Фергана, работает и на меня в том числе. Я чувствую каждый темный всплеск на земле светлых, я знаю, кому он принадлежит. – Он щелкнул пальцами. – Как отметки на интерактивной карте из вашего мира, я вижу любого, кто транслирует тьму. Я могу дать твоим друзьям убежище, Лена. Клянусь, им никто не причинит вреда. А еще ты снова увидишь Ленор.

– И что ты за это хочешь? – спросила я, хотя в теории уже знала ответ.

– Тебя, – не меняясь в лице, произнес он. – Тебя, Лена, в свое полное и безраздельное пользование. Навсегда.

Глава 20

Лена

– Ага, – вырвалось у меня. – Всенепременно. Обязательно.

– Понимаю, тебе нужно время подумать, – произнес Валентайн. – Но ты знаешь, где меня найти. И как. Просто позови.

Я подавила желание сказать ему, что он будет последним, кого я позову. Последним, к кому я обращусь за помощью, когда Валентайн шагнул ко мне вплотную, и от его близости из меня выбило все мысли и все, через что мне пришлось пройти. Я ощутила струящуюся по венам тьму так же отчетливо, как если бы находились не в немагических землях, а в Даррании, или, упаси меня все кто может, на родине Валентайна.

– Драгон никогда не заменит то, что ты чувствовала со мной, – произнес он, – и ты это прекрасно знаешь. То, что происходит между вами сейчас, Лена – это твоя попытка сбежать от себя самой. От того, что ты испытывала и испытываешь, когда находишься рядом со мной.

Я попятилась и наткнулась на камень. К счастью, баланс я держать умела и отпрянула, не растянувшись на траве, как неуклюжая неуклюжесть.

– Уходи, – сказала я. – Уходи, и больше никогда не появляйся в моей жизни.

– Тебе это не поможет. – Не знаю, что меня пугало больше: его уверенность в собственных словах или то, что он… не пытается увести меня силой? – Потому что только я смогу унять твою жажду, Лена.

– Не знаю, кто писал тебе речь, но увольняй его нахрен, – процедила я. – Единственная жажда, которая у меня есть – это желание жить свою жизнь подальше от тьмы, подальше…

– Ты никогда не будешь подальше от тьмы, – перебил меня Валентайн, – потому что ты и есть тьма. Потому что сила, которая собрана в тебе, способна не только рвать границы миров, она способна даже создать антимагическое пространство по твоему желанию. Как это место, например.

Я собиралась уйти сама, но последние его слова стали как удар под дых. В какой‑то момент мне даже показалось, что я не дышу вовсе, потому что… потому что…

– Это неправда, – прошептала я. – Это не может быть правдой.

Валентайн усмехнулся.

– Аномальная зона. Предместья Аварда. Помнишь? Я рассказывал тебе, когда мы оказались здесь впервые. У светлых мало информации о том, что способно привести к таким аномалиям, в Мертвых землях ее гораздо больше. Эти места – столкновения сильно концентрированной темной и светлой магии, выпивших друг друга досуха. Я долго изучал эту тему, и, Лена, я бы не стал давать тебе в руки такое оружие, если бы не считал, что мы на одной стороне. А мы на одной стороне, и рано или поздно ты это поймешь.

– Я тебе не верю, – вырвалось у меня.

Валентайн это проигнорировал.

– Но ты же можешь вернуть сюда магию. Если захочешь. Если бы ты захотела, это место стало бы таким же, как любая улочка Хэвенсграда. Но ты не хотела. Проблема в том, Лена, что ты очень, очень хочешь спрятаться от того, что является твоей сутью. От магии. От силы. Но ты от нее не спрячешься, и точно так же ты не спрячешься от того, что связывает нас. Когда ты поймешь, что готова, когда осознаешь, что я тебе не враг, ты придешь. И я тебя всему научу. Как и обещал еще тогда. В академии теперь уже не Драконова.

Я не успела отпрянуть, и искра тьмы, сорвавшаяся с его пальцев, срезала мою прядь, которую я не стала заплетать в косу и оставила вдоль лица. Если бы я могла, я бы закричала, но во мне кончился голос. Потому что он не мог использовать магию здесь, не должен был…

– Что и требовалось доказать, Лена. Или как вы там говорите, у себя на Земле?

Валентайн сжал мою прядь в ладони, а после убрал в нагрудный карман. Видимо, меня прикрыло настолько, что я рванулась к нему с рычанием:

– Отдай!

– Верну, когда ты вернешься, – хмыкнул он. – Или можешь прямо сейчас пойти со мной. Или… позволишь мне открыть портал прямо здесь?

– Можешь пойти на… – Я кашлянула. – Туда, откуда пришел.

– Как скажешь.

Его ладонь скользнула по моему лицу раньше, чем я успела отпрянуть, и в тело вонзились сотни тысяч игл, раскаленных не то пламенем, не то льдом.

– Ты правда скучаешь, Лена, – произнес он, наклонившись почти к моим губам, а после развернулся и зашагал по полю к реке. Я смотрела ему вслед, пока меня не начало трясти, как в лихорадке. Обхватила себя руками, чтобы согреться, но согреться не получалось, меня все еще колотило, колотило и колотило.

Несмотря на жару, разогревшую воздух, несмотря на то, что одета я была, мягко говоря, не по‑летнему – в поход одеваешься по‑другому, чтобы не сгореть, не ободрать руки, ноги и спину. Усилием воли я заставила себя развернуться и пойти в дом. Люциан стоял, привалившись к стене, сложив руки на груди. Я хотела нырнуть в его объятия, чтобы согреться. Чтобы стереть из памяти эти ощущения, превратившие меня в сведенную судорогами куклу, эти прикосновения, которые до сих пор горели на коже. Но натолкнулась на яростный взгляд и играющие на скулах желваки.

– Я провожу тебя до каани, – сказал он раньше, чем я успела заговорить, – и на этом все. У меня четкое ощущение, что нам с тобой не по пути, Лена.

– Мило, – сказала я. – И что стало причиной такого очаровательного вывода?

– Возможно, то, что ты, к драхам, меня ни во что не ставишь⁈

– Это я тебя  ни во что не ставлю⁈ – прорычала я. – Да если бы я тебя ни во что не ставила, мне было бы плевать, даже если бы вы с Валентайном перегрызли друг другу глотки!

Люциан метнул в меня убийственный взгляд.

– В какой момент тебе пришло в голову, что я слабее его? Ты хоть понимаешь, как это выглядит?

– Как⁈

– Как то, что я твой ни на что не годный придаток, Лена! Который можно использовать, когда тебе выгодно, а можно послать, когда появляется фигура поинтереснее.

Я глубоко вздохнула, собираясь выдать ему все, что я о нем думаю, но Люциан прошел мимо меня к двери, на ходу бросив:

– Пойдем по жаре, если еще немного задержимся. Ты сама говорила.

– Ежерог тупорылый! – выплюнула я ему в спину.

– Что⁈

– Что⁈ – передразнила я и теперь уже сама его обогнала.

Во мне все бурлило и клокотало, в такой ярости я не была уже очень, очень давно. Ущемили ему гордость, понимаешь ли, наступили на письку! А то, что у меня перед глазами до сих пор стоит картина, как он падает вниз с той крыши с надорванным крылом – ничего так⁈

Мы подхватили свои сумки и все, что лежало в нужной для нашего похода куче и зашагали в сторону гор. Я бы с удовольствием треснула Люциана луком по голове, вот просто руки чесались, но мне мешал тот факт, что потом мне же придется ему рану промывать и обрабатывать, а здесь не то чтобы много зелий и прочего для обработки. К тому же, здесь не работает магия исцеления. Или…

Я попыталась потянуть за ниточку, искрившую во мне, когда рядом стоял Валентайн, но ниточка исчезла. Погасла. Стухла.

О том, что его слова правда, говорил только рваный клочок моих волос, оставшийся вместо пряди. Я даже пощупала его, чтобы убедиться, что это не мои фантазии, но нет. С одной стороны прядь почти доставала мне до плеча, с другой ощетинилась колючим срезом практически у самого лба.

На такой ярости и адреналине мы и дошли до первого привала, который планировали сделать примерно в обед. Я начала раскладывать то, что мы приготовили для перекуса на первое время, но Люциан даже не посмотрел на еду и ушел куда‑то вглубь леса, оставив меня одну.

Наверное, если бы такое произошло со мной раньше, я бы ревела как дура, но я уже привыкла, что в моей жизни не все так просто, как хотелось бы. А если быть точной, все не так просто, поэтому я молча ела и пила воду, и смотрела на солнце, играющее бликами в листве деревьев.

Возможно, Валентайн был прав. В том плане, что я действительно хотела спрятаться от того, что являлось моей сутью. Вернуться к тому, что было просто и понятно: к Лене Харитоновой, которая не представляла из себя ничего необычного. К той девочке, которая не знала ни о какой магии, ни о каких проблемах мира, в котором находилась сейчас.

Но помимо проблем мира и моих собственных существовали еще и другие. Я очень хотела спрятаться и убежать, и я спряталась, но не убежала. Если Валентайн сказал правду – о Соне и ее ребенке, обо всем, что творит Ферган… какой выбор мне предстоит сделать? И есть ли у меня этот выбор?

Я вздохнула и поднялась.

– Люциан! – крикнула громко, и эхо подхватило мой голос, бросая его по лесу от дерева к дереву. – Люциан, если ты не хочешь обедать вместе со мной, я закончила! Приходи!

И хватит уже маяться дурью! Что он как ребенок, в конце концов⁈

Ответа не последовало, и я выругалась, как ругаются моряки, а не приличные девушки. Впрочем, приличной меня можно было назвать разве что с большой натяжкой, и то не факт, поэтому я решила, что все в порядке. Кроме того, что теперь мне надо идти в лес искать Люциана.

– Драгон! – зарычала я. – Драгон, ты вернешься уже, наконец⁈ Или я собираюсь и ухожу.

Прозвучало и правда как будто я среднестатистическая мама, общающаяся с капризным ребенком. Выругавшись во второй раз, я собрала остатки еды, сунула в мешок, подхватила его и флягу с водой.

Мне бы радоваться, что мы так легко отделались… и ему бы тоже радоваться, но нет, придумал себе обидки. Р‑р‑р‑р!

– Люциан! – снова крикнула я, понятия не имея, куда идти. Ну то есть чисто теоретически я видела, в каком направлении он ушел, но дальше куда? Я как никто другой знала, что в лесу можно заблудиться на раз. Он же не совсем идиот, чтобы уйти от меня как можно дальше и заблудиться?

К тому же, совершенно некстати, на меня вдруг нахлынули воспоминания о нашем с Соней приключении в лесу, и купол, накрывший меня, и боль, и резкий рывок, забросивший в чужое тело. Мешок с флягой выпали из ослабевших рук, и я рухнула на колени, чувствуя надвигающуюся, готовую сожрать меня изнутри и снаружи темноту.

Люциан Драгон

Когда Лена попросила его уйти, Люциан испытал самое что ни на есть жутчайшее разочарование. Пожалуй, изо всего спектра чувств и эмоций разочарование – самое опасное, потому что в нем нет силы злости и ненависти, оно словно лишает тебя желания действовать. Нет, ну а что он вообще мог сделать?

Ты мог просто остаться.

Послать к драхам ее просьбу, остаться рядом с ней и никуда не ходить.

Проблема была в том, что он до сих пор не мог понять, в ком это разочарование: в ней. Или в себе. И если там, в доме, он чувствовал пустоту и желание все бросить, то потом, пока они шли, в нем снова закипали ярость и желание высказать Лене все, что он думает.

Она не имела права ставить его в такое положение.

Но она поставила.

Потому что ей плевать.

Плевать на его чувства, плевать на то, как это выглядит, ей даже плевать на то, что происходит каждый раз, когда она остается наедине с Альгором. И нет, это была не ревность – по крайней мере, сейчас, это было нечто темное и злое, и совершенно не вписывающееся в рамки того, что, как Люциан считал, он должен испытывать по отношению к ней.

«Да если бы я тебя ни во что не ставила, мне было бы все плевать, даже если бы вы с Валентайном перегрызли друг другу глотки!»

Сомнительный показатель ее чувств, если они вообще когда‑то у нее были, эти чувства.

Все эти мысли, все ощущения – от разочарования до темной злости, злости такой силы, что если бы они ни были в антимагических землях, темная магия наверняка бы вырвалась на свободу – все это смешалось внутри него в такой гремучий коктейль, что Люциан просто ушел от греха подальше во время привала. В лес.

Он надеялся, что путь поможет ему остыть, но не помог. Не помогало и блуждание между деревьями, сквозь которые на землю прорывался мягкий солнечный свет, совершенно не такой палящий, как когда идешь и мечтаешь только об одном: о тени.

В точности так же Люциан сейчас мечтал никогда не знать ни о дуэли Ларо и Драконовой. Чтобы ему никогда даже в голову не пришло объявить эту серость Ленор своей невестой, чтобы он не запал сначала на странную, непривычную для Ларо дерзость и умение ответить так, что мало не покажется, а потом… вся их история с Леной крутилась перед глазами, как колесо воспоминаний. Снова и снова вспыхивали эпизоды, один за другим, погружая его в прошлое. Там, где ему казалось, что эта девчонка будет для него просто развлечением. Туда, где она стала для него наваждением. В минуты, когда он понял, что любит.

Он оставил ради нее все, что было ему дорого. И нет, это были не размышления в стиле «Да я ради тебя», Люциан пытался понять, какой могла бы быть его жизнь без нее. И не только его. Всего этого мира. Получается, Адергайн знал, что делает, когда притащил ее сюда.

На этой мысли ему стало по‑настоящему страшно, потому что никогда раньше он не пытался исключить Лену из цепочки событий. Представить, во что бы все вылилось, если бы ее не было, но сейчас представил – и…

Очнулся. Посреди непонятно какой поляны, на которую забрел, очевидно, полностью погруженный в свои мысли. Выругавшись, он повернулся в ту сторону, откуда пришел: в гарнизоне во время обучения им рассказывали, что делать, если тебя случайно выбросило порталом драх знает где без единого намека на знакомую местность, а ты остался без сил.

Люциан мог выбраться из любого леса, но проблема заключалась в том, что он настолько злился на Лену, что совершенно не помнил, как они шли, где было солнце и все такое прочее. Он просто шел, автоматически, следовал за ней. Поэтому сейчас, не зная этого всего, мог выйти с другой стороны леса или просто значительно дальше от места, где они делали привал.

– Лена! – позвал он в слабой надежде на то, что она откликнется.

Ответом ему было только эхо, которое разбросало его голос между деревьев.

Люциан прикрыл глаза, пытаясь вспомнить хотя бы какие‑то детали. Лена шла впереди, он сзади, погруженный в свои мысли и в свою злость, понемногу вытесняющую пустоту разочарования. Он на нее не смотрел, по крайней мере, прицельно, но он замечал солнце с правой стороны на ее плече, и его тоже особенно припекало с правой стороны.

К тому моменту, как они пришли сюда, солнце стояло в зените. Они поворачивали в лес налево, значит, по идее… он внимательно посмотрел на окружающие его деревья и зашагал в ту сторону, откуда, с наибольшей вероятностью, пришел. Идти оказалось долго, час или около того – прежде чем между деревьями забрезжила «прореха», сквозь которую вдалеке можно было рассмотреть поле.

Выйти он вышел, но все‑таки промахнулся. Ему пришлось бродить вдоль леса около часа, прежде чем он увидел знакомые места, а после – брошенные между деревьев вещи. Лены нигде не было, и Люциан почувствовал, как все в груди сжалось еще до того, как приблизился к месту привала. До того, как он подошел, он еще мог думать о том, что она просто ушла куда‑то в кустики, что она вот‑вот выйдет, но теперь…

Остановившись в двух шагах от четко очерченного тьмой круга, который выжег под собой траву и все живое тленом темной магии, Люциан слышал каждый удар собственного сердца, с каждым мгновением все глубже и глубже проваливающегося в Бездну.

Глава 21

Максимиллиан Ларо

– Странное ощущение, – сказала Алина, когда они вдвоем шли по дорожкам к магистерскому корпусу.

Да уж, странное – не то слово. Возобновление обучения в академии начиналось с кабинета ректора, но ректором теперь была не Эстре, а Въерд, да и в целом все словно невидимо изменилось. Несмотря на лето и солнечный день, парящая в облаках Академия некогда Драконова казалась мрачной. Даже ему, что уж говорить об Алине, которая когда‑то вошла сюда дочерью одного из самых влиятельных людей этого места и мира в целом.

Макс не стал развивать эту мысль даже в сознании, просто кивнул. Он прекрасно понимал, что, возможно, академия не изменилась вовсе, а вся эта мрачность – цена за спасение Алины и ее матери, цена, которая еще не раз и не два даст о себе знать. Хотя в случае Марии Драконовой спасение было под вопросом: Мария Драконова сначала безостановочно плакала, потом сидела, уставившись в одну точку, а спустя пару дней перестала реагировать на любые вопросы. Когда к ней обращались, ее взгляд блуждал по комнате, ни на чем не задерживаясь. Из Ведомства прислали своего целителя, чтобы убедиться, что ни она, ни Макс не пытаются никого ввести в заблуждение, а когда убедились, пожали плечами и сказали:

– Это теперь ваша ответственность.

– Но ей нужна помощь! – попытался было возразить он и получил категоричное:

– Мария Драконова останется в вашем доме или вернется в тюрьму. Если кому‑то еще станет известно о ее состоянии, вместе с ней в заключение вернется ее дочь.

Мог ли он возразить? Мог.

С каким результатом? Разрушить все то, что он сделал для Алины? Бессмысленно. Поэтому все осталось так, как есть, а Алина еще неплохо держалась после всего. Будь Макс на ее месте, он, наверное, тоже слегка тронулся бы. Да, он тоже потерял родителей, но он потерял их, будучи совсем ребенком. Детские потери переносятся легче. Наверное. Но факт остается фактом, в детстве ты просто принимаешь случившееся безо всяких «а что еще я мог сделать», «я должен был сделать», и так далее, и тому подобное.

– Не могу поверить, что мы снова будем тут учиться, – снова нарушила молчание Алина.

– И я, – Макс пожал плечами. – Но…

Он открыл перед ней дверь, пропуская в холл магистерского корпуса. Потом они свернули в коридор, ведущий к кабинету ректора.

– Но?

– Но мы будем.

Алина испытующе посмотрела на него.

– Ты как будто не рад.

– Сложно радоваться в сложившихся обстоятельствах.

– Это точно.

Они оказались сначала в приемной, а затем в кабинете ректора, и Макс невольно почувствовал, как карман начинает жечь. Прослушивающий артефакт, который ему надлежало установить в кабинете, показался тяжелым, обжигающим, а еще сигнальным. Как будто ректор мог его видеть, чувствовать, осязать. Как будто не он один знал о содержимом посылки и о том, что этот артефакт будет передавать все разговоры Въерда в Ведомство.

– Добрый день, молодые люди, – произнес бывший «Доброе утро», и Макс с трудом сдержал нервный смешок. – Значит, вас можно поздравить?

Берроуз смотрел на него так, как будто все знал. Он говорил с Алиной и с ним, но смотрел только на него, и Макс ощутил, что, несмотря на прохладу, начинает потеть.

– Добрый день, – первой поздоровалась Алина. – Да, я очень рада, что смогу продолжить обучение.

Берроуз ненадолго переключился на нее, и Макс подумал, что ему нужно сесть. Потому что если он не сможет сесть, он не сможет прикрепить этот артефакт под столом Въерда, а если он не сможет прикрепить этот артефакт…

– Что ж, поздравляю. – Он протянул им подписанные бумаги. – Ждем вас как обычно на балу в честь открытия нового учебного года, а после на обучении.

Что, и все? Он даже не станет с ними беседовать? Говорить о том, что им нужно подтвердить знания за прошедшее время, и все такое?

– Нам разве не нужно, ну… – Макс кашлянул. – Проверить наш уровень по предметам? Чтобы мы справились с программой.

– Вы и так с ней либо справитесь, либо нет, – хмыкнул Въерд в свойственной ему манере. – Если не справитесь, мы снова увидимся, но по поводу вашего отчисления. Так что все остальное зависит только от вас.

Он либо куда‑то очень спешил, либо…

Очень спешил куда‑то. Последнее Макс понял, когда открылась дверь, без стука, и взгляд Въерда метнулся к ней. В этот момент он подался к столу и впечатал артефакт сбоку под крышкой, и нажал кнопку активации, а потом обернулся и увидел ректора Эстре. То есть уже не ректора. Амильена остановилась в дверях, явно не ожидая увидеть его. И тем более Алину. Что же касается Алины, она вся подобралась, и Макс невольно перехватил ее за руку. За секунду до того, как она бросилась бы на бывшего ректора.

– Пойдем, – произнес он. – Пойдем быстрее.

Макс потащил ее за собой, как будто боялся, что она что‑нибудь выкинет. Что‑нибудь такое, и придется ее снова спасать, или что‑то похуже. Между тем как он точно знал, что Амильена работает на Ведомство, потому что именно из‑за нее Мария и Алина оказались в тюрьме. Зачем она здесь? Проверить его работу? Или зачем‑то похуже?

Но раньше чем он успел придумать хотя бы одну теорию сверх того, что сразу пришло ему в голову, Алина рванулась и выплюнула бывшему ректору в лицо:

– Из‑за вас моя мама сошла с ума! Довольны⁈

И вылетела из кабинета раньше, чем Макс успел ее остановить.

Он догнал ее на краю острова: Алина вылетела из магистерского здания, пробежала через арку и оказалась за стенами академии. Там, где отлично просматривался Хэвенсград, правда, с такой высоты казавшийся игрушечным. Макс подумал, что если бы можно было передвигать домики пальцами, а Фергана взять за крылья и посадить куда‑нибудь, где он не сможет отдавать приказы, ломающие чужие жизни, было бы неплохо. К сожалению, такое было возможно только в фантазиях, поэтому он сунул руки в карманы и подошел к ней.

– Сейчас ты скажешь, что я была не права, – горько произнесла Алина, – но когда я увидела эту дрянь, внутри все просто перевернулось! Она же ходила к нам… и я больше чем уверена, что это она…

– Да нет, – Макс качнулся с пяток на носки и обратно, – я тебя понимаю. Но если ты считаешь, что Эстре как‑то причастна к тому, что твоя мама и ты оказались за решеткой, то с ней лучше быть осторожной вдвойне.

– Я устала быть осторожной, – выдохнула Алина, вытирая тыльной стороной ладони уголок глаза. – Да я же, по сути, всегда была осторожной. Мы ничего такого не делали. Мы просто жили. Я, мама… это отец и София что‑то там мутили, а мы…

Макс шагнул к ней чуть ближе: Алина стояла на самом краю. Он не боялся высоты, но сейчас почему‑то испугался. Не столько высоты, сколько за нее. Ему захотелось попросить ее отойти, вместо этого он сказал:

– Сейчас такое время, когда не обязательно что‑то делать. Достаточно просто сказать или быть братом Ленор Ларо. Которая на самом деле давно уже не Ленор.

Алина вздрогнула и повернулась к нему. Они с Софией были совершенно разные, и, если честно, он всегда удивлялся, как у Драконова могли выйти такие непохожие дочери. София строила всех, Алина всегда была в ее тени. Что, в общем‑то, отметилось и во внешности: яркая старшая сестра и светлокожая светловолосая младшая. Но он всегда видел только ее и смотрел только на нее.

– Прости, – неожиданно произнесла она. – За все это время я ни разу не спросила тебя о… ну… о тебе.

Макс пожал плечами.

– Да там особо спрашивать нечего.

– Но я все равно должна была, – Алина наконец‑то развернулась, отошла от края и приблизилась к нему. – Про твою сестру особенно. Я… я даже не представляю, каково это, когда тело твоего близкого человека захватила какая‑то темная тварь. Ты… не догадывался об этом? Совсем?

Макс фыркнул. Общение с Ведомством и последние события сделали его крайне подозрительным: если бы он не знал всю подоплеку Драконовых и то, что они рядом с ним и на свободе только пока он хорошо работает, решил бы, что она тоже связана с ВНР.

– Мы с Ленор никогда не были особо близки, – честно признался он. – Точнее, не были до этой Лены. Ленор до жути боялась Хитара и делала все, как он скажет, а я бунтовал и злился, что она все это терпит. Что она подчиняется ему. Поэтому когда Ленор… то есть Лена начала его ставить на место, я пришел в восторг. Я подумал – ну наконец‑то! И как‑то все закрутилось, мы начали общаться, и я подумал, что у меня вдруг появилась сестра. По‑настоящему, а не эта бледная тень, которая лишний раз боялась слово сказать. Вот только я понятия не имел, что эта бледная тень – и есть моя сестра, а та, кем я восхищался – просто‑напросто захватила ее тело. Да, мы с Ленор не дружили, но…

Он плотно сжал губы.

– Она заслуживала лучшего. Она заслуживала жить.

Алина шагнула еще чуточку ближе и положила ладонь ему на плечо.

– Я не знала, – тихо сказала она, – что между вами все было так. Мне очень жаль.

Макс кивнул.

– Пойдем? Официально мы приняты, надо успеть на обеденный портал для магистров, или будем тут сидеть до вечера.

– Да, пойдем, – легко согласилась Алина, а потом вдруг подалась вперед и коснулась губами его губ.

Они, разумеется, уже целовались. И в его мечтах, когда Макс думал о том, что Алина вернется, осознает свою ошибку, поймет, что любит его, все было именно так. Она целовала его первой, и он прижимал ее к себе, а дальше…

А дальше он не думал, но сейчас все происходило именно так. Ладони Алины на его плечах, ее губы – мягкие, сладкие, такие желанные. Но поцелуй неожиданно оказался не таким, как он представлял. Это был просто поцелуй. Его целовала Алина Драконова, но в это мгновение Макс совершенно ничего не почувствовал.

Но, что самое интересное, она тоже ничего не почувствовала. Не почувствовала, что все изменилось.

– Вот теперь пойдем, – улыбнувшись, сказала она, чуть отстраняясь. Коснулась кончиками пальцев его губ и кивнула на арку. Алина переплела их пальцы, когда они прошли через нее на территорию академии и не отпускала его руки, пока они шли по парку к точке, в которой открывали портал.

Алина всю дорогу щебетала: что‑то о том, что они могли бы погулять, например, завтра. О том, что жизнь продолжается, о том, что надо брать от нее все, что можешь, словом вновь превратилась в ту Алину Драконову, которую он знал до всего этого. Возможно, дело было в том, что ей самой захотелось побыть той Алиной, потому что новой Алиной было быть невыносимо сложно. Макс это прекрасно знал, потому что ему тоже было очень сложно сейчас.

– Вас ожидает посыльный, – такими словами встретила его горничная прямо с порога. – Я проводила его в гостиную, поговорите с ним там или привести его к вам в кабинет?

Очень. Очень сложно.

– Поговорю в гостиной, – сказал Макс.

– Тогда я пока пойду к себе, – улыбнулась Алина и упорхнула наверх.

– Посмотрите там, не спер ли чего. Мальчишка уж больно шустрый, – хмыкнула горничная. – Я говорила, что сама вам все передам, но нет, сказал, у меня послание лично для Максимиллиана Ларо…

– Все в порядке, идите, – отпустил ее Макс и направился в гостиную.

Мальчишка? На них еще и дети теперь работают?

Впрочем, когда он открывал дверь в гостиную, он даже не представлял, насколько все станет сложно после этого простого действия.

Потому что стоявший у камина «мальчишка» обернулся, и еще до того, как «он» стянул плотную кепку, позволяя густым огненным локонам рассыпаться по плечам, в перепачканном чумазом подростке Макс узнал Нэвьери Драгон.

– Не прогоняй меня, – дрожащим шепотом сказала тэрн‑ари, шагая к нему. – Мне просто некуда больше пойти.

Амильена Эстре

От такого выпада Драконовой она опешила. Не столько из‑за ее слов, сколько из‑за того, что сама до сих пор думала о Марии, и…

Ее реальность вернулась щелчком замка захлопнувшейся двери, подчинившейся порыву магии, а после знакомым мгновенным ощущением накинутого Cubrire Silencial.

– Проходи, – сказал Берроуз. – Что ты как не родная.

Она не всегда могла понять, когда он говорит серьезно, его знаменитый сарказм временами очень сильно раздражал. А еще она не совсем понимала, как относиться к тому, что между ними происходит. Он ей не доверял, по крайней мере, не доверял настолько, как ей бы хотелось. Но в точности так же Амильена понимала, что он не может ей доверять. После всего.

И на что тогда все это похоже?

– Я не знала, что Мария сошла с ума, – произнесла она, чувствуя, как у нее все внутри сжимается от этих слов.

– Правда? Начальство тебе об этом не сообщило?

– Ты можешь отложить свой сарказм хотя бы сейчас? – процедила она. – Это не шутки.

– Да какие уж тут шутки. – Он хмыкнул и кивнул на кресло, рядом с которыми только что стояли Алина и Максимиллиан. – Садись.

Она опустилась за стол, сцепив ладони на коленях. После всего, что между ними было, глупо было вести себя официально, но Амильена никак не могла прийти в себя от новости. Вдобавок ко всему, у нее начинала кружиться голова. Совершенно не к месту. Хотя после слов Алины ничего удивительного в этом не было.

Берроуз молча смотрел на нее какое‑то время, потом поднялся, достал из шкафа бутылку коллекционного дорнар‑орхарр, бокал и плеснул напитка ей на дно, после чего подтолкнул к ней прямо по столу. Амильена едва успела его поймать.

– Пей, – приказал он, и она выпила.

Наверное, она выпила бы, даже если бы знала, что там яд, но вслух говорить этого не стала. В их дуэте достаточно одного фонтанирующего сарказмом дракона. По телу словно разлилось жаркое пламя, но легче не стало. По крайней мере, не по поводу Марии.

– У всего есть свои последствия, – пробормотала она. – Но я не думала, что…

– Что они будут такими?

Она закрыла лицо руками.

Жизнь и свобода семьи для нее всегда была в приоритете, но когда ты узнаешь о том, что она покупается такой ценой, внутри что‑то ломается. Мэллоу выбрал ее, потому что считал, что она способна идти по головам, но он ошибся. Возможно, для кого‑то чужая жизнь ничего не значит, вот только это не ее случай.

Амильена почувствовала ладони Берроуза на своих плечах и вздрогнула.

– Я как раз хотел с тобой об этом поговорить. Мне нужно, чтобы ты кое‑что сообщила Ведомству.

– Они не поверят, что ты делишься со мной информацией, – произнесла она. – Слишком мало времени прошло.

– Скажи, что увидела бумаги, когда я трахал тебя на столе. Иногда мужчины бывают… не очень внимательны. Когда очень хотят женщину.

Она усмехнулась.

– А ты меня очень хочешь?

– Странный вопрос, – он опустился на край стола и убрал прядь волос от ее лица. – Звучит так, как будто ты мне не доверяешь.

– А ты мне доверяешь?

– В нашем с тобой положении говорить о доверии немного наивно, не находишь?

– Нет.

– Нет?

Она пожала плечами.

– Хорошо, я сделаю то, о чем ты просишь.

Почему‑то вдобавок к головокружению добавилась тошнота, как будто дорнар‑оррхар не туда пошел. Берроуз нахмурился и подался вперед:

– Неважно себя чувствуешь?

– Да. Я… Мне, наверное, лучше уйти. – Она поднялась, но этот резкий порыв чуть было не закончился катастрофой: Амильена оказалась в его руках. Сосредоточиться было сложно, но в глазах словно закручивались вихри магии.

– Да, я забыла, – сказала она. – Документы. Что я там должна была увидеть?

И в этот момент ее обожгло. Сначала грудь, потом все тело. Берроуз тоже слегка побледнел, или ей показалось.

– Так. Давай вернем тебя в кресло, – произнес он, но не успел сделать и шага. Магия внутри словно взбунтовалась, и вся сила хлынула вовне, ее словно что‑то впитывало и поглощало без остановки. Амильена поняла это, только когда они оба повалились на пол, и мир перед глазами закрутился с немыслимой скоростью. Она моргнула: лицо Берроуза расплывалось, его ладонь под ее, обычно такая сильная, сейчас разжалась. А еще его пальцы были ледяными, просто невероятно ледяными.

Магия текла сквозь нее, но это было совершенно ни на что не похоже, она таяла внутри нее, искрами гасла в воздухе, и Амильена почувствовала, как ее тело словно ломается. Ощущения были такие, будто из тела выдернули все кости. Берроуз рядом на глазах становился серым, и она поняла, что из этого кабинета не выйдет ни он, ни она.

Как раз в тот момент, когда Амильена об этом подумала, она увидела артефакт под крышкой стола. Он едва заметно светился, словно пожирая их магию, и она рванулась вперед, насколько хватило сил. Царапнула ногтями, срывая его с деревянной поверхности, бросила на пол и навалилась сверху. Это отозвалось такой болью, что руки, ноги и тело стали ватными, она больше не могла двигаться, не могла говорить, и с облегчением провалилась в окутавшую ее темноту.

Глава 22

Максимиллиан Ларо

– Ты… Ты… – У него не хватало сил, чтобы как‑то облечь в слова чувства, которые сейчас на него нахлынули. Потому что Нэвьери Драгон в его доме – это не просто полный провал, это катастрофа! Все, что было, все, что он сделал ради Алины, сейчас висело на волоске просто потому что эта взбалмошная девчонка решила сюда прийти!

Как она вообще выбралась из дворца⁈ Как ей только ума хватило⁈

– Пожалуйста… – У нее задрожали губы. – Пожалуйста, отец хочет выдать меня за брата Брильис, хочет, чтобы мы обернулись, а я не хочу! Я хочу оставаться такой, как есть, я хочу…

– Ни слова больше! – рявкнул Макс, и Нэвьери вздрогнула. – Ты хоть понимаешь, что ты наделала?

Она моргала своими зелеными глазищами, и он понимал: да, понимает. Все она прекрасно понимает, и как же задолбали эти власть имущие! Прекрасно представляющие, что могут разрушать чужие жизни, и делающие это, не задумываясь.

– Иди отсюда, – сказал он ей. – Иди по‑хорошему, пока я не…

– Пока ты что⁈ – рявкнула она неожиданно резко. – Пока ты не сдал беззащитную девчонку обратно ее отцу, которому на нее плевать? Который пожертвует ей для того, чтобы удержаться у власти? Который сломает ей жизнь, просто потому что «так сложились обстоятельства»⁈

Их там всех на курсах начинающих тэрн‑ари учат, как перекладывать с больной головы на здоровую⁈ Или это просто перспективная, потенциальная дочь своего отца, и у нее это врожденное?

– А меня это с какой радости должно волновать? – в тон ей ответил Макс.

– Может быть с такой, что у тебя тоже была сестра! Которую ты не смог защитить.

«Я ее сейчас убью», – подумал он.

Хотя убийство тэрн‑ари наверняка не вписывалось в планы по дальнейшему конструктивному общению с Ведомством…

А она еще и смотрела дерзко так, с вызовом. Как будто не просила его о помощи пару минут назад.

– Вон! – прошипел Макс. – Вон, или я лично вызову…

– Макс! – В дверь постучала Алина, и, раньше чем эта самая дверь открылась, он грубо схватил Нэвьери за локоть и затолкал под стол. – Макс!

Он едва успел обернуться и сделать вид, что просто поправляет документы, как Алина уже влетела в его кабинет. Вид у нее был просто дикий, глаза – огромные. Она подбежала к нему и схватила за руки.

– Со мной сейчас связалась Кая! Помнишь ее?

– Кая?

– Да, ну она с нами на одном курсе была до того, как нас… – Алина вздохнула. – В общем, неважно. Мы теперь снова будем учиться вместе, она нас видела в Академии, и она сейчас такое сказала!

– Алина, да что произошло⁈ – огрызнулся Макс, испытывая желание закрыть собой стол, хотя из‑за массивных кресел увидеть Нэвьери было проблематично.

– Доброе утро… в смысле, новый ректор мертв! Говорят, его убила Эстре, у которой поехала крыша из‑за того, что он занял ее пост. И что она не один день к нему подбиралась…

– В смысле убила⁈ – Макс схватил Алину за плечи и встряхнул так, что голова девушки качнулась назад.

– Ну в прямом! Отравила или что‑то вроде, из него буквально вытянуло всю магию.

Его затошнило. Так резко, что показалось, содержимое желудка прямо сейчас окажется на Алине или на полу. Поэтому Макс резко отпустил ее и отступил на несколько шагов. Его мутило так, как, кажется, никогда в жизни. Не из‑за одной веселой вечеринки. Мир казался шальным, он крутился со всевозрастающей скоростью, и единственной осознанной мыслью, пробивающейся через все это, была мысль про артефакт.

Это не был подслушивающий артефакт.

Это был артефакт, который убивает. Он своими руками убил. Да, по незнанию, но сути это не меняло.

– Алина, уйди, – попросил он.

– Что? – нахмурилась девушка.

– Уйди, пожалуйста.

– Да пожалуйста, – обиделась Алина. И вылетела за дверь, а Макс опустился на край стола, вцепившись в него пальцами с такой силой, что побелели костяшки. В ушах шумело, в какой‑то момент ему показалось, что голова сейчас взорвется, и он просто перестанет быть.

Возможно, именно поэтому он не сразу услышал и не почувствовал, как вылезшая из‑под стола Нэвьери накрыла его руку своей.

– Эй, – шепотом сказала она. – Эй!

И, поскольку Макс не реагировал, размахнулась и от души влепила ему пощечину.

Это привело его в чувство. Относительно. По крайней мере, к звону в ушах добавилось еще ослепительная вспышка боли и ощущение отпечатка ладони тэрн‑ари, которая пощелкала пальцами перед его носом, а потом набросила Cubrire Silencial раньше, чем он успел вздохнуть. Она вообще была весьма шустрая, эта Нэвьери Драгон.

– Ты чего? В обморок собрался? – язвительно поинтересовалась она.

– Совсем дура⁈

– Дура не дура, а призраки и то симпатичнее выглядят, – усмехнулась она.

Вместо ответа Макс отлепился от стола и, рискуя показать содержимое своего желудка теперь уже Нэвьери Драгон, дошел до двери и запер ее.

– Ну? – Тэрн‑ари пристально посмотрела на него.

– Что – ну?

– Ура говну! С чего тебя так проняло гибелью ректора?

Ей сколько лет вообще? По ощущениям девчонка девчонкой, не больше пятнадцати, а ведет себя и рассуждает как взрослая. Но, как Макс ни старался вспомнить общие сведения о семье Фергана, в голову ничего не приходило.

– Для тэрн‑ари ты потрясающе выражаешься, – не остался в долгу он.

– Нашел к чему прицепиться, и рад? Давай, выкладывай, пока ты тут не сдох у меня на глазах. А то так и не облегчишь свою участь перед безвременной кончиной.

Он посмотрел на нее в упор.

– А для той, кто пришел просить о помощи, ты слишком много дерзишь.

– Да тебе самому помощь нужна, – фыркнула она. – Ладно. Не хочешь говорить – не говори.

Макс потер пульсирующие виски, все происходящее до сих пор отказывалось укладываться у него в голове. Точнее, вообще никак не укладывалось. Эстре, если верить тому, что говорила Алина, тоже работала на Ведомство. Или нет? А если работала, они так легко подставили ее… почему? Или у них изначально был такой план?

И сколько в таком случае времени у него? У Алины? У ее матери? До того, как со всеми ними тоже произойдет «несчастный случай»?

Они не собирались никого отпускать, вдруг ясно осознал он. Все это была игра, игра Ведомства, игра Фергана, а они просто куклы, которых дергают за ниточки так, как нужно им. До тех пор, пока не приходит пора эти самые ниточки обрезать.

– Так и будешь молчать? – хмуро спросила Нэвьери.

– Я его убил.

– Что⁈

– Я работаю на Ведомство. Я его убил.

Тэрн‑ари моргнула.

– Я не хотел, – сказал Макс, хотя это прозвучало донельзя глупо, как будто он пытался оправдаться. Как будто за такое можно оправдаться. – Я просто… думал, что это подслушивающий артефакт.

Нэвьери продолжала смотреть на него во все глаза, как будто видела впервые, и он зачем‑то продолжил. Как будто ему было важно, чтобы хоть кто‑то узнал, с чего все началось и почему.

– Я хотел вытащить Алину и ее мать из застенок. Помочь. Но сделал только хуже. Теперь… теперь я вообще не знаю, сколько мы все проживем.

Девчонка закусила губу. Она как будто принимала решение, но до конца уверенным в этом Макс быть не мог. У него все перемешалось в голове, настолько, насколько это вообще возможно.

– Так, – Нэвьери резко шагнула к нему и кивнула на дверь. – Давай, иди, собирай все самое необходимое. И Алине этой своей скажи, пусть делает то же самое.

– Что?

– Что‑что? Нам всем надо отсюда уходить, пока есть такая возможность. Или ты все еще хочешь продолжать работу на Ведомство?

Да уж, за словом в карман она не лезла, а еще совершенно не стеснялась бить по больному. Наверное, больное могло бы оказаться еще более больным, если бы в нем не было вот этой мешанины чувств, эмоций и мыслей. Поэтому Макс только кивнул.

– Тебе все еще нужна моя помощь? – хмыкнул он перед тем, как выйти.

Нэвьери приподняла бровь и ответила в своем ключе:

– У меня все еще нет выбора.

Соня

– Вы же понимаете, что рано или поздно они придут сюда? – пробормотала Соня.

Рейды продолжались уже несколько дней, военные прочесывали город, и это было чудо, что их пока не нашли. Вторым чудом было то, что у Миранды не повторялся всплеск темной магии, а впрочем, возможно, дело было в Сезаре. В его магии.

Он не оставлял дочь ни на минуту и практически не спал. Если бы не Женевьев с Ярдом, они бы, наверное, не справились, но Ярд страховал Сезара, когда ему все‑таки приходилось спать, а Женевьев помогала Соне с восстановлением. И, разумеется, все они, включая Амира и Амиру, проголосовали против того, чтобы Соня сдавалась.

Хотя Сезар вряд ли отпустил бы ее, даже если бы все были «за», когда она это сказала, он так сверкнул глазами, что становилось понятно: ей придется с ним драться, если она захочет выйти. Драться у нее сил не было, да по большому счету у нее вообще было мало сил. Восстановление после темной магии шло ужасающе медленно, даже несмотря на все навыки и силу Женевьев. То, что шрамы останутся с ней навсегда, Соня поняла сразу. Кто бы мог подумать, что причиной этого станет не Адергайн и не его войско, а Мира…

В которой сила Сезара раскрылась самым жутким образом.

– Мы ускорились, – сказал Ярд, потому что в настоящий момент Сезар как раз задремал. – Скоро нам уже не нужно будет скрываться.

– Если они раньше нас…

– Соня, – Женевьев кивнула на Миру, – им нет никаких причин заходить сюда.

– Я все равно не могу жить с мыслью, что однажды подставлю вас всех…

– При чем тут ты? Мы сами добровольно пошли на это, когда согласились помочь Люциану. И уж тем более когда придумали весь этот план. – Ярд пожал плечами. – Ты точно не ответственна за все это, не говоря уже о том, что ты не могла справиться с силой дочери.

Соня потерла виски.

С некоторых пор ее бросало в дрожь каждый раз, когда приходилось брать Миру на руки, но она все равно брала. Брала, потому что понимала: если однажды позволит этому страху взять над собой верх, ничем хорошим это не кончится. Несмотря на разрушительную силу, это все еще была ее дочь, ее маленькая любимая Мира, а не монстр, какими представляли всех темных в Даррании.

Потому что темный – это не клеймо, темный – это всего лишь особенность магии. И чем меньше ты акцентируешь на этом внимание, тем лучше. Да, в Даррании веками взращивали страх к разрушительной силе магии, отличной от магии светлых, но это была всего лишь обратная сторона силы. Да, у темных были свои особенности, особенно у темных с мощью, как у Альгора или у Сезара. Но все это не имело никакого отношения к тому, какой ты человек. То есть дракон. Потому что прикрывать сотворенное тобой дерьмо темной магией отвратительно, в точности так же, как прикрывать совершенное дерьмо якобы благом во имя светлой.

– Хорошо, – сказала она, стараясь отрешиться от тяжелых давящих мыслей, – когда мы… начинаем?

– Через неделю, – ответила Женевьев.

Cubrire Silencial теперь стоял на ее квартире круглосуточно, поэтому можно было не бояться говорить, о чем угодно. Да, это было ресурсозатратно и в какой‑то мере опасно, потому что даже самое простое заклинание в любом случае создавало магический фон, а когда он постоянный, это может привлечь внимание, но… они жили не в том месте, где магия была в ходу и там, и здесь, а окружающие их люди не настолько хорошо разбирались в фонах. Тем более что с Мирой у них просто не было других вариантов, Женевьев вряд ли удалось бы объяснить, почему в ее квартире появился ребенок. А Мира никогда не стеснялась подавать голос.

И все же… неделя. Так мало и так много.

Мало – потому что у них должно было остаться больше времени на подготовку.

Много – потому что Соня каждый раз вздрагивала, когда за дверью раздавался стук. Но потом она понимала, что стучат к соседям Женевьев, и ненадолго выдыхала.

Ключевое слово – ненадолго.

Стоило Соне об этом подумать, как очередной стук заставил ее подпрыгнуть. И только когда Женевьев скомандовала:

– Давай за ширму, – она метнулась туда вместе со спящей Мирой. Сезара с такого ракурса увидеть было нельзя, а в остальном комната отлично просматривалась от двери, поэтому приходилось перестраховываться.

Но, к счастью, это оказался Амир. Или нет?

– Берроуз мертв, – сообщил он без предисловий.

Соня моргнула.

– Как? – спросила побелевшая Женевьев.

– Ведомство постаралось, – он понизил голос, хотя прекрасно знал о заклинании. На инстинктах.

Ярд положил руку на плечо Сезара, и тот мгновенно открыл глаза. Как будто не спал вовсе.

– Что…

– Они добрались до Берроуза, – севшим голосом произнесла Женевьев. Таким, что даже комментировать ничего не надо было, все становилось понятно.

– В итоге у нас совсем не осталось времени. Если промедлим, даже те, кто был на нашей стороне, могут начать сомневаться.

– Неделя… – начал было Ярд, но Сезар перебил, поднимаясь:

– Амир прав. У нас нет этой недели. – Он взглянул на Соню и Миру. – И Ферган это прекрасно знает.

– Но без Берроуза все лишено смысла, – произнесла Женевьев. Она выглядела так, будто задыхается, даже положила руку на горло. – Сезара не примут, потому что у него темная магия, а пропаганда Фергана работает отлично, любой, у кого есть темная магия, автоматически становится врагом…

– У нас все еще есть ты, – перебил ее Сезар.

– Что? Нет! Нет, я…

– Поставим вопрос по‑другому, Женевьев. Только ты у нас теперь и есть.

Женевьев Анадоррская

– Да пошел этот Сезар на… – Женевьев коснулась губ Ярда раньше, чем он успел продолжить.

Она сама была в не меньшем шоке, чем они все. После смерти родителей и младшего брата Берроуз был единственным, кто оставался у нее из семьи. И, хотя семьей они никогда не были, а теперь уже и не станут, это был еще один осколок ее сердца, который уже никогда не встанет на место.

Жизнь готовила ее к тому, чтобы быть тэрн‑ари, затем тэрн‑архой, и Женевьев с детства знала, что просто не будет, но она никогда не думала, что ей придется принимать такие решения. Так быстро.

– Он прав, – сказала она. – У нас нет других вариантов.

– Он не имеет права просить тебя об этом! – прорычал Ярд. – Зная все… всю твою историю! Зная, что ты беременна!

– У него нет другого выхода.

– Конечно, у него нет другого выхода! Свою жену он бы туда точно не сунул! В самое пекло.

– Ты не знаешь Сезара. Если бы он мог, он пошел бы сам.

Ярд прищурился, а потом резко поднялся. Поговорить наедине было сложно, за ширмой и Соня, и Сезар, и Амир, но Cubrire Silencial под Cubrire Silencial решали эту проблему легко, но не решали другую проблему.

То самое решение, которое нужно принять сейчас.

– Я не могу заставить тебя остаться в стороне, – прорычал он. – Но я могу тебя попросить. Пожалуйста, не лезь в это. Ты последняя Анадоррская, и ты первой попадешь под удар. Неужели ты этого не понимаешь? Ферган бросит все силы на то, чтобы избавиться от тебя. Если понадобится, придет за тобой лично.

– Нет, он действует по‑другому, – хмыкнула Женевьев. – Как с моей семьей. Как с Эстре и Берроузом. Ему нужен кто‑то, кто оставит его лапы чистыми, поэтому напрямую убить меня он не сможет.

– Ты забываешь о том, что мы вне закона, – процедил Ярд. – Ему не нужна причина. Ему нужно просто отдать приказ. Не говоря уже о том, что он может начать рассказывать, как Сезар промыл тебе мозги, что ты теперь тоже на стороне темных, и прочая, прочая, прочая. Или ты думаешь, что он не использует такую прекрасную возможность, чтобы тебя уничтожить?

Женевьев заправила прядь волос за ухо.

– Знаешь, – со смешком сказала она, – я росла с мыслью, что рано или поздно стану тэрн‑архой. Что выйду замуж за Сезара, что мы будем править и делать Дарранию лучше. Так я думала, когда была совсем молоденькой девчонкой, но потом я повзрослела, увидела власть изнутри, и… Ты не представляешь, какое я испытала облегчение, когда поняла, что мне не нужно взваливать на себя это бремя. Не говоря уже о том, что творится сейчас.

– Так откажись, – произнес Ярд.

Он опустился рядом с ней на корточки, взял ее руки в свои, и Женевьев почему‑то уже почувствовала себя на троне. Даже не так, в этой самой комнате, простенькой и тесной, которую в последнее время они делили с Сезаром, Соней и Мирой, она чувствовала себя тэрн‑архой гораздо больше, чем когда‑либо до этого. Просто потому, что у нее был Ярд. И его она могла понять, как никого другого: будь у нее шанс вычеркнуть его из этой игры, из этого риска, она бы сделала это в первую очередь. Ни за что не позволила ему отправиться на передовую. Никогда. Потому что Ярд – самое дорогое, что есть в ее жизни. Прошло немало времени, прежде чем она позволила себе это признать: вот так, в открытую, не таясь. Пусть даже в собственных мыслях, но озвучить наконец себе эту правду.

Поэтому она понимала его. Понимала его чувства, как свои. Или чувствовала его, как себя? Сейчас это было уже не суть важно.

Как она может отказаться, когда Ферган разрушает Дарранию изнутри? Когда убивает по щелчку пальцев, если можно так выразиться? Когда держит в страхе, в темном страхе всех – и людей, и драконов, хотя самая большая угроза – это он сам?

– Я не могу… – начала Женевьев, но договорить не успела.

Фоновое пространство взорвалось магией, ослепительно‑остро. В небольшой комнатушке десяток порталов только чудом не разорвали пространство в клочья. Военных, заполонивших все, было столько, что разом стало нечем дышать, Оглушительно закричала Мира, но гораздо громче прозвучал приказ выступившего вперед гритта:

– Вы арестованы за подстрекательство к заговору и распространению темной скверны в Даррании! Сдавайтесь, или будете уничтожены на месте!

Глава 23

Женевьев Анадоррская

Она сотни раз представляла, как может сложиться ее жизнь. Когда‑то в ней была роль тэрн‑архи и жены Сезара. Когда‑то – роль изгнанницы и отступницы. Если бы не тяжесть правления Фергана, не гибель семьи, не новости, доносящиеся из столицы, где прошло ее детство, Женевьев была бы абсолютно счастлива во втором случае… Но ее счастье, как и в первом варианте, когда она становилась тэрн‑архой, оказалось ей неподвластно. Что бы она ни делала, какой бы выбор ни совершала, жизнь все равно выворачивала все так, что ей доставались тяжелые решения, последствия которых были еще тяжелее.

Но этот выбор пришлось делать не ей.

Она уже видела такое однажды, в ту ужасную ночь, ночь «тленного бала», как его называли за глаза. Когда на глазах у всех испарялись военные, поглощенные темной магией Альгора, осыпаясь горстками праха. Ей даже казалось, что тогда это было растянуто во времени, и от того еще более ужасно. Но… когда глаза Сезара стали темными, Женевьев не успела попросить его остановиться. Никто ничего не успел.

Плеснувшая сквозь него смертоносная магия убила гритта и остальных так быстро, что внутри Женевьев образовалась черная воронка опустошающего чувства. Ее холод заполнил ее, как еще несколько минут назад заполняла собственная сила, магия, за которую она цеплялась всегда. Каждый раз, когда ей приходилось несладко. Ведь исцеление – это не всегда только про тело. Точнее, это всегда не только про тело, но сейчас охватившая ее пустота была размером с территорию Мертвых земель, и в воцарившейся на мгновение тишине тоненько, по‑детски счастливо засмеялась Мира.

Это было настолько жутко, что Женевьев не могла пошевелиться. Не могла двинуться с места, глядя на пустые места, горстки пепла, оставшиеся от тех, кто только что заполнял эту комнату. Она не могла пошевелиться, даже несмотря на то, что Амир, тяжело дыша, вцепился в край стола. Внутри него тоже была частица темной магии, и она сейчас ожила.

И вой защитной сети в ушах взорвался, как будто этот вой звучал в ней.

– Уходим. Быстро! – сказал Сезар.

– Куда? – спросил Ярд. Он был в шоке, и держался, судя по всему, только ради нее. Потому что когда Женевьев растерянно посмотрела на него, он переплел ее пальцы со своими, и рука его была твердой.

– В Мертвые земли.

– Ты рехнулся? – хрипло выдохнул Амир.

– Кто не согласен, может оставаться в Даррании. Нас сдали, – Сезар посмотрел на него в упор, и в глазах его до сих пор плавились тьма и серебро. – После смерти Берроуза. Или еще до. Но до того, как здесь появится легион отца, я собираюсь увести свою жену и ребенка туда, где им никто не причинит вреда.

Это даже звучало как бред. Женевьев уже не пыталась осмыслить происходящее. Впервые за долгое время она не пыталась просчитывать варианты, она просто держалась за руку Ярда, чувствуя, как ее мутит, стараясь удержаться на ногах и не свалиться на пол, как тогда, на улице.

– Ниихтарн примет нас с распростертыми объятиями? – процедил Амир. – Драгон, опомнись, ты не в себе.

– Я с самого своего рождения не в себе. И Мертвыми землями правит не Адергайн.

– А кто?

Вопрос повис в воздухе, потому что Сезар открыл портал. И портал этот тоже светился тьмой, он был ледяным, черным, серебряные нити вплетались в него, как паутина в стены заброшенного дома.

– Соня, – он протянул руку жене, и та шагнула к нему, после чего Сезар повернулся к остальным. – У вас не так много времени. Решайте.

– Я не могу оставить Амиру, – процедил Сайтанхорд.

– Мы остаемся, – это произнес Ярд.

И в кои‑то веки Женевьев позволила ему решить за себя.

– Что ж, это ваш выбор, – произнес Сезар и шагнул в окончательно сформировавшийся портал, увлекая семью за собой.

Женевьев моргнула, когда расстилающийся за переходом черно‑серый пейзаж, напоминавший картину художника в глубокой скорби, возник перед глазами, а после исчез. И вместе с ними исчезли Сезар, Соня и Мира.

– Нам нужно уходить. Срочно, – скомандовал Сайтанхорд. – Расходимся и встречаемся у водонапорной башни после заката.

– Я ее не оставлю, – сказал Ярд.

– Да и драх с вами, – выругался Амир, – просто приходите, и желательно живыми.

– Подожди! – опомнившись, Женевьев шагнула к нему, положила руки ему на плечи, вливая магию.

Спустя пару минут перед ними стоял старик в одежде Амира: чересчур крепкий для мужчины возраста, который создала Женевьев, но совершенно неузнаваемый.

– До сумерек хватит, – сказала она. – Потом начнет возвращаться твоя внешность, поэтому постарайся не оказаться в это время в людном месте.

– Спасибо, – коротко произнес он и вылетел за дверь.

– Теперь ты…

– Я никуда не иду. – Женевьев было страшно произносить эти слова, когда она положила руки на плечи Ярда, меняя его внешность.

– То есть?

– То есть кто‑то должен остаться, чтобы их отвлечь.

– Ты даже не ду…

Она открыла портал и вытолкнула Ярда с помощью магии на окраину города раньше, чем он успел опомниться. Правда, в коренастом светловолосом парне с веснушками его было уже не узнать, и он не успел добежать обратно: портал захлопнулся раньше.

Женевьев опустилась на стул в центре комнаты и даже не пошевелилась, когда почувствовала вспыхивающие за спиной переходы прямиком из Хэвенсграда. И не только за спиной, раскрывшаяся впервые за долгое время на полную магия позволяла чувствовать их везде.

Сезар не ошибся: Ферган и впрямь отправил сюда легион.

Соня

Все происходящее напоминало какой‑то затяжной кошмар. Но, впервые оказавшись в Мертвых землях, Соня ощутила, как на ее плечи будто навалилась тяжесть бетонных плит, покрытых льдом. Она прижимала Миру к себе, стараясь ее согреть, но дочь, видимо, не чувствовала того же, что чувствовала она. Потому что Мира улыбалась.

Как можно улыбаться в таком месте?

Как можно…

Соня не присутствовала на балу, на котором Альгор уничтожил десятки людей и драконов, но она присутствовала в той комнате. В той маленькой когда‑то уютной квартирке, а теперь перед глазами стояли щупальца тьмы и люди, обращающиеся в горстку пепла.

Она заморгала, но слез больше не было. В ней вообще была только пустота.

– Ты привыкнешь, – сказал Сезар, – это место может показаться тяжелым и мрачным, но…

– Я не хочу привыкать! – крикнула Соня. – Сезар! Это… это же какой‑то пейзаж из фильма ужасов!

– Из чего?

Вырастающий впереди замок мог бы вполне быть замком Дракулы или кого‑то вроде. Да, ситуация, в которой они оказались, была ужасна, но… но…

Соня не успела додумать, потому что пространство рядом с ними с легким шипением раскрылось порталом, и навстречу им шагнул Адергайн… Альгор… кто из них⁈

Она сотни раз видела темного архимага, но сейчас у нее возникло желание развернуться и бежать так далеко, как это возможно. Почему, как, зачем Сезар привел их сюда⁈ Крепко прижимая Миру к груди, Соня попятилась, но остановилась, когда Сезар перехватил ее за локоть.

– Я рад, что ты сделал правильный выбор, – произнес стоящий перед ними темный. Он смотрел только на Сезара, как будто Сони не существовало вовсе.

– Правильный⁈ – вырвалось у нее. – Правильный⁈ То есть убить столько людей – это правильно? И уйти сюда, сюда, где…

– Где что? – Темный впервые повернулся к ней. – Где вы с дочерью будете в безопасности?

– Мы не можем быть в безопасности здесь!

– Можете и будете. Только здесь вы и будете в безопасности, – произнес он. – Пойдем.

Последнее уже относилось к Сезару, но Соня рванулась.

– Нет. Нет, я никуда с вами не пойду!

– Соня, – Сезар повернулся к ней. – Ты же понимаешь, что нас предали? Что нас всех доставили бы в столицу? Что стало бы с Мирой?

– Нет. Нет! Нет! – Она замотала головой. – Там остались Ярд и Женевьев, и Амир с Амирой…

– Они остались по своей воле.

– Но мы должны были им помочь! Мы просто бросили их!

– Я должен был притащить их сюда силой⁈

– Мы должны вернуться!

Безмятежно чувствующая себя в этом страшном месте Мира, видимо, уловила ее настроение и заплакала.

– Дай мне ребенка, – сказала Сезар.

– Нет! – Она отступила еще на шаг. – Нет. Это безумие! Мы не должны здесь находиться. Люциан пошел сюда, чтобы вернуть Лену, и не вернулся…

– Люциан жив, и Лена тоже. Они сами не захотели возвращаться.

Слова Сезара ударили, как пощечина. Соня и хотела бы верить в то, что это неправда, хотя долгие дни она представляла, как однажды услышит, что они живы. Что они в порядке, что с ними все хорошо. Но сейчас это получилось как удар под дых.

– Они здесь? – выдохнула она.

– Нет, – за Сезара ответил темный. – Они живут в своем крохотном идеальном мирке. Или, по крайней мере, жили, когда я видел их в последний раз.

Нет. Не может быть. Лена не такая. Она бы никогда не бросила их всех в беде, она бы первая побежала помогать. Она всегда так делала. Всегда помогала. А Люциан? Разве он мог? После всего, что…

– Он лжет! – Соня в отчаянии развернулась к Сезару. – Ты разве не видишь? Он лжет, он тебя заманивает…

– Он не лжет… – начал было муж, но она снова замотала головой.

– Ты просто сошел с ума, если не видишь этого. Вернемся вместе, или верни меня обратно, я не останусь здесь! Я должна помочь Женевьев, Ярду и остальным…

– Мы никуда не вернемся, – перебил ее Сезар. – Я предлагал им уйти с нами.

Вместо ответа Соня попятилась еще. И еще. А потом развернулась и побежала, на ходу пытаясь открыть портал, но ее силы словно что‑то пожирало, и неожиданно перед ней раскрылся темный переход, который привел ее… аккурат в руки темного.

– Doormard nierrhen.

– Альгор! – зарычал супруг, когда все тело вдруг стало чужим. Темный, не меняясь в лице, забрал у нее Миранду и передал ему.

– Ей сейчас лучше побыть в таком состоянии. Пока она не наделала глупостей.

– Я не собираюсь держать свою жену под заклинанием подчинения! Сними!

Темный хмыкнул:

– Как скажешь.

Его губы слегка шевельнулись, и Соня почувствовала, что падает в пропасть и в нахлынувшую на нее тьму.

– Соня. Соня! – знакомый голос настойчиво звал из этой темноты обратно, и она с трудом разлепила веки. Сезар сидел рядом с ее постелью, кровать, ширине которой могла позавидовать небольшая комната в современной новостройке, была со столбиками. Эти столбики удерживали темную паутину балдахина и, казалось, не позволяли тяжелому серому камню обрушиться на нее всей своей тяжестью. В комнате было темно, как в пасмурный день, а еще невероятно холодно.

Не сразу, но она вспомнила все, что произошло, и подскочила:

– Миранда!

– Мира здесь, с нами, – Сезар кивнул, и Соня увидела колыбельку. Она покачивалась у окна, за которым расстилался пейзаж Мертвых земель, и дочь тихонько посапывала, совершенно не смущаясь того, где сейчас находится.

Соня сдавила пульсирующие виски пальцами, а Сезар пересел к ней, намереваясь обнять, но она отпрянула.

– Соня. Пожалуйста.

– Пожалуйста – что? – Она посмотрела на него в упор.

– Ты должна понять, что я не мог рисковать тобой и Мирандой. Я должен был подстраховаться, поэтому когда Альгор ко мне пришел…

– Что⁈

– Я должен был рассказать тебе раньше, это правда. Но я надеялся, что не придется. Надеялся, что у нас все получится.

– Это Мертвые земли, Сезар!

– Я знаю, но это лучше, чем мертвые мы! Как думаешь, сколько мы проживем после того, как окажемся в столице⁈ Думаешь, мне легко было принять это решение? Легко было пойти на союз с Альгором после того, как он чуть не убил моего брата?

– Я не знаю, – прошептала она. – Не знаю.

Этот мир не раз и не два испытывал ее на прочность, и каждый раз Соне казалось, что она больше не справится. Но потом все разворачивалось под таким углом, когда не справиться не было никакой возможности, а потом становилось лучше. Какое‑то время все даже было хорошо. Ну не вот прямо совсем идеально, но когда и где что‑то бывает идеально?

Но Мертвые земли⁈ Мертвые земли! Земли, где квинтэссенция темной магии буквально пропитывает тебя, даже если ты не имеешь к ней ни малейшего отношения. А что касается Сезара…

– Что ты чувствуешь? – спросила она.

– Как она заполняет меня собой. Каждую клеточку. Как будто только этого и ждала. Но помимо магии есть еще я, Соня. Есть я, и я смогу с этим справиться.

– Как ты справишься с собственной сутью⁈ Это как… как если бы я захотела справиться с тем, что я – человек.

– Ты не понимаешь. В мире магии это работает иначе…

– Все я понимаю. Ты посмотри на Альгора. Ты видишь, во что он превратился?

– Он предоставил нам убежище.

– Зачем?

Вопрос повис в воздухе. Соня спрыгнула с кровати и подошла к окну, глядя на пепельно‑серый, с алыми отблесками пейзаж. Наверное, тому, кто здесь родился, все было привычно, но для нее это выглядело как преддверие ада. С той лишь разницей, что здесь было невыносимо, пробирающе холодно, а не обжигающе‑горячо. Как теоретически должно быть в аду.

– Он сделает для нее все, – наконец произнес Сезар.

– Для кого?

– Для твоей подруги. Даже примет тех, кто в свое время от него отвернулся.

За счет близости тьмы холод здесь ощущался иначе. Она стояла босыми ногами на камне, но мерзла не от этого. Скорее, от того, что клубилось вокруг нее. Сама комната, в которой они оказались, была роскошной. Просторной, с мебелью под старину. как из тематического отеля для любителей вампиров.

Сезар говорил о том, что Альгор сделает все для Лены…

А Лена…

– Лены правда здесь нет? – спросила она, всматриваясь в глаза мужа.

– Правда.

– Она ушла и не захотела нас видеть? Просто нас бросила? Вот так просто? Я не верю. Я ему не верю!

– Она провела здесь достаточно времени, Соня, не забывай. Ты понятия не имеешь, какая она сейчас.

– А ты имеешь понятие, с кем связался? Что ему от нас нужно? Даже если ничего, даже если все это – ради нее, ты уверен, что однажды он не решит, что мы ему не нужны, или…

– Альгор пришел ко мне и предложил помощь, – Сезар перебил ее. – И он был единственным, кто не смотрел на меня во дворце как на монстра. Я рос с мыслью, что я – отверженный. Он научил меня контролировать тьму. Он не шарахался в сторону, когда меня видел. Он видел во мне меня, а не только источник… магии, которая способна уничтожить по щелчку пальцев. Он сказал, что я могу прийти в Мертвые земли, если что‑то пойдет не так. Прийти и привести вас, и что здесь все мы будем в безопасности. К сожалению, это единственное место, где все мы сейчас в безопасности.

– Или ему просто это выгодно, – сказала Соня.

Сезар поднялся, приблизился к ней.

– Какая ему от этого выгода?

– Ты. Например, – она пожала плечами. – Ты носитель мощной темной магии, королевской крови темных. Ты сын Тэйрен Ниихтарн. Если ты встанешь на его сторону, Даррания падет.

– Если он захочет, Даррания и так падет.

– Или нет. Если он может уничтожить Фергана по щелчку пальцев, почему он этого до сих пор не сделал? Теперь, после всего?

– Потому что это ему не нужно?

– Ты сам в это веришь⁈

– Я знаю Альгора, каким он был…

– Вот именно. Каким он был. А потом он убил твоего брата. Чтобы его спасти, Лена воспользовалась темной магией и оказалась здесь!

– Ты тоже не сильно берегла ее от темной магии.

Соня вздрогнула.

– Сезар, уходи. Уйди прямо сейчас.

Она хотела добавить «пока мы не наговорили того, что уже не сможем друг другу простить», но это и не потребовалось. Потому что Сезар развернулся и вышел, и после его ухода в комнате стало еще холоднее.

Глава 24

Сезар Драгон

Сезар знал, что просто не будет. Просто не будет в первую очередь ему – когда он согласился принять протянутую Альгором руку. Потому что Соня была права: Валентайн, которого он знал, ушел безвозвратно. Он даже сам до конца толком не понимал, что из себя представляет темный, которым стал его наставник и, возможно… в прошлом друг.

Но в точности так же он не солгал, когда говорил, что Валентайн был его единственной настоящей поддержкой, когда даже он сам себя ненавидел и боялся. Когда внутри разрасталась темная половина, лишившая его возможности обладать не только магией исцеления, но и уверенности в том, что он станет достойным тэрн‑архом. Будет достойным правителем. Он провалил экзамен с Соней, когда между ними произошло то, за что он долго не мог себя простить.

Но в том, что происходило сейчас, Сезар сомневаться не собирался. Он видел, что творит его отец. Отец, которым он долгое время восхищался, на которого хотел стать похожим. В каком‑то смысле Люциан, которого он одно время считал недалеким, его обскакал. Потому что Люциан никогда не хотел соответствовать отцовским требованиям, никогда не пытался подстраиваться, вписываться в его стандарты.

– Вижу, тебя настигло то же проклятие, – голос Валентайна заставил его резко остановиться.

– Ты следишь за мной? – холодно спросил Сезар, оборачиваясь.

– Я просто шел в свой кабинет. Присоединишься?

Сначала он хотел отказаться, но потом понял, что его здесь больше никто не ждет. И, по сути, идти ему больше некуда.

В кабинете Альгора было на удивление светло. Словно вся та часть солнца, пробивающаяся даже из‑за завесы‑пелены, затягивающей небо над Мертвыми землями, досталась этому месту. Темные портьеры были раздвинуты, массивный черный стол и стеллажи с древними свитками, трактатами, а еще висящей над черным зевом камина огромной картой, навевали мысли о том, что он просто находится где‑то в Даррании, только в пасмурный день.

– Присаживайся, – Альгор кивнул ему на придвинутое вплотную к столу кресло. – У отца не было кабинета, он предпочитал тронный зал. Для меня гораздо более привычна подобная атмосфера.

Сезар опустился в кресло, рассматривая его. Альгор выглядел в точности так же, как в тот день, когда он видел его в последний раз в Даррании. С той лишь разницей, что его одежда сейчас была более старомодной. Или, если выражаться точнее, более подверженной моде Мертвых земель.

– Что ты имел в виду, когда сказал про проклятие?

– Что однажды ты рискнешь всем, чтобы спасти свою женщину, а она этого не оценит, – Альгор устроился напротив него. – С этими землянками что‑то не так. Возможно, они бракованные.

– Скажи, что ты сейчас пошутил, – произнес Сезар.

– У меня напрочь отсутствует чувство юмора в последнее время. Но если тебе так угодно, – Валентайн сцепил пальцы и посмотрел на него поверх рук. – Тебе удалось с ней поговорить? Нормально.

– Давай сменим тему, – получилось резко, но Альгор даже бровью не повел.

Он всегда держал эмоции под контролем, но сейчас это был какой‑то совершенно новый уровень. Как будто вся его жизнь и все его чувства остались в Даррании.

– Вот, посмотри, – Валентайн кивнул на карту, и с его пальцев сорвалась серебристая вспышка. – Если мы устроим прорыв здесь, здесь и здесь…

Вспыхивающие островки серебра показывали выходы темной магии.

– Вполне вероятно, что мы успеем завладеть Дарранией до того, как Ферган нагадит под себя, когда поймет, что потерял власть.

– Ты же помнишь, что он может воспользоваться своей силой и уничтожить Хэвенсград, только чтобы он не достался никому из нас?

– Помню, – Валентайн пожал плечами. – Но сидеть и бездействовать тоже не вариант. Твой отец убирает всех, кто ему неугоден. Он начал с меня, не пожалел ни тебя, ни твоего брата.

– Тебе это зачем?

– Давай подумаем… я уже говорил, что не прощаю никого, кто пытается избавиться от моей женщины?

– Ты хочешь уничтожить Фергана из‑за Лены?

– Для тебя это недостаточная причина?

– Для меня это странно.

– Это не первая и не последняя моя особенность.

– И ты не претендуешь на земли светлых.

– Зачем они мне? Это у отца был пунктик на мировом господстве.

– А что об этом говорят другие темные?

– Ты имеешь в виду, достаточно ли я амбициозен для них? – Валентайн усмехнулся. – Ну здесь все примерно на том же уровне, на котором было при отце. Если кто‑то считает, что я недостаточно силен, мы решаем это либо в поединке, либо я стираю его земли с лица земли вместе со всеми наследниками.

Сезар поморщился.

– Ты говоришь об этом, как о какой‑то обыденности.

– Это и есть обыденность Мертвых земель, Сезар. Ты рос в другой обстановке… хотя почему в другой. Давай вспомним Анадоррских.

Воспоминания об Анадоррских заставило Сезара поморщиться еще сильнее. Но, раньше чем их разговор продолжился бы, дверь в кабинет Валентайна распахнулась.

– Ты обещал мне сообщить, когда он появится.

Это было странное чувство. Какое‑то глубинное, животное, инстинктивное и ни на что не похожее. Просто потому, что, наверное, нереально не почувствовать женщину, которая привела тебя в этот мир.

Поэтому еще до того, как Сезар обернулся, все в груди словно покрылось иголочками льда, а после разлетелось как от взрыва и растаяло до того, как его сердце превратилось бы в кровавые лохмотья.

Он медленно поднялся и увидел ту, кого долгое время больше не ожидал увидеть.

Тэйрен Ниихтарн.

Точнее, он и видел‑то ее разве что на портретах. Отец приказал убрать все воспоминания о той, кто подарила ему жизнь, и сейчас Сезар не мог справиться с чувствами, которые нахлынули на него в один миг. Почти всю его жизнь она была в его глазах не только матерью, но и темной, убийцей, уничтожившей бабушку и деда.

Но это было до того, как Сезар узнал темную сторону самого светлого дракона Даррании. До того, как его отец походя начал перешагивать через самых близких и через всех, кто стоял у него на пути. На пути к его власти.

Назначить его наследником было крайне выгодным политическим ходом. Не случись того кошмара с Соней, отец нашел бы возможность подставить его. Сделать чудовищем в глазах дарранийцев, отречься, как он когда‑то… отрекся от нее.

Женщина, стоявшая перед ним, была красива. Она была прекрасна той отталкивающей красотой, которую сочиняют в страшных сказках, и той же самой холодной красотой притягательна – иначе как бы она затягивала в сети своих жертв? Черное платье, облегающее ее фигуру и струящееся за ее спиной шлейфом тьмы, высветляло ее кожу практически до белизны, а в серебре глаз сверкали черные искры ее магии.

Если бы он рассказывал Мире страшную сказку, она бы была той самой пугающей силой. Но Мира и так жила в страшной сказке, а сейчас перед ним стояла ее бабушка. Хотя и выглядела она значительно, гораздо моложе своих лет.

– Не хочешь нас оставить? – спросила Тэйрен.

Валентайн указал на выход.

– Не хочу. Дверь там, множество пустующих залов тоже. Вы вполне можете поговорить где‑нибудь еще.

– Не можем, и ты прекрасно это знаешь! Появление дарранийцев перевернуло Мертвые земли, как банку с разозленными бъяниглами.

Валентайн перевел взгляд на Сезара:

– Твои друзья не представляют, на что они подписались, оставшись в Даррании.

– Я не мог утащить их силой.

– Не мог, но я обещал Лене, что с ними все будет в порядке. Поэтому тащить их силой придется мне.

– Вытащи свою задницу из этого кабинета для начала, – огрызнулась Тэйрен.

Валентайн покачал головой и поднялся.

– Беседуйте. А я наведаюсь в ваш уютный Портуале.

– Альгор, нет! – Сезар шагнул было к нему, но Тэйрен перехватила его за руку, и это сработало как ожог от раскаленных оков.

Он на мгновение замер, и этого хватило, чтобы Валентайн шагнул в портал на границу с Мертвыми землями. Именно благодаря Альгору Сезар знал, что Ферган перекроил его защитную сеть, раскинутую над всей Дарранией, но именно Валентайн был ее создателем и знал, как она работает. Даже несмотря на дополнительные узлы и переработки. Поэтому он спокойно мог ее обходить, и никто не узнает о появление темного до той минуты, как он пожелает себя обнаружить.

– Сезар, – Тэйрен убрала руку под его тяжелым взглядом. – Сезар, ему нужно их забрать. Ты даже не представляешь, на что способен Ферган. Ты даже не представляешь, как давно он играет в эти игры, как давно он перешагнул через все, что могло стать ему дорого. Твои друзья – просто пылинки под взмахом его крыльев.

Он покачал головой.

– Проблема в том, что я не знаю, во что теперь верить. И кому.

– Мне ты можешь верить, – Тэйрен не отвела взгляд. – Мне незачем тебе врать.

– Альгор действительно не планирует захватить Дарранию?

Она покачала головой.

– Нет. Насколько мне удалось его понять, но я хочу верить в то, что все‑таки научилась разбираться в мужчинах.

– А ты…

– А я ждала этой встречи с того дня, как оставила тебя, Сезар. – Она посмотрела ему в глаза прямо, на удивление спокойно.

– Тогда почему ты ушла? – Он сам не верил, что спрашивает это. Что вообще спрашивает что‑то у нее. – Почему позволила отцу распространять всю эту мерзость о тебе? Как так вообще получилось, что зацикленный на власти тэрн‑ар допустил брак с темной?

– Хорошие вопросы, Сезар, – усмехнулась она. – Тогда я слепо верила в его чувства, но сейчас понимаю, что это была игра вдолгую. И наш разговор тоже будет долгим. Садись.

Она грациозно опустилась в кресло, которое недавно занимал он, предоставив ему выбор: остаться стоять или сесть на место Альгора. Сезар выбрал второе, и, оказавшись напротив нее лицом к лицу, испытал странное чувство. Он запрещал себе думать о ней, запрещал думать о том, что их встреча может когда‑нибудь состояться, но… Но он не мог заставить себя не чувствовать. Особенно когда был ребенком. Особенно когда ему раз за разом рассказывали о том, что сотворила его мать. Его учили ее ненавидеть, но глубоко в сердце у него так и не получилось этому научиться. Не получалось у него и не думать о том, какой могла бы быть их встреча.

Хотя бы одна.

Но эта встреча совершенно не была похожа на то, что он представлял.

– Какая игра вдолгую? – произнес Сезар. – Он здорово рисковал, подставившись со своей «любовью», поэтому твоя теория о том…

– Конечно, он здорово рисковал, – перебила Тэйрен, – но этот риск был частью его плана. Во‑первых, он сыграл на том, что во все времена больше всего волнует сердца людей. Трагическая история любви, невозможность быть вместе, преодоление – и, о чудо – воссоединение. А во‑вторых…

Она вздохнула.

– Во‑вторых, ему нужен был генетически‑магический материал.

– Что? Для чего? Зачем?

– Как ты думаешь, над чем на самом деле работала Эвиль Ларо? И почему она не могла выжить. По крайней мере, оставшись в Даррании.

– Я вообще не понимаю, о чем ты. Эвиль Ларо работала над тем, чтобы изъять из меня темную часть магии.

– Для всех да, – Тэйрен хмыкнула. – На деле, мой дорогой, Ферган искал способ объединить светлую магию с темной в себе. К сожалению, я поняла это когда уже было ничего не исправить. Что ему нужна не я и наша большая любовь, и никогда не была нужна. Он хочет править не только Дарранией, но и всем миром.

Глава 25

Женевьев Анадоррская

– Где находятся ваши сообщники?

– Не понимаю, о чем вы говорите. Я здесь одна.

Женевьев спокойно встретила злой взгляд гритта, который нависал над ней. Здесь, в маленькой допросной в одном из участков стражей порядка, по‑прежнему в Портуале, она почему‑то немного успокоилась. Все произошедшее обрушилось на нее ожившим, обретшим реальную силу кошмаром, но теперь Женевьев смогла взять себя в руки.

Ярд в безопасности. Или, по крайней мере, в относительной безопасности.

Амир и Амира тоже.

Сезар, Соня и Миранда… она предпочитала думать, что Сезар знает, что делает.

– У меня есть информация, – процедил гритт, – что вы прятались здесь с Сезаром Драгоном, его супругой и ребенком, Ярдом Лорхорном, Амиром Сайтанхордом и…

– Вам надо проверить свои источники информации.

Те, кто пришел за ними первыми, уже никому ничего не расскажут. И пусть эта картина будет преследовать Женевьев в кошмарах (возможно), Сезар уничтожил всех, кто мог опровергнуть ее слова. Поэтому от ее уверенности, от того, как она будет их говорить, сейчас зависит многое.

– Не заставляйте меня применять к вам особые методы допроса.

– Они все равно ничего не дадут.

Сейчас Женевьев была рада, что умела владеть собой. Своими чувствами, лицом, все это контролировать, начиная от интонаций голоса и заканчивая жестами. О том, чем ее пугал гритт, она предпочитала не думать. Как и о том, что внутри нее сейчас бьется маленькая жизнь.

Неожиданно гритт подался вперед, сдавив подбородок Женевьев пальцами.

– В ваших же интересах рассказать все мне, а не попасть на допрос в Ведомство. Они там, знаете ли, гораздо менее церемонны, чем мы, военные.

Женевьев никак не прокомментировала его слова и даже не пошевелилась, спокойно выдерживая тяжелый взгляд. По поводу «церемонности» военных ей тоже было что сказать, но она промолчала. Ни к чему провоцировать тех, кто вполне способен создать ей лишние проблемы.

Гритт выругался и отпустил ее подбородок, и именно в этот момент в крошечную каморку, где единственным источником света был тусклый светильник под потолком, постучали.

Гритт выругался повторно, развернулся, отпер скрежещущий, как и сама дверь, замок. Что ему сказали, Женевьев не расслышала, но, когда он снова вернулся к ней, лицо его было еще более злым и раздраженным.

– А вот врать мне точно было незачем, – выплюнул он. – Один из ваших сообщников арестован.

– Я не…

– Добровольно явился к стражам порядка. Сейчас его везут к нам.

Женевьев похолодела. Еще до того, как гритт, протерев лысину платком, снова надвинулся на нее массивной скалой:

– Ярд Лорхорн. Знаете такого? Кстати, его родители в Хэвеснграде уже арестованы.

Ей стало еще холоднее.

«Шестеро братьев и сестер?»

«Братьев. Все мальчики».

Его братья. Что станет с ними? Ярд рассказывал, что у него большая семья, что родителям нужна была его помощь с младшими, и это было так невероятно уютно. Так тепло, так близко. До всего этого…

Она усилием воли заставила себя остаться на месте и не испепелять гритта взглядом. Тем временем он вернулся к двери, распахнул ее, и спустя пару минут Женевьев уже вели в камеру. От ее спокойствия и выдержки остались одни лохмотья, она с трудом сдерживалась, чтобы не наделать глупостей. Хотя о каких глупостях идет речь? Сейчас ей казалось, что глупость они совершили, когда отказались от предложения Сезара. Почему они от него отказались?

Здесь повсюду были блокирующие магию защитные заклинания, такими снабжен каждый участок стражей порядка, и Женевьев с трудом представляла, что вообще дальше делать. Зачем, ну зачем Ярд пришел? Она же сделала все, чтобы он был свободен…

Впрочем, до камеры они не дошли: в участке началась какая‑то суета. Все забегали, послышался топот ног, гритт выскочил невесть откуда.

– Готовьте портал в Хэвенсград! – прорычал он. – Срочно! Темный не должен до них добраться.

Темный? О ком он говорит?

Женевьев снова потащили обратно, но теперь все, о чем она могла думать – уже об услышанном. Сезар за ними вернулся? Да, наверное, кто же еще. Никому из темных больше нет до них дела.

Ее втолкнули в допросную, снова заскрежетал металл, и Женевьев осталась здесь одна. Она никогда не страдала боязнью тесных помещений, но сейчас стены словно надвинулись на нее, заставляя сжаться на стуле, обхватить себя руками.

Или дело было в холоде, которого внезапно стало слишком много? Гораздо больше, чем было до этого. Темная магия пропитывала город, возможно, она не могла достать до нее (хотя и в этом Женевьев сейчас не была уверена, всем известно, что темная и светлая магия работают по‑разному, а значит, защита может не суметь ее удержать). Или это просто были ее пугающие предположения?

Но… если темный в городе, почему не слышно оповещения, которое оглушает? Она едва успела подумать, когда снаружи что‑то загрохотало, а потом, даже несмотря на каменные стены, Женевьев услышала крики.

Ее снова вытащили и потащили по коридору. Солдаты кричали, что темная магия каким‑то образом создает помехи для создания светлых порталов, и что им нужно больше магии.

– Анадоррская! – Ее толкнули прямо на гритта, который перехватил Женевьев за плечи и встряхнул ее, как тряпичную куклу. – Нам нужна твоя сила.

Если бы не ситуация, она, наверное, расхохоталась бы. А так она только спросила:

– То есть вы хотите, чтобы я создала вам портал, через который вы уведете меня в Хэвенсград и передадите в руки Ведомства?

– Хочешь, чтобы он добрался до тебя⁈ – прорычал гритт ей в лицо. Со стороны все выглядело так, будто он в ярости, но Женевьев ощущала его страх, и перекошенное лицо, и глаза, чудом не выскочившие из орбит, говорили именно об этом.

– Лорхорн! – закричал кто‑то.

Женевьев обернулась: в участок втолкнули Ярда. Но, прежде чем она успела хотя бы облегченно вздохнуть – он жив, с ним все в порядке, как гритт отшвырнул ее и в два шага оказался рядом с ним. Кинжал военного уперся в его шею раньше, чем его отпустил перепуганный страж правопорядка, тоже молодой парень.

– Давай, Анадоррская. Решай, ты открываешь портал или прощаешься со своим дружком.

– Я открою! – вскрикнула Женевьев раньше, чем Ярд успел что‑то сказать. Захват у гритта был железный, и ей на миг стало дурно. От того, что он неловко дернется, и лезвие иглой войдет в шею, или в сосуд. Она умела исцелять, но здесь она никого исцелить не сможет. А еще… здесь она не сможет сражаться.

– На выход, – гритт кивнул. – Учти, попытаешься напасть или выкинуть что‑то еще, он истечет кровью раньше, чем ты опомнишься.

Женевьев сжала зубы и зашагала к дверям в сопровождении стражей. Военных у участка толпилось столько, что впору идти войной на темных. По крайней мере, на первое время этого состава вполне хватило бы, а ведь их всего‑лишь навсего отправили за ними. Или Ферган так опасался собственного сына?

На улицах и впрямь было холодно, и солнце стиралось за черными щупальцами тьмы, клубившимися всего в нескольких улицах от них. Именно оттуда доносились крики.

– Открывай! – завопил гритт, вдавив лезвие кинжала в шею Ярда.

– Нам надо отойти подальше. Я не уверена, что…

– Я сказал, открывай!

Она встретилась взглядом с Ярдом, и в ее груди полыхнула такая ненависть, такая тьма, какой, кажется, Женевьев не чувствовала за всю свою жизнь.

– Вы должны защищать нас, а не угрожать, – выплюнула она.

– Ты мне еще поговори, предательница! Считаю до трех…

– Не сбейтесь, – перебил Лорхорн и скривился, когда по его шее побежала капелька крови.

Женевьев понимала, что может не успеть выбить кинжал из рук гритта. Может навредить Ярду, если попытается использовать магию. Просто потому, что она понятия не имела, как она будет работать сейчас, в такой близости от тьмы. Как она будет работать в принципе, потому что Женевьев так долго держала ее в узде. Единственное исключение – когда Соня прибежала с ожогами от темной магии Миры. Тем не менее вряд ли у нее получится спасти Ярда и справиться с толпой военных.

– Я открываю портал, – произнесла она, глядя в зверское лицо гритта. – Отпустите его.

– Шагнем к Хэвенсград, там и поговорим. Портал открывай рядом с Ведомством. Чтобы я видел центральный вход.

Магия и правда сбоила. Когда Женевьев попыталась восстановить привычную последовательность координат, ее просто разомкнуло, как будто в контур врезалась чужеродная сила. А может быть, так оно и было. Но откуда здесь…

Погодите‑ка.

– Вы можете отключить защитную сеть?

– Защитную сеть от темных? – зарычал гритт. – Ты с ума сошла?

– С ума сошли вы, если считаете, что она вам чем‑то поможет. У нас не настолько много времени.

Щупальца тьмы протягивались над домами, и становилось совершенно очевидно, что защитная сеть, а точнее, эта защитная сеть  точно работает не на них.

– Отключаем! – рявкнул гритт начальнику участка, который цветом лица сейчас был ближе к казенным стенам, то есть серым. – Отключайте немедленно.

Тот метнулся обратно, и спустя мгновение Женевьев уловила легкие колебания магии, прокатившиеся над городом. Портал открылся легко и просто, и собственная магия, забившая в теле живительным ключом на полную, сейчас ощущалась как обманчивое спасение.

– В портал! – рявкнул гритт, шагая вместе с Ярдом к ней. – Быстро!

Но это было последнее, что он успел сказать.

Женевьев увидела Альгора, шагнувшего к ним из портала, искрящегося тьмой. Он двигался так быстро, как Сезару даже не снилось, и плети тьмы впитывали из воздуха весь свет, выпивая из попытавшихся атаковать его военных силу, жизнь, и это словно наполняло его магией еще сильнее.

Глаза у него были неестественно‑серебристого цвета, а черные искры, плавающие в радужке, напоминали осколки стекла.

– Ты меня обманула! – завопил гритт и кинжал врезался в горло Ярда.

– Нет! – она крикнула это одновременно с ним, пытаясь предупредить то, что сделал военный, но не успела.

Ярд рухнул на землю, зажимая струящуюся по шее между пальцами кровь и хрипя. Гритт прыгнул на нее, толкнул в золотой разрыв. Последнее, что увидела Женевьев, как Альгор впитывает его жизнь, иссушая и превращая в мумию на глазах. Мумия рассыпалась тленом, плеть тьмы хлестнула в ее сторону – то ли чтобы убить, то ли чтобы удержать. Но ее обрезала светлая магия сомкнувшегося портала, и в остаточных золотых искрах Женевьев выпала на ступени здания Ведомства.

Глава 26

Максимиллиан Ларо

– Я никуда с тобой не пойду! – От крика Алины заложило уши. – С тобой, с вами… ты совсем с ума сошел⁈ Хочешь, чтобы нас казнили за похищение тэрн‑ари? Или, хуже того, убили на месте?

– А я говорила, что ей не стоит рассказывать, – Нэв сложила руки на груди.

Как ей удавалось оставаться самой спокойной из всех – хороший вопрос, при всем при том, что она прибежала к нему дрожащая и напуганная.

– Нас и так убьют, – устало выдохнул Макс. Когда‑то, когда погибли родители, когда Ленор отстранилась, а Хитар творил все, что ему вздумается, ему казалось, что жизнь превратилась в кошмар. Что он тогда знал о кошмарах? Но даже у последних есть срок годности и критическая масса. Когда их становится слишком много, тебе становится все равно. Вот и сейчас ему захотелось вернуться к себе в кабинет, попросить горничную принести джмерга и просто ждать очередного приказа от Ведомства, или что там еще могло последовать.

– Говорила! Как тебе вообще в голову пришло явиться сюда⁈ Дура! Ты что, не понимаешь, что подставляешь нас всех⁈

– Кто бы говорил! Ты вообще не понимаешь, что нас всех ждет, если…

– Замолчите обе.

Макс даже голоса не повысил, но девчонки притихли. Как ни странно, даже Нэвьери, которой он позволил собой командовать не так давно.

– Нам нужно уходить из Хэвенсграда, и как можно скорее, – произнес он. – Алина права, если узнают, что Нэв с нами, нам крышка. Но нам и так крышка, если судить о том, что произошло с ректором… и бывшим ректором.

Наверное, эта тяжесть будет с ним до конца жизни. Который не за горами, если он продолжит в том же духе: будет слушать препирательства девчонок, позволять Алине тянуть время и оставаться здесь, в этом доме. В доме, который стал ему домом так ненадолго. Из детства Макс вообще мало что понял, а короткий отрезок времени, когда он был здесь счастлив – после того, как вскрылся заговор Хитара – был слишком быстротечным.

– Алина, ты можешь пойти с нами или остаться, – сказал он. – Здесь, с матерью.

– Она выдаст нас! – выкрикнула Алина. – По моей матери все понятно, она же умалишенная…

– Я открою портал прямо отсюда, – сказала Нэв.

– Ты… но…

– У меня магия тэрн‑ари, Люциан учил меня их строить, – тэрн‑ари посмотрела на нее прямо, – как я, по‑твоему, сбежала из папочкиного дворца? Все, что тебе нужно – это смелость пойти с нами. Ну или оставайся тут.

– Ты можешь открыть портал и удерживать его сама? Можешь простроить координаты? Почему ты мне сразу не сказал⁈

– Ты мне такой возможности не дала, – Макс хмыкнул. – Сразу закатила истерику.

Алина бросила на него убийственный взгляд.

– Что? Наши виритты отслеживаются, я не настолько силен в координатах, как она, чтобы вывести нас в нужное место. Кстати, нужное место – это где?

– Мервест. Это островное государство, оттуда родом наша главная повариха, – в глазах Нэв мелькнула грусть, – ее родные нас спрячут. По крайней мере, она мне это обещала…

Алина судорожно вздохнула.

– Ладно, – сказала она. – Ладно, хорошо, я соберу все необходимое и приведу маму.

Макс кивнул и снял Cubrire Silencial, и Алина выскользнула за дверь. Нэв вскинула голову, указав в сторон вышедшей девушки.

– Ты ей доверяешь?

– Я спас ее, как думаешь, станет она нам вредить?

Нэвьери прикусила щеку.

– Что?

– Твоя Алина себе на уме, – выплюнула тэрн‑ари. – Ей плевать на нас. Все, что она хочет – это спасти свою задницу!

Макс усмехнулся. К тому, что эта девчонка говорит совсем не так, как положено тэрн‑ари, он уже привык, равно как и к тому, что в ней столько яркости и жизни, что даже в текущей ситуации она не сдается. Вытягивает не только себя, но его.

– Она не моя, – сказал он.

– Что?

– Алина не моя. Мы с ней больше не вместе.

– А она об этом знает? Хотя… – Нэв наклонила голову. – Почему‑то мне кажется, что да. Женщины в этом вопросе более расторопные и все понимают гораздо лучше.

Он хмыкнул.

– Открывать портал из дома не стоит. Здесь почти везде сети Ведомственных заклинаний, и я понятия не имею, как они все работают. Теперь уже не имею… – Макс снова вспомнил о ректоре. – Вообще сюда в свое время столько всего понаставили, потом сняли, а потом снова поставили, что я уже запутался, что из этого работает, а что нет…

– Да я не дура, понимаю. Но мы просто выйдем на улицу и сразу перейдем на нейтральный остров рядом с Мервестом. Сделаем это ночью, в Хэвенгсраде все будут спать, а в Мервесте как раз раннее утро. И еще там теплее, не придется мерзнуть зимой, – Нэв улыбнулась.

Ему захотелось закричать. Мир, где дети бегут от родителей на край света, мир, где доносят на близких, а оказаться в тюрьме, исчезнуть или умереть можно просто потому, что ты что‑то не так сделал или сказал, или мешаешь власть имущему дракону, определенно нуждается в корректировке.

Вместо этого Макс кивнул.

– Драконы разве мерзнут?

– Не особо. Но мы все равно ощущаем перепады температуры, а я не люблю, когда все вокруг лысое и белое.

– Ленор любила зиму, – произнес было Макс и осекся.

Потому что вспомнил, как сестра сидела на подоконнике в своей комнате и часами могла наблюдать за тем, как идет снег. Кружащиеся снежинки привлекали ее гораздо больше людей, гораздо больше него самого. Казалось, она чувствует какое‑то единение с этим временем года, но… Это была Ленор.

До того, как в нее подселилась эта темная Лена.

– Ладно, – он кивнул. – Я тоже пойду соберу все самое необходимое. Тебе нужно что‑нибудь?

– Я обойдусь, – Нэв посмотрела в окно, где уже сгустились летние сумерки, переходящие в ночь. – Давайте просто сделаем это как можно скорее.

– Почему ты сразу не ушла на приграничный остров сразу из дворца?

– Все дворцовые порталы считывают следопыты отца. Я не хотела покидать Дарранию. Там тоже могут быть проблемы. Выбирай любую причину, которая тебе нравится.

– Мне никакая не нравится, – сказал Макс. – Почему ты не хотела покидать Дарранию, и какие могут быть проблемы?

– Потому что я хотела найти Люциана. До того, как узнала, что произошло с ректором, – она вздохнула. – Я уверена, что он жив, я хочу быть рядом с братом. Я хотела забрать его с собой в Мервест тоже, и его, и Сезара, и Женевьев, и остальных, и я не лгала, когда сказала, что мне некуда больше пойти. В Даррании – некуда.

– Как тебе вообще в голову пришло прийти ко мне?

– Потому что я видела тебя, и я знаю тебя. Я знаю, что ты меня не предашь.

Глупая девчонка.

– И несмотря на то, что произошло в Академии, – она снова закусила щеку изнутри, но потом продолжила: – У тебя большое сердце, ты бы никогда так подло не убил.

Надо же. С каждым разом ему даже становилось все проще об этом слышать, и говорить.

– Ты говорила о проблемах, Нэв. Какие могут быть проблемы в Мервесте?

– Мервест – это маленькое островное государство. По сути, этот мир принадлежит отцу, ну и… Адергайну. Мервест – островок спокойствия вдали от всего, что происходит, и, если Сьерра права, они не поддерживают то, что делает мой отец, и то, как он это делает. Но это государство – оно… государство, потому что отец и Адергайн это позволяют. Если ты понимаешь, о чем я. Поэтому… возможно, нас остановят на портальной границе. Возможно, отправят назад. Родственники Сьерры меня примут, но только если нас примет Мервест. Я не стала говорить этого при Алине. И я хотела посоветоваться с Люцианом, перед тем как туда идти, но теперь понимаю, что нам надо уходить сразу, и это меня убивает, и я на самом деле боюсь гораздо больше, чем хочу показать.

Она отвернулась, чтобы скрыть то, что могло отразиться на ее лице, в это мгновение становясь той, кем Нэвьери Драгон, по сути, и была. Невзирая на все титулы, обучения и прочие привилегии. Напуганной девчонкой. И Макс, поддавшись порыву, шагнул к ней и обнял.

– Я, конечно, не Люциан, – сказал он, почувствовав, как Нэв замерла в его руках. – Но я могу сказать одно: если существует хотя бы один крошечный шанс, надо попробовать. Пока есть всего одна вероятность, что получится, пробовать надо. Чтобы потом не корить себя за то, что сдалась. Ну и к тому же, я не смогу держать тебя в подвале два‑три месяца, пока мы думаем, как поступить. Ты одичаешь и начнешь бросаться на людей.

Нэв хихикнула.

– Да, – сказала она. – Да, такое возможно.

И в этот момент Максу почему‑то стало легче дышать.

Люциан Драгон

Насколько нужно быть долбанутым, выражаясь словами Лены, чтобы раз за разом наступать на одни и те же грабли? И эти слова тоже принадлежали Лене, и все его мысли принадлежали Лене, и сам он тоже ей принадлежал. Но, несмотря на то, что он готов был подарить ей всю жизнь, всего себя, ей он был не нужен. Иногда так получается, что мы не нужны тем, кого любим больше жизни. К сожалению, признать это не менее больно, чем сам факт.

После того, как Люциан не нашел ее у каани, осталось одно‑единственное место, где она может быть. Темные земли, Мертвые земли – одна, как говорила Лена, хрен разница. Она ушла к нему. Или к ним – просто в Мертвые земли. Люциан понятия не имел, что ей сказал Альгор, возможно, ему стоило спросить сразу.

Но сразу была гордость.

Потом – злость. Потом – боль и отчаяние, потом – пустота. Когда ее не стало рядом, на него обрушилась пустота. Как будто Лена была воздухом, которым он дышал, а без нее внутри выключали свет. И это было гораздо страшнее, чем отсутствие магии, к которой он привык с детства.

Ему нужно было заняться поисками Сезара и остальных. Хотя бы попробовать, но вместо этого он открыл портал в Мертвые земли. Единожды идиот – всегда идиот.

«Я не чувствую ее здесь, – сказала Амани, когда они встретили его у подножья гор, – земля не чувствует ее. Но наши чувства не сильны в Мертвых землях».

Каани незачем было лгать, они могли просто не пустить его к себе, как когда‑то. Могли не выйти разговаривать с ним. Они бы не стали укрывать ее, даже если бы Лена очень их попросила. Потому что Люциан не был врагом, он стал для них «добрым другом». Так сказала эта странная Амани Руан. А друзей каани ценили, как никто.

Но даже они не могли объяснить, как ей удалось открыть портал, находясь в немагических землях. Если самому Альгору пришлось прорываться к ним в прошлый раз через силу. Если это было невозможно . Для всех, кроме нее.

Велиферты обступили его как в прошлый раз, и Люциан ожидал чего угодно. Убийственной атаки, которую придется отражать, кандалов, да даже лично явившегося к нему на встречу Альгора, но ни того, ни другого, ни третьего не случилось.

– Люциан Драгон, следуйте за нами, – произнес тот, кто стоял ближе всего к нему.

После чего спокойно развернулся и зашагал по направлению к замку, с которым у него были связаны не самые приятные воспоминания. Следом за командующим развернулись остальные, предоставив ему право идти за ними или торчать тут посреди тлена и змеящихся по растрескавшейся земле черных шипастых растений с обманчиво‑красивыми алыми бутонами цветов. Ядовитыми – если к ним наклониться, они резко раскрывались, выбрасывая тебе в лицо (или в морду, если ты обитатель местной фауны) парализующую пыльцу. На темных драконов она не оказывала никакого влияния, но на темных вообще мало что могло повлиять.

К сожалению или к счастью, такой прием означал, что Люциан прав. Что Лена здесь, и поэтому он просто идет к возвышающейся посреди серебристо‑черной пустыни громадине, стараясь не думать, что за этим последует. Потому что их разговор он еще мог себе представить, но не то, что случится потом. Когда будет поставлена последняя точка.

– Я хочу видеть Елену, – произнес он, когда они все вместе шагнули через высоченные двери в темный, освещаемый лишь серебристым пламенем факелов холл.

«Невозможно».

«Наши чувства не сильны в Мертвых землях».

Здесь даже цвет пламени искрился серебром. Магического пламени. Но какая разница? Если Мертвые земли попирают все «невозможно» одним лишь фактом своего существования.

Велиферты не обернулись, и ему оставалось лишь идти за ними. Все быстрее, быстрее и быстрее, потому что они ускоряли шаг, и вскоре Люциан оказался у лестницы, ведущей наверх. К анфиладам, покоям и мрачным гостиным, туда, где он провел слишком много времени.

– Передайте ей, я подожду ее здесь, – сказал Люциан, положив ладонь на холодный мрамор перил.

– Елены здесь нет.

– Что значит – ее здесь нет⁈ Тогда где она?

– Надеялся, что это скажешь мне ты. – Альгор вышел из ответвления коридора, и кровь на его руках совершенно точно была кровью. Он вытирал ее платком, а в глазах его клубилась тьма, и серебро чешуи, убегавшей с лица на шею и далее, под форменный китель, клубились той же самой тьмой.

Ему тоже совершенно незачем было лгать. Более того, Альгору доставило бы незабываемое удовольствие сказать, что она к нему вернулась. Но…

Вместо этого он застыл на месте, и щупальца тьмы хлынули сквозь его тело, вплетаясь в воздух, как черные сосуды. Они задрожали, словно втягивая и свет, и тепло, хотя его и так было здесь слишком мало. Веки Альгора подрагивали, пальцы едва заметно шевелились. Велиферты застыли, ожидая дальнейших приказов, и Люциан почему‑то тоже.

Из оцепенения его выдернул голос – знакомый, и в то же время чужой:

– Люциан. Люциан!

Ленор подбежала к нему раньше, чем он успел опомниться, обхватила руками и прижалась так, словно стремилась стать с ним единым целым.

– Ее здесь нет, – перебивая очередной шок, повторил Альгор.

– Ты это уже говорил, – произнес Люциан, переводя взгляд с макушки Ленор на него.

Альгор наградил его взглядом, которым мог бы смотреть на крайне неприятное насекомое. И выплюнул:

– Ее нет в этом мире.

Глава 27

Максимиллиан Ларо

Раньше в его мире все было просто и понятно. Но раньше ему не приходилось бежать на границу с единственным суверенным государством, не относящимся к Мертвым землям. Поэтому когда Макс вышел из дома вслед за Алиной, ее улыбающейся матерью (Мария так и не пришла в себя, и для нее это было совершенно непонятное действие) и Нэв, его пробрала дрожь. Озноб, справиться с которым ему было не под силу. В этом доме было много всего. Пожалуй, больше плохого, чем хорошего, но сейчас он чувствовал себя деревом, выдранным ураганным ветром с корнями.

Впрочем, ныть времени не было: девчонка, которая была младше него на несколько лет, тоже потеряла всю семью. Мать, братьев, а отец… такого отца ну к драхам. При этом держалась она на удивление бодро и даже кивнула Алине, которая озиралась по сторонам. Ему самому хотелось поступить так же, Максу все время казалось, что откуда‑то со стороны освещенных улиц выскочат сотрудники Ведомства, и тогда все будет кончено. Его не учили боевым заклинаниям, а в обычной драке ему против обученных агентов не выстоять.

Нэв тоже огляделась и сказала достаточно бодро:

– У нас все получится. Сейчас я открою портал, а дальше все зависит от принимающей стороны.

Алина нервно хохотнула. В темноте летней ночи трещали в траве какие‑то насекомые, и Макс распахнул ворота. Не оглянуться на дом было больно, но что‑то ему подсказывало, гораздо больнее было бы оглянуться.

Золотая вспышка перед глазами показалась ему слишком яркой, но никто не пришел. Никто их не остановил. Первыми в портал нырнули Алина с матерью, следом – Нэвьери, а третьим прошел он. Когда с легким шипением пространственный переход закрылся, Макс ощутил, как словно сдавившая его сердце рука медленно разжимается. Он сделал глубокий вдох, и тропический влажный воздух медленно проник в легкие, обволакивая их.

– Мама, мы прошли! Мы прошли! – Алина обняла Марию, но та не изменилась в лице – как улыбалась в Хэвенсграде, так улыбалась и сейчас.

Нэвьери тоже глубоко вздохнула и посмотрела на него.

– Ну, осталось последнее. Пройти границу, и можно будет расслабиться.

Макс прищурился: здесь еще не рассвело, но очертания островов угадывались в стремительно светлеющей дымке надвигающегося на Мервест утра. Точнее, здесь еще был не Мервест. Земля, где они стояли, принадлежала Даррании. До границы оставалось метров сто, но солнце вставало с другой стороны, поэтому черта, где начинаются земли Мервеста, была погружена во мрак. Как и все, что за ней.

– Пойдем, – произнесла тэрн‑ари, протягивая ему руку. Но между ними влезла Алина.

– Макс, мне страшно, – сказала она, прижимаясь к нему.

Нэвьери фыркнула и зашагала вперед. Одна.

– Думаешь, ей не страшно?

– Она тэрн‑ари, ее не казнят ни при каком раскладе.

– Скажи это Люциану и Сезару Драгонам, – мрачно ответил он. Так и не ответив на объятия Алины, вывернулся из них и пошел вслед за стремительно удаляющейся девчонкой.

Судя по шуршанию песка, Алина с Марией двигались за ними. Макс догнал Нэв достаточно быстро, но она не остановилась и даже на него не посмотрела. Островной рассвет раскрылся над океаном так быстро, что, когда они подошли к границе, уже было светло. Стоявшие у едва заметной магической завесы драконы – реальные драконы! – медленно повернулись к ним.

– Здесь один ребенок из семьи обязательно выбирает драконью ипостась с самого детства, – поежилась Нэв. – Для них это подношение Тамее. Чтобы хранила их земли в первозданном виде. У них все жрецы драконы. Сьерра в свое время выбрала стать драконом, чтобы ее младшие братья и сестры могли вести обычную жизнь. Но для мервестинца это большая честь.

– То есть их никто не принуждает?

– Нет, разумеется! Считается, что дракон благословлен Тамеей, и весь его род благословлен Тамеей, и после смерти он обязательно попадет к ней, а после получит возможность возродиться так, как сам того пожелает.

Макс не стал комментировать. Для Нэвьери это была больная тема, судя по всему. Да и некогда было – роаран, один на двоих, лежащий у лап драконов за завесой, ожил и зазвучал:

– Назовите себя. Кто и зачем вы прибыли в Мервест.

– Меня зовут Нэвьери Драгон, – Нэв шагнула вперед. – Я – дочь Фергана, и я прошу убежища для себя и своих друзей.

– По какой причине?

Из ноздрей говорившего с ними дракона вырвались струйки дыма.

– Мой отец желает выдать меня замуж за того, кто мне не близок. Со мной Максимиллиан Ларо, которого преследуют за то, что он брат Ленор Ларо, в теле которой оказалась Лена Харитонова, а так же Мария и Алина Драконовы, супруга и дочь Ивана Драконова. Их обвиняют в том, что они владеют знаниями о темной магии из‑за предательства Ивана. И из‑за мнимого предательства моего брата, Сезара Драгона, и его супруги, Софии Драконовой.

– Это все?

– Это все.

Один из драконов расправил крылья и стремительно взлетел, а Нэвьери кивнула.

– Все. Теперь надо ждать.

– Надо ждать? – Алина заморгала. – Сколько? В смысле, надо ждать⁈ Я думала, нас пропустят просто так. Что, если в В…

Макс запечатал ей рот ладонью и потащил за собой раньше, чем она успела опомниться. Остановился только когда они оказались на приличном расстоянии, набросил Cubrire Silencial.

– Позволь говорить и действовать Нэвьери Драгон, – прошипел он, – она всяко больше в этом разбирается, чем мы с тобой.

– Но сколько мы будем сидеть на границе? Что, если в Ведомстве узнают о нашем бегстве, что, если…

– Мы сделали все, что могли. Если ты продолжишь истерить, ты ничем не поможешь. Поэтому сделай одолжение, просто молчи!

Алина открыла рот, а после его закрыла. С силой толкнула его в плечо:

– Вот как ты заговорил, Макс! Раньше ты бы не позволил себе так говорить со мной! Раньше ты относился ко мне как к драгоценности!

– Раньше все, что тебе от меня было нужно – это драгоценности. – Он развернулся и, пока Алина хватала ртом воздух, направился к мерцающей дымке пограничного заслона. Нэвьери сидела на песке рядом с Марией и помогала ей складывать камушки в фигурки.

– Цветок! – сказала Мария. – Иван столько раз дарил мне цветы…

Взгляд ее затуманился, а Макс опустился рядом с ними на песок.

– Мы тут собираем все, что для Марии важно, – сказала Нэвьери. – Присоединяйся.

За время ожидания они собрали домик. Еще несколько цветов. А потом помогли Марии собрать девушку.

– София, – сказала она, когда край «бального платья» фигурки из камушков облизал океан. – София.

Алина в этом не участвовала. Она сидела чуть поодаль и мрачно смотрела на мать, и только фыркнула, когда та назвала имя сестры. Но спросить ее Макс ни о чем не успел: со стороны дальних островов Мервеста вернулся дракон.

– Нэвьери Драгон, – роаран снова «ожил», и тэрн‑ари подскочила.

Макс поднялся следом за ней.

– Тебе и твоим спутникам будет предоставлено убежище.

Завеса дрогнула и пошла вниз, а дракон добавил:

– Вы можете проходить. Отныне Мервест встанет за вас, как за любого рожденного на островах.

Лена

– … представляешь, Машк? Да. Да, в том самом лесу нашли, где тогда две девчонки погибли. Ну, одна погибла, а вторую так и не нашли. На том же самом месте! Да! Ди‑и‑ичь! Прикинь? Ну я тебе по большому секрету… я ж никому вообще не рассказываю. Если узнают, уволят. Так что ты давай, никому!

Голова раскалывалась так, как будто она реально раскололась. На две части. После всего, что со мной случилось, я даже не представляла, что у меня могут быть такие яркие… гм, ощущения. Уж это тело прошло все, что только можно себе представить, но лучше не представлять. Хотя сейчас мне казалось, что вот это вот, последнее – оно самое яркое и запоминающееся. Потому что бла‑бла‑бла какой‑то девицы, которая говорила, чтобы «никому»… Стойте‑ка…

Что⁈

Лес? Две погибшие девчонки, одну из которых не нашли⁈

Я так резко распахнула глаза, что в них словно тысячи игл одновременно вонзились. Я чудом не заорала, а вот медсестра, стоявшая рядом с моей постелью – еще как! В довершение ко всем чудеснейшим ощущениям ее визг еще и ударил по барабанным перепонкам, и я отключилась.

Снова. А очнулась от того, что кто‑то светил мне в глаза фонариком. Да вы тут с ума посходили все⁈

На этот раз рядом со мной оказался врач, и он не орал. Спасибо и на этом. Помимо врача в палате оказался полицейский, точнее, полицейская, и еще одна незнакомая женщина.

– С пробуждением, – произнес врач, убирая фонарик в карман халата. – Как вы себя чувствуете?

– Как будто меня затоптал дракон. – Собственный голос был вялым и слабым, как будто из меня выдавили все силы, как остатки зубной пасты из тюбика.

Врач вскинул брови. А я попыталась приподняться на локтях, но тело отказывалось меня слушаться. Но по мерному пиликанью, капельнице и потолкам и так уже становилось понятно: я далека от Даррании, как слон от карьеры в балете.

– Как вас зовут?

Лена Харитонова.

Та самая, которая недавно исчезла. Да‑да, я знаю, что я раньше выглядела по‑другому, но я сейчас из другого мира. Эй, зачем мне смирительная рубашка⁈ А‑а‑а‑а, куда вы меня тащите⁈

Все это так отчетливо пронеслось в моей голове, что я поперхнулась и закашлялась. Врач тут же налил мне воды в стакан и поднес к губам.

– Один глоточек. Осторожно. Самую капельку, – сказал он, приподнимая мою голову. Я буквально успела лизнуть воду, как кошка, и бокал мужчина тут же убрал. – Сейчас этого достаточно. Так что? Как ваше имя?

– Н‑не помню.

Я сочла это наилучшей линией поведения в сложившихся обстоятельствах.

– Что последнее вы помните?

– Лес, и… – Я запнулась, вспомнив ссору с Люцианом. Валентайна. Все, что было. – И все.

– Вас кто‑то туда привез? – вперед шагнула блондинка‑полицейская.

Врач недовольно на нее посмотрел.

– Что? Девушка больше месяца без сознания, мне надо делать свою работу.

Сколько⁈

– Послушайте, – она оттеснила врача, оказавшись рядом со мной. – Постарайтесь вспомнить все, что сможете. От этого зависит, как скоро мы сможем найти ваших родных и того, кто это с вами сделал.

Сделал со мной что ?

Я скосила глаза на свои руки и чуть не заорала, как та медсестра. Моя кожа выглядела так, как будто в моем теле разом полопались все сосуды. Жуть! Я была как сплошной ходячий синяк, заживающий, но все же. Просто новый тип супергероя. Женщина‑Синяк, способности – открывает порталы между мирами.

Что‑то такое мне говорил Валентайн. Или Адергайн. Или кто мне вообще это говорил? В голове все перемешалось и без того, но сейчас в этот винегрет добавилась еще и щепотка паники, потому что я оказалась в своем мире. Или не в своем.

Я здесь без магии?

Или с магией?

А Даррания? Я смогу попасть обратно?

Что будет, если не смогу? Как же Соня? Люциан? Остальные?

Моя паника из щепотки выросла в горку, которая немедленно отразилась писком аппаратуры, и врач снова сердито посмотрел на полицейскую.

– Вы сейчас совсем не делаете лучше, можете мне поверить. Дайте ей прийти в себя! Ей сейчас важно чувствовать себя в безопасности…

– Как раз для этого я здесь. И со мной штатный психолог…

– Ваш штатный психолог сейчас ничем не поможет! Ей надо отдыхать. Восстанавливаться.

Полицейская что‑то ответила, но я не расслышала: голоса отодвинулись, стали словно фоновым шумом, и я поняла, что снова теряю сознание. Но я ошибалась. Просто в моей голове как будто переключили радио с одной волны на другую, и я услышала трансляцию волны «Мертвые земли FM» и ведущего диджея.

– Как же ты меня напугала, Лена, – сказал Валентайн.