Текст книги "Замужем за Горынычем. Второй сезон (СИ)"

Автор книги: Мариэль Сальвия

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 7 страниц)

Кодекс , уже в облике ворона, сидя на плече у Забавы, негромко каркнул. По интонации это означало одобрение с занесением в протокол.

* * *

Воскресенье в агентстве официально считалось выходным, что не помешало к полудню собраться в конторе всем четверым. Анастасия дописывала речь, Горан перебирал дверные петли, которые лично ему казались подозрительными, а Забава торжественно вносила в приёмную огромную картонную коробку с опознавательными признаками местного маркетплейса.

– Внимание! – объявила она. – Представляю вашему вниманию: кофеварка «Живица-3». Чугунный корпус и тройная защита от магических воздействий. Продавец поклялся бородой, что она выдерживает прямое попадание файербола.

– Кажется, я знаю, как мы проверим гарантию, –Кодекс на всякий случай сразу снял очки.

– Ничего мы не проверим! Я больше не добавляю заклинания в кофе. Я дала слово. – Забава достала из коробки и водрузила кофеварку на тумбу, где до нового приобретения уже героически погибли тринадцать его предшественниц, – Между прочим, на свои купила. Из премии за дело упыря.

Забава любовно протёрла «Живицу-3» хлопковой влажной тряпочкой.

– Похвально, – сказала Анастасия из кабинета. – Только почему она такая большая? У неё дверца, как у печки.

– Это не дверца, это загрузочный люк! Продавец сказал, модель разработана для застав богатырских дружин. Тридцать чашек за один цикл!

– Нас всего четверо.

– Запас, Анастасия Олеговна, карман не тянет!

Пока Забава возилась с люком, в дверь постучали. Деликатно, трижды, с равными промежутками.

Запечкин вошёл, снял картуз, покосился на «Живицу-3» с уважением человека, признающего чужую основательность, и выложил на стол папку.

– Форма семнадцать-бэ. Зарегистрирована, номер входящий присвоен, копия – вам. С этой минуты ваш… предмет… хранится законно. – домовой помялся, что было на него совершенно не похоже. – И ещё. Я тут навёл справки. Неофициально, по своим каналам.

Анастасия вышла из кабинета, даже Горан отложил петли и взглянул на домового.

– Слушаем, Аристарх Фомич.

– В казённых архивах, – домовой понизил голос, хотя подслушивать в этих стенах было решительно некому, – значится семнадцать случаев за последние триста лет, когда лицам вручались подобные… сувениры с иглой. Так вот, ни в одном из семнадцати случаев за вручением не последовало нападения. Ни в одном. Понимаете?

– Не совсем, – призналась Забава, замерев с ложкой кофе на весу.

– Нападение – жест врага, барышня. А это… – Запечкин побарабанил пальцами по папке, подбирая формулировку из какого-то очень старого, очень осторожного словаря. – Это жест игрока, приглашающего к столу. Все семнадцать случаев закончились не войной, а переговорами. Разными по исходу, замечу. Но всё-таки переговорами. Тот, кто прислал вам яйцо, не угрожает. Он лишь сообщает, что готов разговаривать, и ждёт, когда вы созреете спросить, о чём-то его.

Стало очень тихо. Даже «Живица-3» перестала булькать и мигать огнями, словно тоже прислушивалась к словам домового.

– Спасибо, Аристарх Фомич, – поблагодарила Анастасия. – Это ценные сведения.

– Это тревожные сведения, – поправил домовой. – Ценными они станут, когда вы решите, что с ними делать. Честь имею. Кофе, к слову, у вас нынче пахнет прилично, поздравляю с приобретением.

– Останетесь на кофе, любезный Аристарх Фомич, или на любимый чай?

– Нет-с, дела.

Когда за домовым закрылась дверь, Забава разлила кофе по чашкам. «Живица-3» выдала первый цикл без единого взрыва, что было единодушно признано добрым знаком. А затем ведьмочка, так между прочим, спросила, задавая вопрос сразу всем и никому.

– А о чём с таким… вообще разговаривают?

– О долгах, – сообщил Горан, глядя в окно. Глаза у мужа были тёмные-тёмные, все три его сущности молчали в кои-то веки согласно. – С такими, как он, всегда разговаривают о долгах. Вопрос только в том, кто, кому и что задолжал на самом деле. И сдаётся мне, в нашей семье полный список должников знает только один человек. И этот человек сорок лет отвечает на все вопросы фразой про причудливую древнюю кровь.

Кодекс вздохнул и на всякий случай пододвинул к себе описную книгу. Опыт подсказывал ему, что списки скоро понадобятся.

* * *

Ночь перед судом выдалась бессонной, и виновата в этом была не тревога за дело, дело как раз стояло крепко, на трёх заверенных «отклонено», как на трёх китах.

Анастасия сидела на кухне с остывшим чаем и в четвёртый раз перечитывала выписанную в своём блокноте короткую фразу, записанную ещё на прошлой неделе, так, между делом: «Боялся услышать ответ – заменял вопрос фейерверком».

Горан вошёл, щурясь от света, в старом халате с драконами, которых Забава называла «его младшими родственниками», и поставил кипятится чайник.

– Не спится? – участливо спросил муж.

– Формулирую, – Анастасия постучала карандашом по блокноту. – Завтрашнюю речь, да и не только её.

Горан сел напротив. Глаза его были карими, спокойными, но где-то в глубине, на самом дне, дежурили и остальные двое. Анастасия давно научилась это различать.

– Настя, тот вопрос, про лошадку… Я на тебя не давлю. Ты же понимаешь?

– Понимаю. – Горынская повертела карандаш. – Гор, можно я скажу вслух одну вещь? Не решение, а просто вещь, которую думаю. Как твой джинн без всякого фейерверка.

– Он не мой джинн.

– Как наш общий поучительный пример. – Анастасия набрала воздуха в грудь. – Я не боюсь ребёнка. Я даже, кажется, боюсь того, насколько я его не боюсь. Я боюсь другого… – карандаш замер, – я потом скажу, чего, когда сама пойму до конца. Договорились? Мне нужно сначала спросить кое-что у кое-кого, и я пока не знаю, как задать этот вопрос.

– У кого? – Горан, видимо, ничего не понял из её слов и помотал головой.

– Пока не знаю точно. Возможно, у твоей семейной истории. – Горынская посмотрела мужу в глаза. – Ты никогда не рассказывал, откуда у вас в роду… вас трое. Ты сам-то знаешь?

Горан не ответил сразу. Чайник закипел, выключился и уже успел остыть наполовину, а муж всё молчал, и трое в его глазах, кажется, впервые на её памяти совещались о чём-то без обычной пикировки.

– Матушка говорит, что древняя кровь причудлива, – произнёс он спустя полчаса внутренних размышлений. – Всю жизнь говорит. Одной и той же фразой. А когда матушка отвечает одной и той же фразой сорок лет подряд, это значит, что фраза отрепетирована. – Горан невесело усмехнулся. – Видишь, я тоже умею замечать. Просто никогда не спрашивал дальше. У нас с тем джинном выходит, общая школа.

– Выходит. – Анастасия закрыла блокнот. – Вот как мы поступим. Выиграем завтра дело, а потом начнём задавать вопросы. Прямо по списку. Вдвоём.

– Список составитКодекс , – согласно кивнул Горан. – Он обожает списки. Идём спать, завтра тебе побеждать джинна первой категории, а мне – стоять у колонны с гордым видом. Это, между прочим, тоже работа. Ныч вон уже спит, набирается сил стоять.

Анастасия уснула, так и не додумав, у кого именно ей страшнее всего спрашивать.

Утро подсказало бы, если б знало, что вечером в агентство принесут записку.

* * *

Зал суда Макоши в понедельник был полон, что для семейных дел случалось нечасто. Слух о пари джинна с адвокатом Горынской разошёлся по Нави со скоростью, доступной только особо пикантным сплетням. На скамьях для публики теснились домовые, две русалки в первом ряду с термосом, делегация Гильдии исполнителей желаний в парадных дымчатых мантиях и, отдельно ото всех, у колонны стоял Горан. Он пришёл «по случайному совпадению маршрута», о чём сообщил с каменным лицом, и теперь стоял, сложив руки на груди, как памятник супружеской поддержке.

Макошь заняла место за судейским столом, на котором, помимо весов и колокольчика, лежало неизменное веретено, и обвела зал взглядом, от которого русалки спрятали термос.

– Слушается дело о расторжении брака госпожи и господина, прости Род, Сирач, – объявила она. – А также, как мне доложили, некое пари, к которому суд отношения не имеет, но о котором почему-то осведомлена вся Навь, включая моё веретено. Стороны, прошу.

Селим Сирач был великолепен, он выступал первым и построил восхитительную защиту. Джинн предъявил суду брачный договор с тремя отметками об исполнении. Он вызвал экспертов Гильдии, подтвердивших, что качество исполнения всех трёх желаний у него высшего уровня. Придраться не к чему, золото без примесей, красота без изъяна, молодость без сбоев. Селим говорил о том, что за пятнадцать лет не пропустил ни одной годовщины свадьбы, ни одной памятной даты, и Анастасия отметила, что это, судя по лицу госпожи Сирач, было правдой. К финалу речи голубоватый с фиолетовым отливом дым из рукавов Селима свернулся в подобие триумфальной арки, и часть публики восторженно зааплодировала.

– Впечатляет, – признала Макошь. – Госпожа Горынская, ваша очередь?

Анастасия поднялась. Аплодировать ей было некому и не за что, у неё не было ни дыма, ни арки, только тяжёлая потёртая папка с тесёмками.

– Ваша светлость, ответчик прав во всём, что он перечислил, – начала Анастасия, и по залу прошёл удивлённый шепоток. – Желания все исполнены, все они высшего качества. Даже годовщины соблюдены. Защита проделала прекрасную работу, доказывая то, чего никто не оспаривал. – Она развязала тесёмки. – Мы оспариваем другое. Позвольте зачитать выписки из реестра Гильдии исполнителей желаний. Все внутренние пометки господина Сирача при выборе варианта исполнения.

Анастасия читала недолго, всего три записи, по одной на желание. «Отклонено: недостаточно эффектно». «Отклонено: неэффектно». «Отклонено: банально». В зале становилось всё тише, и в этой тишине каждое «отклонено» падало, как капля дождя в пустое ведро.

– Обратите внимание, ваша светлость, что среди отклонённых вариантов есть рента, на которую можно жить. А также лицо, которое любят близкие, и здоровое долголетие. Всё то, о чём истица, как следует из её показаний и показаний свидетелей, говорила мужу все пятнадцать лет. Исполнитель эти варианты видел, и они записаны его собственной волей. Господин Сирач их рассмотрел и тут же отклонил, так как они не эффектны. Не потому, что они противоречили желаниям жены, а потому, что они противоречили его представлению о том, как должен выглядеть итоговый результат. – Анастасия закрыла папку. – Защита спрашивала нас «в чём претензия, если исполнено всё?». Отвечаю: претензия в том, что во всех трёх случаях у ответчика был выбор между «эффектно» и «нужно жене». Нужно его любимому человеку. И все три раза господин Сирач выбрал «эффектно». Брак, ваша светлость, – это же не витрина достижений. Подвал золота, которым нельзя расплатиться. Лицо, которое не узнаёт родная мать, и вечные двадцать лет, в которых человек заперт, как в лампе. Истица пятнадцать лет прожила внутри чужого праздника с фейерверками. Я прошу суд о том, чтобы признать, что буква желаний соблюдена безупречно. Но их суть и истина нарушены трижды.

Горынская села на своём место. Селим смотрел на неё, и триумфальная фиолетовая арка над его плечами медленно расползалась на отдельные дымные лоскуты.

– Ответчик, – обратилась Макошь к Селиму. – Вам есть что возразить по существу представленных пометок?

Джинн поднялся, хотел открыть рот, но тут же закрыл. В зале было так тихо, что слышалось, как русалки в первом ряду дышали через раз.

– Эти пометки… – начал джинн привычным торжественным голосом, и голос впервые его подвёл, съехал на полтона вниз, на человеческий. – Эти пометки делает каждый мастер. Мы всегда выбираем лучший вариант. Так нас учили шесть поколений мастеров. Я следовал заветам мудрейших. Желание клиента – это глина, результат мастера – скульптура. Если бы я исполнял буквально и скучно, то любой в Гильдии сказал бы, что я…

Селим остановился и посмотрел на жену, в первый раз за всё заседание посмотрел прямо на Любовь, а не на суд, не на публику, не на Горынскую.

– Любочка, а ты правда хотела обычную ренту?

– Я хотела перестать бояться конца месяца, Селим, – тихо произнесла госпожа Сирач. – Мне было всё равно, как это называется.

– А лицо…?

– Мне нравилось моё. У меня была мамина улыбка. Была.

Джинн в шестом поколении, исполнитель первой категории, лицензия номер триста три дробь-дым, стоял посреди зала суда, и было видно, как внутри него медленно, со скрежетом, разворачивается мысль, для которой за шесть поколений никто не придумал ни правил, ни уроков.

– Я не спрашивал, – произнёс он. – Ни разу. Но знаете почему, ваша светлость? Я сейчас понял. Вот только что, стоя тут. Я боялся. Мастер, который боится. Вам смешно, да? Я боялся, что если спрошу её, чего она хочет на самом деле… – Селим усмехнулся косо и уже без всякого торжества, – …то услышу: «не тебя». Что всё, что ей нужно, какой-нибудь другой, обычный, бездымный человек, и он сможет дать ей многое без всяких лицензий. Поэтому я делал то, чего точно не может никто, кроме меня, чтобы ей никто не понадобился.

В зале не аплодировали. Даже дым у рукавов Селима лежал смирно.

Макошь помолчала, глядя на весы, на которых, как знала Анастасия, взвешивались вовсе не бумаги.

– Суд выносит решение, – сказала богиня. – Брак расторгнуть. Требование истицы удовлетворить и признать исполнение брачных желаний надлежащим по букве и ненадлежащим по духу, о чём и следует внести запись в реестр Гильдии исполнителей желаний. – Богиня посмотрела на джинна, и взгляд её чуть смягчился, самую малость, как у пряхи судьбы, заметившей в пряже живую нить. – Раздел имущества произвести по соглашению сторон. И, господин Сирач. Суду известно о вашем пари. Суды пари не разрешают. Но веретено моё просило передать, что мастер-исполнитель, который научился спрашивать о желаниях, поднимается на категорию выше. Такой записи в реестрах Гильдии нет. А стоило бы завести.

Колокольчик звякнул, знаменуя окончание процесса. Публика повалила к выходу, обмениваясь впечатлениями. Русалки допивали чай с клюквой в сахаре, уже не страшась Макоши. Делегация Гильдии удалялась в глубокой дымной задумчивости. Селим подошёл к Анастасии, когда зал почти опустел.

– Пари есть пари, – сказал джинн, растерявший весь свой дымный пафос, но с достоинством, которое, как выяснилось, у него имелось и без всякого напускного блеска. – Одно желание, госпожа Горынская. Любое, без ограничений. Слово джинна. Формулируйте, что хотите, и я исполню его точно, слово в слово, без фирменных приёмов.

Анастасия посмотрела на Селима, потом на Горана у колонны, и снова на джинна.

– Не сейчас.

– Простите?

– Желание, господин Сирач, – Горынская застегнула портфель, – это, как выяснилось на сегодняшнем заседании, очень ответственная вещь. Формулировать его сгоряча, не разобравшись, чего хочешь на самом деле, прямой путь в подвал с золотом. Я пока подожду. Оно ведь не сгорит?

– Слово джинна не имеет срока давности, – Селим с почтением поклонился. – Оно будет ждать вас, госпожа Горынская. Столько, сколько потребуется. И знаете… спасибо. За самый дорогой урок из всех, что я не заказывал у судьбы.

Господин Сирач растёкся дымом прямо посреди зала, в последний раз позволив себе немного карнавального торжества, и втянулся в замочную скважину.

– Он мне даже понравился в итоге, – сказала подошедшая Забава. – В самом конце. Чуть-чуть.

– Людям и нелюдям вообще свойственно нравиться, когда они перестают строить из себя неизвестно кого, – заметилКодекс . – Закономерность.

* * *

Любовь Сирач догнала Анастасию уже на ступенях суда. Отполированное лицо её было прежним. Вечные двадцать лет никуда не делись, но что-то в нём перестроилось изнутри, как в комнате, где наконец передвинули мебель по-своему.

– Я хотела поблагодарить. – клиентка протянула руку, помедлила и добавила, – И спросить. Вы ведь слышали, что сказал мой муж. Скажите честно, как человек со стороны, этот брак можно было починить? Тогда, давно, если бы кто-то из нас спросил первым.

По ступеням мимо них по своим важным делам тёк судебный люд. Домовые с портфелями, от чего-то заплаканная полуденица, пристав-леший с термосом, уже изъятым у русалок, как нарушение регламента.

– Не знаю, – честно призналась Горынская. – Я адвокат, а не гадалка. Но я знаю, что вопросы, которые не задали вовремя, не пропадают. Они лежат, как золото в подвале. Вроде бы есть-пить не просят, а жить страшно мешают. Вы свой вопрос сегодня задали. Поздно для брака, но в самый раз для всего остального.

– Я записалась на курсы садоводов, – поделилась новостями Любовь, – Представляете, всю жизнь хотела возиться с землёй, а муж мне сотворил зимний сад, где всё цвело само и трогать запрещено правилами ухода. Так вот, я этот сад разберу до последнего самополивающегося горшочка. И посажу обычную смородину, которая имеет полное право у меня не выжить. Или орхидеи буду выращивать, так даже лучше. Или кактус. Или посажу яблоневый сад. Мой сад яблонь и груш, моими руками.

– Отличный план, – поддержала решение клиентки Анастасия. – С точки зрения юриспруденции, безупречный. Полное восстановление в правах. Включая право на собственные ошибки.

Любовь засмеялась, и смех у неё оказался совсем не под стать отполированному лицу из каталога, а щербатый и живой. С этим смехом госпожа Сирач ушла вниз по ступеням, навстречу смородине и прочей незапланированной жизни.

* * *

Вечером дома пахло ужином, который готовил Ныч, а это означало, что на столе будет минимум четыре блюда и все сытные. Анастасия сидела на кухне с чашкой чая, смотрела, как муж в человеческом облике с закатанными рукавами рубашки, колдует над сковородой без единого заклинания. Сама бы Анастасия так не смогла.

– Итак, у моей жены теперь есть желание джинна, – глаза мужа были жёлтыми, довольными, и деревянная лопатка в его руке порхала. – Первой категории. Без каких-либо ограничений. Я женат на самой завидной женщине и хочу напомнить, что всегда это говорил.

– Не всегда, – улыбнулась Анастасия. – Первые года три ты говорил, что я самая упрямая женщина всех существующих миров.

– Одно другому кар-тегорически не мешает, как сказал бы наш ворон. – Ныч ловко перекинул на тарелку нечто золотистое. – И что ты загадаешь? Только не говори «ничего», я не переживу такой бесхозяйственности. Это же желание! Можно попросить гору буженины. С предгорьями из холодца.

– Ныч.

– Ну хорошо, хорошо. Полгоры холодца, реку майонеза и островок сала, а на берегу ребрышки свиные, да в медовой глазури?

Анастасия засмеялась и отставила чашку. За окном стемнело, и в стекле отражалась кухня. Её жёлтый свет, пар над сковородой, широкая спина мужа, его рыжая голова. И отражение это было до того мирным, что не верилось ни в яйца с иглами, ни в сейфы, ни в бланки.

Ныч выключил огонь, и глаза мужа потемнели до карего. К столу сел уже старший из содуш, самый серьёзный.

– Я хотел спросить. – Горан повертел в руках вилку, затем отложил в сторону. – Сегодня в суде, когда джинн говорил про то, что боялся спросить… Я подумал, что это на редкость глупый способ жить. Бояться вопроса настолько, что заменяешь его эффектными желаниями.

– Очень глупый, – согласилась Анастасия, уже понимая, что вилка тут ни при чём.

– Вот. Поэтому я спрошу. – Горан поднял на неё глаза, и в них, где-то на самом дне, шевельнулись все трое разом. – Настя, ты когда-нибудь думала о том… ну, чисто теоретически… что у лошадки из витрины неплохая конструкция?

Где-то в доме громко тикали часы.

– О лошадке, – повторила Анастасия.

– О лошадке, – мужественно подтвердил Горан. – И о том, для кого такие лошадки, как правило, приобретаются. В перспективе. Не срочной. Просто как… направление мысли.

Анастасия смотрела на мужа, на древнего змея, наследника грозного рода, совладельца агентства. На существо о трёх головах, которое сейчас сидело перед ней и с непередаваемым выражением, полушутя и совершенно всерьёз одновременно, ждало ответа. Горынская чувствовала, как внутри поднимаются сразу два течения, тёплое и ледяное, и как они сталкиваются где-то в районе сердца.

Тёплое говорило, что муж будет невозможным отцом. Горан поставит на детскую три замка. Змей научит ребёнка проверять договоры раньше, чем ходить. Ныч не оставит малыша голодным. Это будет прекрасно.

Ледяное течение молчало. Ледяное просто показывало Анастасии три пары глаз: карие, зелёные, жёлтые на одном маленьком лице. И её саму, которая не сможет объяснить малышу, что с ним происходит.

– Я думала, – честно сказала она. – Думаю об этом. Направление мысли… хорошее, Гор. Правда хорошее. Просто мне нужно… – она поискала слово и нашла самое честное из доступных: – …свериться с картой. Прежде чем идти в этом направлении. Понимаешь?

– Понимаю, – закивал Горан. Он говорил спокойно, понимал муж, судя по всему, далеко не всё, но готов был ждать, пока объяснят. – Карту, к слову, можно изучать вдвоём. Я неплох в картах. У меня три пары глаз. Вдруг, ты что-то на ней не углядишь.

– Знаю, – Анастасия накрыла его ладонь своей. – На том и стоим.

Ужинали долго, разговаривали о пустяках. Ныч изнутри дважды пытался вернуть разговор к горе из буженины. Змей припомнил о золоте, что госпожа Сирач, то ли всерьез, то ли в шутку предлагала расплавить именно ему, и всё было хорошо. Настолько хорошо, что Анастасия почти забыла о сейфе.

Сейф не забыл о них.

* * *

Записку нашли утром. Она лежала в приёмной, на столе Забавы, придавленная банкой малинового варенья, которую кто-то аккуратно вынул из запертого сейфа, мимо трёх замков, включая гномий, открывающийся по отпечатку чешуи.

Сама записка была короткой, в четыре строки, и почерк её летящий, старомодный, с нажимом Анастасия узнала мгновенно. Тем же почерком были сделаны приписки к её брачному контракту. Тем же почерком было написано письмо, перевернувшее финал прошлой осени.

«Яйцо храните правильно, хвалю. Замки смените на нормальные. Скоро я навещу вас лично. Засиделась. Пора и вас проведать».

Подписи не было. Свекровь никогда не подписывалась, мать Горана справедливо полагала, что её и так узнают.

– Кар-раул, – тихо сказал ворон.

И на этот раз никто его не поправил.