Текст книги "Замужем за Горынычем. Второй сезон (СИ)"

Автор книги: Мариэль Сальвия

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 7 страниц)

Кодекс вылил воду из ковшика на корни трёхствольной липы.

Секунду не происходило ничего.

А потом пасека вдохнула. Иначе Забава описать это не могла ни тогда, ни после. Воздух шевельнулся, как грудь просыпающегося, гул над ульями сменил тон с усталого на глубокий, довольный, рабочий. И Бортей на глазах начал наливаться красками. Края его перестали расплываться, пыльцовая борода распушилась, крошечные глаза вспыхнули янтарём, и дух, ставший вдруг плотным и ужасно довольным, подлетел к Кодексу вплотную, обозрел его с головы до ног, и вдруг ткнулся лбом ему в лоб, коротко и крепко, как ставят печать.

– Принял! – ахнул Савелий Карлович, и голос старика дрогнул. – Принял, птенец! Тыщу лет так принимал – лбом! Я уж думал, не увижу больше.

* * *

Мёд пробовали за завтраком, все вместе, из свежей, утренней вырезки сот. Забава зачерпнула, зажмурилась заранее, и на этот раз не зря. На неё, тёплой волной, пахнуло вдруг маминой кухней из детства, с занавеской в горох, и голосом бабушки, считающей вслух петли, и её же сказками для двух младших сестёр, и ещё чем-то безымянным и совершенно счастливым, что Забава, оказывается, помнила все эти годы, только не знала, где лежит.

– Работает, – восторженно прошептала ведьмочка. – Кодекс. Работает!

Молодой ворон попробовал свою ложку и замер. И по тому, как медленно, невозможно медленно он положил ложку обратно на стол и как заблестели у него глаза, Забава поняла, ему тоже вернули что-то, что Кодекс считал потерянным.

– Ну, наследник, – Старый ворон разлил чай, и чёрные глаза его сияли. – С почином! Ключи от дома дам сразу, а от сарая, как крышу перестелешь. Крыша с тебя, у меня спина. Приезжать каждые выходные не требую, я тебе не хозяин… – Карро покосился на борть за окном и хмыкнул, – хозяин у тебя теперь другой. Но на Спас, чтоб как штык. – Палец старика обвиняюще упёрся в Забаву. – Особенно ты, деточка. При тебе у птенца моего буквы круглеют, а мне, старому, на это глядеть, так лучшее лекарство от всех спин разом.

* * *

Прощание вышло долгим, как всё основательное. Савелий Карлович вручил наследнику на плетённом гайтане кованный ключ от дома и произнёс наставительно:

– Носи на шее, в кармане ключи от домов не носят, из кармана дом выпасть может.

Забаве же от Карро достался свёрток с рубахой.

– Расшита ещё моей… не важно кем, тебе впору будет, на Спас наденешь, – И Старый ворон дополнил свёрток полным ведром первых яблок, которое ведьмочка приняла с таким выражением, будто ей вручили корону.

А у самой калитки случилось непредвиденное.

Бортей Мёдович всё утро среды следивший за сборами с вершины трёхствольной липы, вдруг снялся и подлетел. Он был очень плотный, чёткий, гудящий уверенным рабочим гулом и завис перед Забавой. Пошарил в собственной пыльцовой бороде и протянул ей на призрачной ладошке крохотный, с ноготь, кусочек тёмного воска, слепленный в подобие шестигранной печати.

– Это что? – прошептала Забава, боясь пошевелиться.

– Это, деточка, гостевая печать…хе-хе… – Савелий Карлович сдержал смешок, – Хозяин выдаёт её тем, кого числит своими. За всю жизнь такое видел… – старый ворон посчитал в уме, – теперь вот дважды. Прикладываешь к любой здешней калитке, и пасека тебя признаёт в любое время, хоть ночью, хоть через сто лет.

– А первый раз кому он выдал?

– Да так, – старик покосился на Кодекса, – Одному слётку с перебитым крылом, который печать свою потом восемь лет в городе в шкатулке держал и думал, что хозяин не заметит. Хозяин, Забавушка, замечает всё. Просто ждать умеет лучше нас всех.

Кодекс молча снял с шеи гайтан, на котором, оказывается, рядом с новым ключом уже висел и потемневший, отполированный годами прикосновений, точно такой же как у ведьмочки восковой шестигранник. Забава посмотрела на две печати рядом, потом на молодого ворона. И ничего не сказала, только зажала свою в кулаке так бережно, как не держала в жизни ничего, включая диплом об окончании ведьмовских курсов, который, впрочем, ей всё равно не выдали.

В город вернулись ближе к вечеру, и обратная дорога была не похожа на субботнюю, хотя машина была та же и просёлок тот же. Только в багажнике стояли туесок с сотами, банки «ярь-мёда» с надписью «Нычу. Не всё сразу!», ведро ранних яблок, свёрток с рубахой, а кабачков не было, кабачки были в вчера другой машине, у их начальства, но общий дух трофейного обоза совпадал.

– О чём думаешь? – спросила Забава.

– О формулировках, – честно ответил Кодекс. – Прикидываю, как объяснить Анастасии Олеговне, что её секретарь и Горынскому, что его посол, обзавёлся недвижимостью, духом-хранителем и обязательствами тысячелетнего образца. По всему выходит, что начинать надо со слов «у нас теперь всегда будет настоящий мёд», а остальное подавать постепенно.

– А про нас? Про нас как объявишь?

– Про нас, – Кодекс подумал, – объявлять не потребуется. Анастасия Олеговна, уже заметила, раньше нас обоих. Только она в меня не верила, а ты поверила.

* * *

Сова догнала их уже при въезде в город, казённая, палатная, с сургучной бляхой на лапе, летевшая так, как летают только с депешами высшей срочности. По прямой, сквозь сумерки, не разбирая красот. Она рухнула на капот служебного автомобиля, и Кодексу пришлось резко тормозить, затем сова сунула вышедшему из машины юноше лапу с футляром и уставилась требовательно, расписывайтесь, мол, молодой человек.

Кодекс не стал мучить сову ожиданием, быстро расписался как положено, вскрыл футляр и прочёл.

– Что? – Забава вытянула шею. – Что там?

– Служебное расследование по факту утраты листа родовой тайны рода Горынских завершено досрочно. Сообщают, что лист не утрачен, а изъят. Официально и под расписку, с оформлением через журнал выдачи. – Кодекс опустил депешу. – Сорок три года назад, Забава. И в журнале выдачи стоит подпись. Палата пишет, что это «подпись лица, состоящего в родстве с родом».

Забава выхватила приложенную копию. В сгущающихся сумерках на казённом бланке отчётливо виднелась строка выдачи и роспись.

И Кодекс, и Забава узнали её мгновенно. Этот почерк они уже видели на записке от матери Горана.

– Поехали, – Забава потянула юношу за руку. – Быстрее, пожалуйста, быстрее.

* * *

А в этот самый час в городе, в агентстве «Последний шанс» в воздухе таял запах полыни и грозы. На столе в рабочем кабинете Анастасии Олеговны Горынской, придавленная блюдом с расстегаями, ждала хозяев короткая записка написанная, знакомым летящим почерком:

«Засиделась – каюсь. Прилетаю завтра к обеду. Накрывайте на пятерых, разговор предстоит длинный. И передайте среднему, что расстегаи так не пересушивают».

Дело №8. Дело о данном слове

Дело №8. Дело о данном слове

Эпизод 4. «Дело о данном слове»

Четверг в агентстве «Последний шанс» начался очень рано с общего совета, на который никто никого нарочно не созывал, но все без опозданий и оправданий оказались на месте без пяти минут семь.

На столе в рабочем кабинете Анастасии лежали рядом три бумаги: копия листа из журнала выдачи Родословной Палаты, записка «прилетаю завтра к обеду» и, для полноты картины, брачный контракт с приписками от прошлого года. Три документа, и один на всех почерк.

– Сомнений нет? – спросила Анастасия, хотя ответ знала не хуже других.

– Никаких, – Кодекс положил рядом лупу и заключение, составленное им за ночь лично. – Двадцать девять совпадающих признаков. Лист из книги рода Горынских изъят сорок три года назад лицом, состоящим в родстве с родом. Вашей матерью, Горан Драгомирович. Официально. Под расписку.

Горан стоял у окна. Он стоял там уже полчаса с той минуты, как перечитал заключение, и все в кабинете старательно давали ему эти полчаса, потому что даже Забава понимала, что есть новости, которые надо сначала выстоять у окна, отдышаться, а потом уже и обсуждать.

– Сорок три года назад, – произнёс Горан не оборачиваясь. – За четыре года до моего рождения. Вы понимаете, что это значит? Она изъяла объяснение этой триполярки до того, как я родился. До того, как ей было что скрывать. – Он повернулся, и глаза его были тёмными, без единой искры, все трое молчали в них одинаково тяжело. – Значит, она знала заранее. Знала, что родится сын. Знала, что он будет… таким. И готовилась, зачищала тщательно. Настя, моя мать не прятала мою тайну, она прятала свою. Я в этой истории что-то вроде косвенной улики, и не выкинешь и к делу не пришьёшь.

– Или наследство, – тихо сказала Анастасия. – Гор, не забегай вперёд. У нас есть только факт изъятия и дата. Всё остальное лишь наши домыслы, и мы можем с лёгкостью придумать то, чего никогда и не было, и быть не могло. Но, напомню, что всего через пять-шесть часов все наши подозрения можно будет проверить у первоисточника. Она сама летит сюда.

В восемь утра прибыл домовой Запечкин с обновлённой брошюрой и лично проинспектировал место для ступы.

В девять Ныч засадил в духовку седьмую, финальную партию расстегаев и впал в состояние, которое у полководцев называется «ночь перед битвой», а у поваров не называется никак, потому что поварам в такие минуты не до слов, лишь бы не сгорело.

В десять Забава в седьмой раз перевесила картину с Калиновым мостом.

В одиннадцать все сели ждать, и ни расстегаи, и ни крепкий сладкий чай не лезли в горло. Ожидание превратилось в стену, и казалось, что на него можно взять, да и облокотиться.

В одиннадцать сорок за окном потемнело. Не как перед грозой, стало ещё темнее, будто на солнце наступили большой мохнатой лапой. По стёклам пробежала дрожь, флюгер на соседней крыше сделал три полных оборота и застыл, указывая строго на агентство «Последний шанс», а с неба, с невозможным для её габаритов изяществом, снизилась и встала точно на размеченное Запечкиным место – ступа.

Была она огромная, тёмного морёного дуба, окованная медью, с помелом, закреплённым по-походному, и с латунной табличкой на боку: «Транспортное средство. Осторожно: ЗЛАЯ СТУПА».

Дверь агентства отворилась сама, и даже колокольчик над дверью замер поджавшись, не смея звенеть.

На пороге стояла свекровь.

* * *

Анастасия видела свекровь второй раз в жизни и потом честно признавалась себе, что запомнила её на том злополучном ужине четыре года назад совсем другой. Воображение, подкормленное приписками к контракту и семейными тайнами, рисовало в памяти нечто громоздкое, грозовое, страшное и до ужаса противное. Но реальность оказалась хуже. Свекровь была красивая.

Высокая, стройная, в дорожном платье цвета «очень сухое красное вино», с рыжей косой, уложенной короной. Глаза у неё были тёмно-карие, глубокие, как у Горана. Только у мужа в глубине жили ещё двое, а у его матери глубина была одна, своя собственная, и дна у неё не просматривалось вовсе.

– Воилада Драгомировна Горынская, – представилась она с порога. – Мать. Свекровь. И, с сегодняшнего дня, кажется, клиентка. Ну? Долго будем стоять, или в этом доме гостей всё-таки к столу приглашают?

Дальнейшее заняло минут двадцать и запомнилось всем по-разному.

Забаве запомнилось, как Воилада Драгомировна, проходя мимо, взглянула на неё мельком, но так, что ведьмочка мгновенно вспомнила все свои двойки по зельеварению и бытовой магии, и обронила так невзначай: «Ведьма-недоучка, стало быть. Недоучка – это дело поправимое, была бы ведьма настоящая. Ты настоящая, я с порога чую. Круг твой городской – дурёхи бестолковые». И Забава, приготовившаяся было обижаться, осталась стоять с обидой в руках, не зная, куда её теперь девать.

Кодексу запомнилось, как Воилада Драгомировна остановилась у его стеллажа, провела пальцем по корешкам, безошибочно вытянула самый ценный том, рукописный, семнадцатого века, и сказала: «Береги, птенец. Таких во всех мирах четыре. Один я лично из пожара выносила, вперёд хозяина». Что это было комплимент его работе секретаря, угроза или своеобразное приглашение к дружбе, Кодекс так и не понял, а уточнять, вопреки своей дотошности, опасался.

Ныч вообще вышел к матушке вперёд первым, оттеснив изнутри и Горана, и Змея, и ему запомнилось, как матушка посмотрела на блюдо с расстегаями, которое он держал перед собой как каравай с солью для дорогих гостей. Посмотрела, взяла один, надкусила. И глядя поверх голов в какую-то свою даль произнесла:

– Не пересушил в этот раз. – Она откусила ещё кусочек, распробовала. – Тесто отцовское. Он так же ставил. Кто выучил?

– Никто, – хрипло сказал Ныч. – Само… вспомнилось.

– Само, – повторила Воилада Драгомировна, – Ну да. Само.

А Горану с Анастасией запомнилось, как Горынские мать и сын встали друг напротив друга посреди приёмной, как Воилада Драгомировна подняла руку и поправила сыну воротник. Воротник, который не нуждался в поправке, жестом, в котором столько невысказанного уместилось лучше, чем в любых словах. И Горан этот жест выдержал, не отстранился, но и не подался навстречу, стоял прямой, как посох, и спустя минуту по-деловому сказал:

– Здравствуй, матушка. Нам надо поговорить о странице из родовой книги.

– Надо, – не изменившись в лице согласилась она. – Но сначала о деле. Потому как у дела – сроки, а у страницы – десять веков и сорок лет выдержки, три дня она ещё полежит. Юристы то в этом доме есть? Или все юристы в этом доме приходятся мне роднёй и потому откажутся?

– Юристы в этом доме, – Анастасия открыла дверь рабочего кабинета и жестом пригласила свекровь пройти, – сначала выслушивают, а потом решают. Прошу в кабинет, Воилада Драгомировна.

Свекровь смерила её долгим взглядом сверху вниз и сразу обратно. И казалось смотрит не на невестку, и даже не на человека вовсе, а на крепость. Где у неё ворота? Где стены? Брать ли приступом али измором? Или сразу колодцы потравить?

– В кабинет, – согласилась Воилада Драгомировна. И по интонации сказанного было решительно непонятно, найдена ли брешь в стене или крепостью мать Горана осталась довольна. – А этим, – она кивнула на окно, за которым уже собиралась поглазеть на ступу первая стайка уличных мальчишек, – скажите, чтоб пальцами не тыкали. Степанида этого не любит. Она вообще мало что любит, но пальцы – особенно.

Как выяснилось через четверть часа, предупреждение опоздало. Со двора донёсся деревянный скрип, детский визг и глубокий, гулкий, как из бочки, голос, изрёкший:

– Ткни ещё раз, милок. Ну ткни. Я три века живу, я погоню видала, я на шабаш летала, меня Соловей-разбойник свистом сбить пробовал. Думаешь, я тебя, конопатого, испугаюсь? Это ты меня бойся. Со мной даже хозяйка на «вы».

Тихий домовой с вопросом о наследстве, записанный в агентство на два часа дня, заглянул во двор, оценил обстановку и записался на следующую неделю.

* * *

В кабинете свекровь выложила на стол свиток с водяными знаками в виде рыбьей чешуи.

– Читай вслух, Анастасия. Я её наизусть выучила, хочу послушать, как она звучит чужим голосом. Может, твоим она глупее получится.

– «Торговый дом “Сомов и наследники”, – начала Анастасия, – в лице Карпа Сазановича Сомова, купца третьей гильдии, требует признать недействительной сделку, заключённую сорок три осени тому назад между Жерехом Жереховичем Сомовым, дедом истца, и Воиладой Драгомировной Горынской, как сделку кабальную, совершённую с злоупотреблением положением и без соразмерного возмещения. Предмет сделки: обет молчания бессрочный, принятый на себя Жерехом Жереховичем. Требование: расторжение сделки с освобождением памяти рода Сомовых от обета…» – Анастасия подняла глаза. – Воилада Драгомировна, прежде чем я дочитаю. Вы купили у водяного молчание?

– Купила, – спокойно ответила свекровь.

– Бессрочное.

– Другого не держали.

– Сорок три осени назад. – Анастасия положила свиток на стол. – В тот же год, когда вы изъяли страницу из родовой книги.

За дверью, в приёмной, что-то уронила Забава, и судя по громкости звука, вполне возможно, что и себя.

Воилада Драгомировна откинулась в кресле для посетителей, которое под ней не посмело даже скрипнуть, и несколько секунд рассматривала невестку. Вероятно, ей казалось, что крепость не только не хотела сдаваться, и не бралась в осаду, но и помыслила сопротивляться. Что для безмолвной каменной крепости было крайне возмутительно.

– Быстро, – признала она. – Сын писал, что ты хороший юрист. Сын ошибся, ты, у нас юрист опасный. Ну что ж, невестушка, давай по-честному, насколько я умею, а умею я не очень, предупреждаю сразу. Навык честности у меня без практики заржавел. Да, тот же год. Да, это связано. Нет, о чём молчит Жерех, а теперь и Карп, я тебе не скажу. Ни тебе, ни сыну, ни суду. Вот только если обет с рода Сомовых снимут, то, что помнит их родовая память, станет товаром. А покупатель, – свекровь усмехнулась одними уголками губ, – покупатель уже в лавке, невестушка. Стоит, любезничает, цену не спрашивает. Ему цена не важна. Ему важен товар.

– Господин К., – сказала Анастасия.

– Карпуша Сомов – дурень в третьем поколении, – сказала свекровь вместо ответа. – Дед его Жерех был водяной старой закалки. Слово держал, дно знал, лишнего не мутил. Внук проторговался на речном жемчуге, залез в долги, а долги нынче, сама знаешь, имеют свойство менять владельца и стекаться в одни руки. Карпуше шепнули, мол есть способ разом расплатиться, а всего-то отсудить у старой Горынской дедов обет. Сам бы он до такого не доплыл, у него ума, как у ерша, и тот заёмный. – Она подалась вперёд, и впервые за разговор на лице свекрови сквозь железное спокойствие проглянуло что-то живое и очень усталое. – Пойми меня правильно, Анастасия. Я могла бы решить это по-своему. По-старому. Карпуша утром проснулся бы с непреодолимым желанием отозвать иск, жить тихо и разводить пиявок. Умею, не разучилась. Но, во-первых, за Карпушей стоит тот, кто только и ждёт, чтобы я решила всё по-старому. А самоуправство старой ведьмы против честного купца не пропустят. Какой процесс, какой шум, какая тень на род… На твой род, между прочим, тоже. Ты Горынская, помни. А во-вторых… – Она помолчала немного, а затем продолжила шёпотом, – Во-вторых, я устала решать по-старому. По-старому я решаю уж много лет. Оглянулась тут на днях, а вокруг меня чисто, тихо и пусто, как на дне. Хочу попробовать, по-вашему. По закону. Говорят, помогает.

Анастасия смотрела на неё и молчала. Потом придвинула чистый бланк, с которого начиналось каждое дело в агентстве «Последний шанс».

– Я возьмусь, – сказала Горынская. – С тремя условиями. Первое. По делу вы говорите мне всю правду. Всю, Воилада Драгомировна. Что за пределами дела, конечно, ваше, но внутри дела лжи не будет, иначе я не смогу вас защитить. Второе. Никаких «по-старому» за моей спиной. Узнаю, что Карпуша разводит пиявок, и тут же выхожу из дела в тот же час. Третье… – Анастасия выдержала взгляд свекрови, не мигнув, – третье условие не моё. После суда, каким бы ни был исход, вы разговариваете с сыном. О странице. Не со мной, не с судом, а именно с сыном. Это не торг, это цена моей услуги вам.

Воилада Драгомировна не спешила отвечать. В приёмной было тихо, казалось, там даже не дышат. За окном ступа Степанида читала лекцию о правилах поведения при встрече с транспортными средствами преклонного возраста толпе зевак.

– Все три принимаю, – сказала свекровь наконец. И добавила, поднимаясь, – А ты знаешь, невестушка, я ведь думала, из старых долгов ничего хорошего не сварить, заморочишь мне мальчика, но и иначе поступить не могла, связать намертво надо было, как бы сердце материнское и не было против. Род Горынских слово, данное раз, держит во всех мирах и навеки в вечности.

Уже у двери свекровь оглянулась, и в тёмных карих глазах мелькнуло что-то похожее на теплоту. – Рада была ошибиться. С тебя, между прочим, чай. В этом доме гостье так и не предложили чаю, отмечаю сие как юридический факт.

– Чай будет, – пообещала Анастасия. – с мёдом.

* * *

Новое дело оказалось простым до обидного. Кабальность сделки истцу требовалось доказать, а доказывать было нечем. Жерех Жерехович, дед, заключал договор в трезвой памяти, при свидетелях, о чём сохранились записи в цеховой книге водяных, и получил за обет плату, от размера которой Забава, увидевшая опись, поперхнулась. Жемчуг, «слеза озёрная», тридцать зёрен. Немыслимое состояние. Безумно щедрое приданое для трёх купеческих дочерей разом.

– Так в чём тогда риск? – не поняла Забава. – Плата царская, свидетели были, записи есть. Карпуша этот со своим иском – пустышка!

– А вот в чём. – Анастасия выложила на стол лист с одной-единственной строкой. – Пункт седьмой договора: «Полнота расчёта удостоверяется распиской продавца, расписка хранится у покупателя и предъявляется по первому законному требованию». По первому законному требованию, Забава. Иск – это оно и есть. Суд обязан запросить расписку. А расписки нет.

– Как нет?! – ведьмочка смотрела с недоверием.

– Сгорела. – обронила Воилада Драгомировна, присутствовавшая при разборе. – Двадцать два года назад. Пожар в старом доме, много чего сгорело…, в том числе шкатулка с бумагами. Я тогда не придала значения, кто ж знал, что через столько лет после сделки понадобится расписка. Водяные ведь слово держат. Держали.

– А цеховая книга? Там же есть запись! – возмутилась Забава.

– Запись о сделке – есть, – кивнул Кодекс, три часа просидевший над копиями. – Записи о расчёте в ней нет. Оплата производилась с рук на руки, при свидетелях. Свидетелями были двое. Русалка Марфуша, ушла в верховья, след потерян четверть века как. И водяной дед Мутила из рода Судаковых. И вот это самое неприятное, скончался в том году. Память его, по древнему водяному обычаю, влилась в родовую память Сомовых. То есть единственный живой свидетель расчёта… – секретарь снял очки, – это родовая память самого истца. Которая, во-первых, заинтересованная сторона в процессе, а во-вторых, связана тем самым обетом молчания, который мы же и защищаем. Круг замкнулся, кар-тина маслом, и чтобы доказать, что обет куплен честно, нужно снять обет.

– И тот, кто это придумал, – медленно сказала Анастасия, – знал про пожар и про свидетелей. И даже про пункт седьмой знал. Забава, ты всё спрашивала, как выглядит ход господина К., вот смотри внимательно, вот так он и выглядит. Ни одного нарушения. Ни одной угрозы. Просто в нужный момент в нужном месте не оказывается одной-единственной бумажки, и честная сделка почти полувековой давности повисает над пропастью. Он не взламывает замки. Он ждёт, когда истечёт срок гарантии.

И чтобы перебить сладким очевидную горечь произнесенных невесткой слов Воилада Драгомировна подцепила кончиком чайной ложки немного благоярного мёда, попробовала и закрыла глаза, долго-долго, так сидела, что-то вспоминая, затем открыла глаза, взяла ещё немного янтарного лакомства.

– Хорош медок. Карро. Жив, значит, старый ворон. Это хорошо

И как-то сразу после этих слов мать Горана вписалась в жизнь агентства «Последний шанс» с необычайной лёгкостью, от которой всем было не по себе.

Воилада Драгомировна разобрала с Забавой три зелья, походя объяснив, почему взрывались кофеварки. «Порядок закладки, девочка, бодрость кладут на убывающей луне, кто ж тебя учил на растущей». Забава ходила за ней хвостом, разрываясь между ужасом и обожанием.

Опытная ведьма дважды поспорила с Кодексом о датировке грамоты и один раз даже признала его правоту, потом бедный секретарь обратился птицей и сидел на подоконнике у открытого окна, дышал воздухом. Она инспектировала стряпню Ныча, роняя скупые «годится» и «можно было и лучше», от которых жёлтые глаза мужа то ярко вспыхивали до тухли до грязно-жёлтого, и такого цвета в глазах Ныча, Анастасия не видела ни разу за годы брака.

И только между Гораном и его матерью стояло ударопрочное стекло. Вежливое, прозрачное, звуконепроницаемое, и были все подозрения так считать, что и пуленепробиваемое. Муж говорил с матерью о деле, о погоде, о старой ступе, но никогда не спрашивал про страницу, ни слова не произнёс о личном. Невысказанное повисало в воздухе каждой комнаты, где мать и сын оказывались вдвоём. Анастасия видела, как Воилада Драгомировна смотрит на сына, когда Горан не видит. Как сын смотрит на мать, когда не видит она. По отдельности эти взгляды были красноречивее признаний. Вместе они не совпадали никогда, как будто кто-то нарочно развёл их по разным берегам, чтобы, не приведи судьба, они не встретились.

* * *

Отдельная жизнь эти дни шла и во дворе, и жизнь эта заслуживает непременного упоминания.

Началось с того, что Забава, выйдя вечером первого дня вытрясти скатерть после праздничного ужина по случаю долгожданной встречи, обнаружила, что ступа мокнет под начавшимся дождём, и, поколебавшись, вынесла ей старый зонт, который приткнула сверху на манер шляпы.

– Это ещё что? – прогудела Степанида.

– Дождь же. Вы намокнете.

– Я дуб морёный, девка. Меня сто лет вымачивали, прежде чем долбить. Мне твой дождь, что…. –. Ступа замолчала, видимо дальше в её словах должно было прозвучать что-то совсем не цензурное, а она всё-таки была в городе, и не хотела произвести впечатление бескультурного сельского транспорта. И Зонт, не сбросила. – Ладно. Пусть висит. Ради… фасона.

Со второго вечера Забава стала выносить во двор чай. Блюдце ставилось на дно ступы, и каким образом транспортное средство употребляло напиток, оставалось загадкой природы, но блюдце всякий раз оказывалось пустым.

А ещё ступа и юная ведьмочка разговаривали. Точнее, Степанида ворчала, а Забава слушала, поскольку быстро выяснилось, что трёхвековая ступа одинока, как и её хозяйка, только скрывает одиночество хуже, потому что деревянная и врать не обучена.

– Хозяйка-то, – гудела Степанида, понизив голос до шёпота, от которого дрожали стёкла первого этажа, – хозяйка, девка, по ночам не спит. Думаешь, старость? Как же. Она письма пишет. Каждую осень, в одну и ту же ночь, сядет и пишет. Долго. А потом жжёт их. Ни одного не отправила за сорок лет. Я как-то спросила: «А кому хоть пишешь-то?». А она мне: «Тому, Степанидушка, кому написать нельзя, а не писать – сил нет». Вот и весь сказ. Полетели дальше.

– А вы не знаете, кому?

– Знаю, – неожиданно призналась ступа. – Я, девка, транспортное средство. Я все её дороги помню. И ту, сорок лет назад, самую длинную, тоже помню. Туда-то мы летели вдвоём, а обратно… – дерево скрипнуло, будто ступа передёрнула несуществующими плечами, – обратно уже втроём. Больше не спрашивай. Я старая, я болтливая, а про это – молчу. Про это у меня в самой древесине запрет сидит, хозяйка вживила. Одно скажу, и то потому, что ты чай мне носишь, ты за неё не бойся, она кремень. Ты за молодого бойся. И сама берегись. Тот, от кого мы сорок годков летаем, он, девка, не догоняет. Он ждёт на месте прилёта. Всегда. Вот такая у него порода.

В ту ночь Забава долго не могла уснуть, взяла свою тетрадь с делом на пасеке, перевернула на чистую страницу и написала первую строчку: «Обратно уже втроём. ВТРОЁМ. Кто третий???»

* * *

На четвёртый день подготовки к делу случился разговор, которого сама Анастасия не слышала, а Кодекс потом пересказал ей слово в слово, потому что её секретарь и посол по особым поручениям её мужа поступить иначе не мог.

Воилада Драгомировна застала его над копией разворота родовой книги, в которой отсутствовала такая важная страница. Кодекс не успел убрать снимок, впрочем, он и не пытался.

– Смотришь, – сказала мать Горана, останавливаясь за плечом ворона. Голос её был ровен. – Ну, смотри. Хорошая работа?

– Грубая, – честно ответил Кодекс. – Рвали в спешке. Второпях. Судя по направлению волокон, рвали, уже держа книгу закрытой наполовину, одной рукой. Так рвут, когда… – он замялся.

– Когда за дверью слышны шаги, – спокойно закончила Воилада Драгомировна. – Не красней, архивная твоя душа. Всё верно читаешь, птенец. В спешке. Одной рукой. Расписку в журнале я, заметь, оставила честь по чести. На неё времени хватило, а на аккуратность не хватило. Надо было по фальцу резать, ножичком. Была бы работа чистая, ты бы её и не заметил.

– Заметил бы, – возразил Кодекс. – Простите, но заметил бы. Фальц бы сместился на толщину листа, а у переплётов той эпохи…

Свекровь посмотрела на него долго и странно.

– Карловича школа, – определила она. – Узнаю. Тот тоже, бывало, по примятой травинке покойников уличал. – Она побарабанила пальцами по столу. – Вот что, ворон. Спрошу прямо, ответь прямо, ты врать всё равно не умеешь, у тебя уши горят раньше слов. Страницу ищете? Не по службе, а для себя, для семьи?

– Ищем, – сказал Кодекс, и уши его остались холодными, потому что сказал он правду.

– Хорошо, – неожиданно сказала Воилада Драгомировна. – Не бросайте. Слушай внимательно, повторять не буду и признаваться, что говорила, не стану. Страница цела и лежит там, где её не найдёт тот, кто ищет её дольше вас. Но если со мной… – она поискала слово, – если я задержусь где-нибудь надолго, безвестно и без обратного адреса, то ищите у истока. Запомнил? У истока. Больше не скажу, и не проси. И сними ты этот снимок со стола, сил нет смотреть на собственную неаккуратность. Уж почти полвека, а стыдно, как вчера.

На шестой вечер Анастасия застала свекровь одну, она сидела в тёмной приёмной, не зажигая света, и смотрела в окно на свою ступу. И то ли темнота была виновата, то ли усталость, но впервые за эти шесть дней Воилада Драгомировна выглядела на свой возраст. Очень старая, но удивительно прямая женщина, потому что если перестать держать спину, то что вообще останется. И очень, безнадёжно одна, одиночеством такой степени выдержки, что его уже не замечают, как не замечают воздух, которым дышат.

– Не спится, невестушка? – спросила она, не оборачиваясь. – Садись, раз пришла. Только свет не зажигай. В темноте честность легче идёт, у неё, у честности, глаза слабые, света боится.

Анастасия села рядом.

– Можно вопрос не по делу?

– У тебя все вопросы по делу. Ты по-другому не умеешь, за то и держу. Спрашивай.

– «Чисто, тихо и пусто, как на дне» – это ваши слова, Воилада Драгомировна… а зачем? Что такое можно охранять, чтобы ради этого от всего остального отказаться? С сыном нормально не поговорить. Друзей не заводить, друзья ведь тоже спрашивать будут. Я не про тайну, я не выпытываю. Я про цену. Вы её вообще считали?

За окном ворчала что-то сонное Степанида, а свекровь прикрыла глаза, и они с Анастасией молчали чуть меньше получаса. Воилада Драгомировна, вероятно, считала. Горынская с мысли её не сбивала.

– Каждую осень считаю, в ту самую дату, – наконец призналась свекровь. – Сажусь вот так, в темноте, и считаю. И каждый раз выходит одно и то же, невестушка, что непомерно дорого. А потом я вспоминаю, что будет, если не платить, и иду платить дальше. – Она повернула голову, и в темноте её карие глаза блеснули сухо. – Ты сейчас думаешь, что вот старуха, заперлась в тайне, как в склепе, и сына туда же тянет. А ты вот что подумай, я ведь не тайну охраняю. Это тьфу, слова на листе. Я расстояние охраняю. Каждый год моего молчания – это вёрсты между моим сыном и тем, кто его ищет. Сорок лет посчитай я эти вёрсты держу, а теперь пришли времена, когда мне придётся выбирать. Молчанием держать уже не выходит. Остаётся только правда. А правда, невестушка, оружие обоюдоострое, и я забыла, как за него браться. Сорок лет в руки не брала.