Текст книги "Замужем за Горынычем. Второй сезон (СИ)"

Автор книги: Мариэль Сальвия

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 7 страниц)

Тимку увезли в Лютый Дол к закату. А родители, которым Ярна запретила появляться, «Волчонку и без ваших нервов работы хватит», остались ждать в агентстве, потому что идти по домам и ждать поодиночке не смог ни один из них.

Ночь получилась долгой. «Живица-3» отработала два полных цикла. Клим мерил приёмную шагами. Десять в одну сторону, десять в другую, Забава считала вслух, пока Волков не начал сбиваться нарочно, чтобы её посмешить. Светлана сначала сидела прямая, как на экзамене, потом Кодекс молча положил перед ней стопку архивных карточек, нуждавшихся в сортировке, и она с благодарностью зарылась в чужую скучную работу, как в плед.

– А вот скажите, – спросил Клим на четвёртом часу, останавливаясь напротив ворона. – Вы там были, в Доле. Как вам… ну. Наши.

– Основательно, – подумав, ответил Кодекс. – Уклад у вас как хороший переплёт, страницы держит крепко. Вопрос всегда один: не рвёт ли корешок те страницы, что вшиты не по формату?

– Тимка, что ль, не по формату?

– Тимофей, – ворон поправил очки, – по формату, которого у вас ещё не было. Это, господин Волков, не дефект страницы. Это повод расширить переплёт.

Клим думал над этим до рассвета, по лицу было видно, как ворочается мысль, большая и непривычная, как и он сам в своём коротком тесном пиджаке.

Сова от Ярны прилетела с первым светом. Записка, нацарапанная почерком стайной травницы, гласила: «Перекинулся на четвёртый час. Сам. Целиком. Обратно к утру, тоже сам. Выл один раз, и то, как выяснилось, от восторга, потому как местный молодняк взял его в ночной гон. Спит. Шарф снял сам, висит на заборе. Заберёте после полудня, раньше не отдам, он мне про городскую школу не до рассказал».

Светлана прочла записку дважды. На втором разе у неё задрожали руки, и огромный, неловкий, Клим, в ужасно тесном пиджаке, положил свою грубую руку на её ладонь, и так они и стояли посреди чужой приёмной. Два оборотня, которые не сумели остаться мужем и женой, но, кажется, впервые за долгий год снова став родителями для одного сына.

Забава ушла плакать к кофеварке. «Живица-3» тактично шумела громче обычного.

За Тимкой поехали после полудня всей делегацией: родители, Анастасия как представитель и Забава, навязавшаяся «для протокола», хотя единственным протоколом при ней был пакет пряников.

Шарф действительно висел на заборе. Гордо, как флаг капитулировавшей крепости. Сам Тимка обнаружился на дворе у Ярны. Мальчик сидел на чурбаке в окружении троих волчат человеческого облика и с видом бывалого рассказывал, судя по жестам, историю о шахматной победе над страшным и ужасным Вороном. Волчата слушали, открыв рты.

– Мам! Пап! – Тимка вскочил, увидев родителей, и с разгона, по-детски, обнял обоих разом, одной охапкой, так что Клим и Светлана волей-неволей оказались плечом к плечу. – А я ночью бегал! Сам! Мы до Гнилого болота и обратно, и я не последний пришёл, предпоследний! А Ярна говорит, у меня перекид чистый, только петли не смазаны, как дядя Кодекс говорил, она покажет, как смазывать, это дыхание такое и травка под язык! А ещё…

– А ещё, – Ярна вышла на крыльцо, вытирая руки о передник, и жёлтые глаза её смотрели поверх голов, прямо на родителей, – ещё запомните оба, волчонка вашего ломало не от луны. От луны его гнуло, это дело житейское. Ломало его от того, что он свой перекид считал бедой. Кто ж ему это вложил, а? – Она обвела взглядом обоих, и Клим со Светланой синхронно посмотрели в землю, как два, не выучивших урок, школьника. – То-то. Луну я ему поправлю за три месяца. А вот считать себя бедой он разучится не от травок. Это уж ваша работа. Обоих родителей. По графику там или без графика, мне без разницы, а ему чтоб без вот этого вашего… – Ярна неопределённо повела рукой, но жест вышел настолько выразительным, что в нём уместились и «конура», и проверочные звонки, и год развода.

– Поняли, – сказал Клим.

– Поняли, – подтвердила Светлана.

– Сомневаюсь, – проворчала Ярна, но по глазам было видно, что старая волчица довольна. – Пряники давайте сюда, ведьмочка, чего прижали. Волчата с гона голодные.

На обратной дороге Тимка уснул на заднем сиденье между родителями, привалившись к материнскому плечу и держа отца за рукав, видимо, на всякий случай, чтобы никто не ушёл, пока он спит. Шарф лежал у него на коленях, свёрнутый. Не выброшен, и Анастасия отметила это особо. Просто снят с вечного дежурства.

* * *

Слушание по делу Волковых Макошь назначила на вторник, и зал в этот раз был почти пуст. Опекунские споры богиня закрывала от публики.

Присутствовали лишь родители, старейшина Лютого Дола как представитель стаи, городской лекарь-вампир в пенсне и ещё был поставлен отдельный стол, приставленный сбоку по особому ходатайству, за которым сидели Анастасия и Тимофей Волков, мальчик-волчонок девяти лет от роду, в длинном шарфе.

Ходатайство «о признании несовершеннолетнего самостоятельной стороной с правом быть выслушанным» Макошь изучала долго, а потом подняла глаза на Горынскую.

– Анастасия Олеговна, вам известно, что подобное удовлетворялось четырежды за последние пятьсот лет?

– Известно, ваша светлость. Во всех четырёх случаях решение оказалось единственным исполнимым. Стороны, которых не выслушали, имеют свойство исполнять чужие решения… творчески.

– Хм. – Макошь перевела взгляд на мальчика. – А вам, Тимофей Климович, известно, что говорить в этом зале можно только правду? Не «правильное», не «как мама с папой хотят». Правду.

Тимка встал, посмотрел на мать, на отца, на деда-вожака в дальнем углу. И размотал шарф. Совсем.

– Известно, – сказал он сипло. – Я поэтому и боялся сюда идти. А теперь не боюсь. Можно?

– Нужно, – сказала Макошь.

Родители выступали первыми, и надо отдать им должное, после недели встреч, осмотров и разговоров они оба говорили тише и слушали больше, чем в день прихода в агентство. Но говорили всё то же, что уклад против города, шкура против штор. Потом лекарь зачитал заключение о «целесообразности минимизации оборотов и сокращении поголовья оборотней в регионе». Потом вожак Волков-старший сказал своё веское: «Стая примет и выправит», – и покосился на внука так, будто слово «выправит» ему самому сегодня нравилось меньше, чем неделю назад.

– Тимофей, – сказала Макошь. – Ваша очередь.

Мальчик вышел на середину. Шарф остался лежать на столе рядом с Горынской.

– Я тут послушал всех, – начал он, – и понял, что вы все делите не меня. Вы делите, кем мне быть. Папа хочет, чтоб я был волком. Мама хочет, чтоб я был мальчик, который справился с волком. Доктор-вампир хочет, чтоб волков вообще не было, только он говорит это красивыми словами. А я… – Тимка сглотнул, но голоса не потерял. – А я – и то, и то. Я это недавно понял. Мне один… один ворон объяснил, что посередине – это не ошибка, а дверь, просто моя пока хлопает и сквозит. Так вот. Я хочу починить дверь, а не заколотить её и не выломать. Для этого мне нужно и туда, и туда. У папы в стае я хочу научиться не бояться волка, там никто волка не боится, я видел, там волчата им играют, как я на велике или самокате, почти тоже самое. А у мамы я хочу школу, и чтобы по вечерам она читала вслух, она смешно читает за всех разными голосами. И ещё к бабушке Ярне, она травница, она сказала «привези», значит, ей правда интересно, а не для суда. – Оборотнёнок перевёл дух. – Только у меня условие. К обоим, к родителям. Чтобы, когда я у папы, мама не звонила каждый час проверять, цел ли я. И чтобы когда я у мамы, папа не говорил про город «эта ваша конура». Потому что я тогда посередине не в двери, а в щели. А в щели, – Тимка вдруг посмотрел прямо на Макошь, – в щели очень громко, ваша светлость. Вы не представляете, как громко.

В зале было слышно, как потрескивает свеча у судейского стола.

Макошь молчала долго, по меркам её заседаний неслыханно долго. Потом взяла веретено, повертела в пальцах, отложила.

– Суд выносит решение, – сказала она. – Опека совместная, проживание – на два дома, порядок – по графику лунного месяца. Полнолуния и неделя до будет в стае Лютого Дола, под началом знахарки Ярны. Во время учёбы Тимофей Волков будет жить в городе. Изменение графика, только с согласия всех троих, включая Тимофея Климовича. Сторонам предписывается, – богиня заглянула в записи, и Анастасии показалось, что в углу судейского рта дрогнули едва заметной улыбкой губы, – воздерживаться от проверочных звонков чаще одного в день и от слова «конура» бессрочно. Заключение о минимизации оборотов суд отклоняет как противоречащее природе несовершеннолетнего. Дверям, Тимофей Климович, положено открываться. Заколоченные двери суд не утверждает.

Звякнул колокольчик, оповещая о завершении процесса.

А потом случилось то, чего протокол не предусматривал. Клим Волков, огромный, в тесном пиджаке, пересёк зал, опустился перед сыном на корточки, и стало видно, что глаза у них одинаковые, жёлто-серые, и сказал:

– Про конуру, ты меня прости. И про шарф я не знал. Расскажешь мне? Не сейчас, у костра.

– У костра всё расскажу, – солидно ответил Тимка. – У огня чинов и возраста нет.

Старый вожак в углу крякнул в кулак, и стало ясно, что внук в стае приживётся.

* * *

Горан встретил Анастасию после заседания, и возвращались домой супруги Горынские, как обычно пешком, через мост.

– Я вот смотрел на этого мальчика и примерял, – начал Горан сразу без обиняков, – Прикидывал на нашего. Гипотетического. – Муж опёрся о перила.

Вода внизу несла огни фонарей, растягивая их в дрожащие нити.

– И вот что я тебе скажу, Настя. Я сегодня понял про свой страх. Он другой, чем твой. Ты боишься, что ребёнку будет плохо. А я боюсь… – муж усмехнулся в темноту, – я боюсь, что буду как Клим. И я стану выправлять ребёнка, потому что у меня внутри сидит своя стая с укладом. Род, кровь, князь. «Горынские не плачут, Горынские держат». И когда мой сын застрянет посередине и завоет, я вместо «иди сюда» скажу ему «держи перекид, ты же Горынский, а не слабак». Потому что мне так говорили, потому что это единственный язык, на котором со мной разговаривало моё детство. Все три моих детства.

Анастасия встала с ним рядом, прижалась плечом к плечу.

– А я сегодня поняла другое, – сказала она. – Я всю неделю говорила себе, что боюсь триполярки. А на суде, когда Тимка сказал про щель, в которой громко, я вдруг подумала, что вот сидит такой ребёнок, у которого всё «не так». Его луна ломает, ему дико страшно, а родители его делят. Но он справляется несмотря ни на что. И не потому, что его сдерживают и выправляют по укладу. А потому, что нашлись люди, которые сказали ему, что он не ошибка, а дверь. – Анастасия повернулась к мужу. – Гор, я боялась не тех вещей, какого-то странного диагноза, а бояться надо одиночества. Ребёнок с тремя голосами – это просто ребёнок, которому будет труднее и интереснее, чем другим. Ребёнок с одним голосом, которого никто не слышит, вот кому по-настоящему громко. А у нашего… у нашего гипотетического… – слово царапнуло, и Анастасия упрямо договорила, – у него будешь ты, который знает это состояние изнутри. И будет мама, которая умеет добиваться, чтобы выслушали. И дядя Кодекс объяснит про двери и петли. И Забава обнимет раньше, чем подумает. Это всё не гарантия, Гор. Но это уже не одиночество.

Муж смотрел на неё, и в темноте глаза его теплились всеми тремя огнями сразу. Карий, жёлтый, зелёный с золотыми искрами.

– Это ещё не «да»? – тихо уточнил он.

– Это ещё не «да». Это «я больше не говорю “нет”». Разница большая. – Анастасия помолчала. – И сначала архив, Гор. Я не отступлюсь, мы должны узнать, что скрывает твоя мать. Не для того, чтобы передумать. Для того, чтобы, когда наш ребёнок. Гипотетический. Когда этот ребёнок спросит «почему я такой», мы не отвечали ему заученной фразой про причудливую древнюю кровь. Цепочка молчания на нашем ребёнке закончится. Вот это – моё единственное условие.

– Принято единогласно, – сказал Горан хрипло. – Тремя голосами принято.

* * *

Дома Горынские не зажигали верхний свет, им хватило лампы в дальнем углу спальни и огней города за не зашторенным окном. Анастасия потом не смогла бы сказать, кто первым сделал шаг. Наверное, оба, как это бывает, когда шаг назрел давно и ждал только окончания всех слов и взглядов друг на друга.

Анастасия прижалась ухом к груди мужа, просто постоять так, минуту, не больше, и услышала знакомое. Три ритма, сплетённые в один, чуть сбивчивый, как оркестр, вечно настраивающийся и оттого живой.

– Слышно? – спросил Горан ей в макушку.

– Всех. – Анастасия подняла голову и заглянула ему в глаза, обращаясь к троим сразу. – Знаешь, чего я хочу? Чтобы вы сегодня не прятались. Ни один. Мы с тобой весь вечер говорили про ребёнка, которому нужно, чтобы его принимали целиком. Так вот, начнём с тебя. Целиком, Гор, со всем твоим невозможным характером в трёх экземплярах.

Горынский выдохнул, медленно, будто избавлялся от того, что держал при себе годами, и притянул жену к себе.

– Ты не представляешь, – голос его ушёл вниз, в низкий бархатный тон, от которого у неё всегда теплело в груди, – как давно я ждал, чтобы ты сказала это именно так. Не «я привыкла» или не «я не против». А вот так «целиком».

– Я долго училась, – призналась она ему в плечо. – У меня были худшие учителя. Контракт и гордость.

– У меня страшнее, – муж ехидно улыбнулся, и в его зелёных глазах промелькнули золотые искорки, – тысяча лет родовой скромности.

– Горынские и скромность?

– Мы скромно считаем себя лучше всех.

Анастасия рассмеялась, и её смех перешёл в тихий вздох, когда его теплые ладони, невозможно осторожные для существа, способного сжечь всё на свете, легли ей на спину. Дальше слова стали короче, а потом почти закончились, и остались свет лампы, дыхание и голоса. Три голоса одного мужа, звучавшие по очереди и вместе.

Карий шёпот у виска, тихий и надёжный. Жёлтое сонное тепло где-то у плеча, бормочущее что-то бесконечно ласковое про «наконец-то» и «никуда не отпущу». И зелёные искры смеха у самого уха. Змей и здесь не удержался от комментария, но впервые за всё время брака Анастасия была с ним полностью согласна.

– Смотри на меня, – попросила она в какой-то момент, повторяя его слова.

И в полумраке она увидела то, что видела лишь дважды и от чего у неё каждый раз перехватывало дыхание. Три огня в его глазах сходились в один. Ни карий, ни жёлтый, ни зелёный, а тот самый, без названия, который бывает у огня в очаге, когда в доме все дома.

– Я люблю тебя, – сказала она этому огню. – Всех. Целиком.

– Знаю, – ответили ей три голоса одним.

Город за окном жил своей жизнью. Фонари гнали по потолку медленные тени, и где-то далеко, за лесами, над Лютым Долом всходила щербатая, идущая на убыль луна. Самая безопасная из лун, под которой хорошо спится волчатам и всем, кто наконец перестал караулить сам себя.

* * *

Утро было поздним, воскресным по ощущению, хотя на календаре значилась суббота. Анастасия проснулась от запаха сырников. Ныч восстанавливал душевное равновесие проверенным способом. На подушке рядом с ней лежала записка, придавленная её собственной брошью.

«Ушёл за сметаной. Все трое согласны, что вчера был лучший вечер за тысячу лет. Змей просил передать отдельно, что он говорил это первым. Г.»

Анастасия лежала, улыбаясь в потолок, и думала, что ответа на главный вопрос у них по-прежнему нет. Ни «да», ни «когда», ни «что покажет архив». Но впервые вопрос не лежал между ними, как межевой камень. Он лежал перед ними, как дорога.

Разница, как она и сказала вчера, была большая.

* * *

Запрос в Родословную Палату подписали в четверг, всеми тремя сущностями единогласно, о чём Кодекс сделал отметку в журнале. Во вторник пришло разрешение. В среду ворон отбыл в Навь с командировочным предписанием, двумя бутербродами от Забавы и списком вопросов от Горынской.

Вернулся он в четверг вечером в человеческом облике, но со взъерошенностью, пробивавшейся даже сквозь идеальную рубашку и жилет, и все в агентстве с порога поняли, что прибыл секретарь с ценной находкой.

– Родовая книга Горынских, – начал он свой увлекательный рассказ, выкладывая на стол Анастасии стопку заверенных выписок. – Ведётся одиннадцать веков. Сохранность кар-тастрофически хорошая, простите, волнуюсь. Я нашёл прадеда «о трёх головах». Вот выписка, тысяча четыреста десятый год, триполярка проявилась на восьмом году жизни, примерно, как у Горана. Нашёл прапрабабку. Оба раза в книге стоит пометка летописца: «о причине же см. лист родовой тайны». Понимаете? Это стандартная практика древних родов, что самое важное выносится на отдельный лист, который вшивается в конец книги и читать который могут только члены рода.

– И? – Горан взволнованно подался вперёд.

– И я, как ваш поверенный, получил доступ. – Кодекс положил на стол последний лист. Им оказался фотографический снимок разворота, заверенный печатью Палаты. – Вот конец родовой книги. Вот корешок. Вот место, где был вшит лист родовой тайны.

На снимке, между двух исписанных вязью страниц, был отчётливо виден узкий рваный гребень. Это всё, что остаётся от страницы, когда её выдирают. Не вырезают аккуратно, не вспарывают по нитке, а выдирают, быстро и с силой.

– Его нет, – сказал Кодекс в полной тишине. – Листа родовой тайны рода Горынских не существует с неустановленного времени. Хранители Палаты в ужасе. У них значится, что книга цела, последняя сверка происходила шестьдесят лет назад, доступ к родовым книгам строжайший… Они начали служебное расследование. Обещали поднять журналы выдачи за все годы, но это займёт время. Одиннадцать веков как никак.

Анастасия смотрела на рваный гребень на снимке, и внутри у неё всё медленно холодело, точно так же, как леденела брошь на лацкане её пиджака.

Страница с ответом на главный вопрос их будущего существовала. Кто-то выдрал её из книги. И этот кто-то очень не хотел, чтобы страницу прочли.

– Гор, – тихо сказала Горынская. – Твоя мать может об этом что-то знать?

Муж не ответил, глаза его были тёмными, без единой искры.

* * *

За окном, далеко над крышами, что-то мелькнуло на фоне луны. Возможно, птица. Или же просто померещилось. А возможно, где-то там, в холодной высоте, уже шла на снижение говорящая ступа, и разговор, которого род Горынских ждал и боялся тридцать лет, летел к ним со скоростью попутного ветра.

Дело №7. Дело об участке №13

Дело №7. Дело об участке №13

Эпизод 3. «Дело об участке №13»

Свекровь не приезжала.

Шла вторая неделя с записки, и ожидание в агентстве «Последний шанс» из острого сделалось хроническим. Первые дни все вздрагивали от каждого колокольчика. Потом перестали вздрагивать. Потом Ныч скорбно скормил Запечкину первую партию примирительных расстегаев. «Продукт стратегического назначения не должен черстветь». И тут же завёл вторую.

К концу второй недели контора жила в состоянии, которое Анастасия определила как «осада без противника». Все на постах, провизия печётся, а неприятеля всё нет, и это хуже всего.

– Может, она передумала? – с надеждой спросила Забава в пятницу.

– Матушка не передумывает, – отозвался Горан из-за газеты. – Матушка выдерживает паузу. Это разные искусства, и вторым она владеет в совершенстве. Когда я в детстве разбил её любимое зеркало, она молчала месяц. Я сознался на девятый день, сам, во всём, включая то, чего не делал.

– Ужас какой.

– Педагогика, – вздохнул Горан. – Древняя школа.

Поэтому, когда в субботу на рассвете Забава и Кодекс грузились в служебный автомобиль, предоставленный им начальством, провожать их вышло всё агентство, и в проводах сквозило плохо скрытое чувство, что уезжают счастливчики с осадного положения на волю.

– Так, – Забава пересчитывала поклажу. – Пряники – раз. Гостинцы наставнику – два. Платье красивое – три, четыре, пять. Кодекс, а ты чего взял?

– Смену одежду и два справочника.

– На выходной?!

– Справочники, – с достоинством ответил ворон, – по пчеловодству. Видишь ли, я давно не был на пасеке, и ничего о ней не читал. А я хочу соответствовать.

– Ты переписывался с наставником восемь лет и ни разу не приехал? – поразилась Забава. – Почему?

Кодекс поправил ремень сумки. По человеческому его лицу скользнула тень, коснувшись нахмуренных бровей. Всего на мгновение, но Забава научилась такие замечать.

– Потому что он звал, – сказал Кодекс. – Каждое письмо заканчивалось словами «прилетай, птенец». А я отвечал «непременно, вскоре». И обязательно находил дела. Восемь лет подряд находил. Знаешь, есть места, куда страшно ехать именно потому, что там тебя ждут. К равнодушным ехать куда проще.

Забава хотела спросить что-то ещё, но тут с крыльца раздалось напутственное:

– Мёду! – кричал Ныч, перемазанный мукой, бодро размахивая кухонным полотенцем. – Везите мёду! Липового! И гречишного! И какой ещё бывает. Того тоже! Багажник у машинки вашей пустой, а должен быть полон!

– И ни о чём не думайте, – негромко добавила Анастасия, обнимая Забаву. – Ни о свекрови, ни о вырванных страницах, ни об агентстве. Это приказ. У вас будет прекрасный выходной, извольте исполнить его безупречно.

– По букве и по духу, – серьёзно сказала Забава.

Служебная машина тронулась. Анастасия смотрела ей вслед, пока та не свернула за угол, и думала, что впервые отпускает этих двоих далеко и одновременно. Мысль была неожиданно родительская, и Горынская усмехнулась про себя: «Ну вот, ещё детей нет, а тренируется уже вовсю. Осталось только заплакать».

– Не волнуйся, – сказал Горан рядом. – Что может случиться на пасеке?

Впоследствии эту фразу в агентстве «Последний шанс» запретили произносить вслух. Наравне с «дело совершенно пустяковое», но до этого оставалось ещё полдня.

* * *

Дело совершенно пустяковое явилось в контору к полудню, в соломенной шляпе и с папкой квитанций.

– Огурцов, – представился посетитель, размахнувшись шляпой в поклоне. – Пал Палыч. Дачник со стажем, огородник с медалями, человек на грани нервного истощения. Спасайте меня.

Пал Палыч Огурцов владел шестью сотками в товариществе «Заречные зори». Образцовыми сотками, надо сказать, с теплицей, с грядками по шнурку и с компостом, о котором он говорил с непередаваемой нежностью, с какой иные говорят о внуках или любимых женщинах. Беда пришла откуда её не ждали, а именно с севера, со стороны участка номер тринадцать.

– Лес у нас там, – Огурцов раскладывал на столе квитанции, схемы и фотографии. – Не лес даже, лесок. Числится за владельцем, а владельца сроду никто не видел. И вот, извольте, весной мой забор стоял вот тут. – Палец упёрся в схему. – В июне – вот тут. Осел, думаю, ничего страшного. Я поправил. В июле – забор опять переехал! На метр вглубь моего участка! Я столбы уже бетоном залил. Так теперь, – Огурцов понизил голос, – забор стоит, а лес наступает. Молодая поросль прямо посреди клубники! Орешник прижился в теплице! Вчера утром выхожу, а на грядке с морковью у меня растут маслята. Рядами. Как морковь. По шнурку!

– По вашему шнурку? – уточнила Анастасия.

– По-моему! Что самое обидное, аккуратно же, паразит, сажает! Загляденье.

Горан, присутствовавший на приёме, отложил газету.

– Участок тринадцать, говорите. А скажите, Пал Палыч, вы с соседом этим… разговаривать не пробовали?

– С кем разговаривать?! Нет там никого! Дом стоит развалюшка, тропки все заросли. Косить не перекосить там. Я и в дверь стучал, и записки оставлял, и участковому заявлял. Участковый сходил один раз, вернулся задумчивый, сказал: «Знаете, Пал Палыч, а оформите-ка вы это… по другому ведомству». И адрес ваш дал. – Огурцов подался вперёд. – Я так понимаю, намекают мне, что сосед у меня не вполне… стандартный? Немного того…

– Мы это выясним, – дипломатично сказала Анастасия, записывая адрес. – Межевой спор с элементами самовольного насаждения. Что ж, бывало и страннее. Оставьте ваши схемы, Пал Палыч. Мы съездим посмотреть.

Когда за дачником закрылась дверь, Горан подошёл к столу и постучал пальцем по фотографии. Молодая зелёная поросль, ровная, как строй, шла от леска в сторону образцовых грядок.

– Маслята рядами, – многозначительно произнёс муж. – Орешник в теплице. Поросль клином. Настя, это не самозахват. Так двигает границу только один сосед на свете, и спорить с ним бетонными столбами, это всё равно что тушить лесной пожар из детского водяного пистолета.

– Леший, – кивнула Анастасия. – Я поняла по маслятам. Вопрос не «кто», Гор. Вопрос: «зачем он это делает?». Лешие не расширяют угодья, им своих девать некуда. Если он лезет к людям на грядки, значит это леший, которому что-то нужно. И пока мы не поймём, что именно, ни один межевой план нам не поможет.

– Съездим завтра? – жёлтые глаза блеснули, это Ныч попытался дезертировать в сторону кухни.

– Съездим сегодня. – Анастасия собрала все документы по делу в одну папку. – Во-первых, дело и правда выглядит несложным, тьфу-тьфу. Во-вторых… – она покосилась на крохотную кухню, откуда тянуло четвёртой партией стратегических расстегаев, – если я ещё день просижу в этой осаде, я начну, как ты, печь. А это, поверь, будет страшнее любого лешего. Так, что, договаривайтесь. Уступи, им Ныч.

* * *

Пасека открылась за поворотом просёлка. Огромный цветастый холм сплошь усеянный полевым разнотравьем. Старый яблоневый сад по склону, а по другую сторону липовые деревья. В самом низу, спрятанная в зелёной траве, тянулось тонкое и извилистое, как серебряная цепочка, русло небольшой речки. Десятка три ульев вразброс виднелись среди трав, белёных, аккуратных, каждый под своей дощатой крышей. А в стороне разместился большой дом под замшелой дранкой, из трубы которого поднимался дым.

– Ой, – сказала Забава и забыла закрыть рот, любуясь представшим перед ней видом.

Одна из пчёл приняв, украшение в волосах Забавы за цветок, присела на голову, и ведьмочка не стала её отгонять. Пчела, довольно быстро распознав обман возмущенно зажужжала, и незамедлительно улетела.

Гудели пчёлы, скрипел где-то колодезный журавель, шумели верхушки лип и всё это вместе складывалось в нечто неощутимое и до боли родное, ради чего существовала и сама пасека, и это мгновение, и ведьмовской талант Забавы. И её любовь к Кодексу.

Наставник ворона ждал их у калитки, и Забава, готовившаяся увидеть человека, в первую секунду растерялась. На верее ворот сидел ворон. Старый. Это было видно по седине, пробившей смоляное перо на горле и надбровьях. Очень крупный, с клювом, зазубренным, как старый складной нож. Ворон оглядел гостей, наклонив голову, а потом слетел с вереи вниз и на полпути к земле стал человеком.

Высокий, справно сбитый старик в холщовой рубахе, с сединой на волосах и в бороде, в некогда вороном цвете. И глазами такими чёрными и блестящими, что в них, казалось, отражалось по отдельному солнцу.

– Ну, – сказал старик вместо приветствия, разглядывая Кодекса. – Долетел, значит. Восемь лет «непременно, вскоре». Я уж думал завещание переписывать. Птенцу моему, томов пять писем с его отговорками, пусть перечитывает.

– Здравствуй, Савелий Карлович, – с почтением поприветствовал наставника Кодекс.

– Здравствуй, здравствуй. – Старик шагнул ближе, взял юношу за плечи, тряхнул легонько и вдруг крепко притянул к себе, стукнув ладонью по спине, как ставят печать. – Вырос. Оперился. Жилет вон носишь, очки. Умный как есть. – Чёрные глаза уставились на Забаву, и в них зажглась задорная искра, от которой стало понятно, у кого Змей из рода Горынских мог бы брать уроки. – А это, стало быть, та самая Забава Гордеевна, которая «представь себе, Савелий Карлович, она сортирует дела по цвету настроения, и, что кар-тастрофично, это работает».

– Он про меня так писал?! – восхитилась Забава.

– Он про тебя уже три года пишет, деточка. Последний год, так в каждом письме. Я по его почерку слежу, как твоё имя выводить начинает, так буквы круглеют. – Старик посторонился, открывая калитку. – Савелий Карлович я. Для своих – просто Карро. Заходите. Мёд на столе, чай поспел, а разговор… – он чуть помедлил, и искра в чёрных глазах притухла, – разговор тоже поспел, к сожалению. Перезрел даже.

* * *

За столом под старой липой, где ждали чашки, соты в глиняной миске и хлеб, о перезревшем разговоре сперва не вспоминали. Савелий Карлович всё больше расспрашивал. Забава рассказывала и про агентство, и про Макошь, и про упыря Клыкова, и про джинна с подвалом золота. Старик-ворон хохотал, и от его взрывного каркающего смеха с липы снималась и вновь усаживалась галочья мелочь. Кодекс больше молчал, но Забава видела, как осторожно расправляются плечи молодого ворона, обычно сведённые в дугу, будто он всю жизнь просидел меж книжных стеллажей, и никогда не летал.

А потом Забава взяла ложку мёда.

Мёд был ароматный, янтарный, тягучий, сладость с ложки тянулась, как полагается, кольцами. Забава отправила его в рот, приготовилась зажмуриться… и не зажмурилась.

– Вкусно, – сказала она вежливо.

– Вот, – встрепенулся Савелий Карлович, и весёлость сошла с него, как сходит вода. – «Вкусно». Слышал, птенец? Вежливое слово «вкусно» про мой мёд. – Старый ворон повернулся к своему бывшему ученику. – А теперь скажи ей, как раньше было. Ты же помнишь, я тебе банку слал каждую осень.

– Помню. – Кодекс взял ложку, попробовал и задумался, как замирал обычно над самым сложным документом с трудно переводимой навской вязью – От этого мёда, Забава, раньше вспоминалось. У каждого своё. У кого – детство, у кого – человек, у кого – родное место. Одна ложка, и тебе возвращали что-то, что ты считал давно потерянным. Старики в архивах называли такой мёд – «благоярным» или «ярь-мёд». Его нельзя было есть помногу… – юноша отложил ложку, – и его нельзя было спутать ни с чем. А это – просто хороший мёд. Вкусный, но пустой.

– Третий год пустеет, – сказал старый ворон. – Первый год я на погоду грешил. Второй – на себя, на старость. Рука, мол, не та, догляд не тот, пчёлы своевольничают. А этой весной… – старик поднялся. – Пойдём. Показать надо.

Втроём они прошли через пасеку, Забава заметила, что пчёлы, гудевшие вроде бы обычно, вблизи двигались как-то устало, без злой весёлости и рабочего азарта.

Они миновали колодец, и направились к дальнему краю сада, где под липами, сросшимися в один трёхствольный шатёр, стояла борть. Не улей, а именно борть, дуплистая колода старее самого старого из здешних деревьев, потемневшая до черноты, со следами резьбы, которую время почти съело.

– Кланяйтесь, – негромко сказал Савелий Карлович. – Тут хозяин живёт.

Забава присела в неуклюжем реверансе, Кодекс поклонился по древнему обычаю в пояс. И тогда из щели борти, из темноты, где сонно ворочались пчёлы, выплыло…

Оно было соткано из пчелиного гуда, света сквозь листву, запаха воска и склеено мёдом. Существо размером не больше не самого упитанного кота, похожее очертаниями на бородатого старичка. Оно висело перед гостями, как облачко пыльцы, слегка расплываясь по краям, и Забава с ужасом поняла, что расплывается оно не нарочно, ему просто не хватает сил.