Текст книги "Замужем за Горынычем. Второй сезон (СИ)"

Автор книги: Мариэль Сальвия

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 7 страниц)

– Бортей Мёдович, – представил старый ворон со скорбной нежностью в голосе. – Дух-хранитель этой пасеки. Хозяин благоярного мёда. Тыща лет договору, что дед его деда заключал с дедом моего деда… а ныне, сами видите. Исчезает хозяин, и мёд с ним силу волшебную теряет. И я, старый пень, всё лето вспоминаю слова договора, и не могу вспомнить. Понимаешь, птенец, к чему я тебя восемь лет зазывал, а последние три, так-то особенно?

Кодекс стоял очень прямо и смотрел на расплывающегося перед ним духа-хранителя.

– Понимаю, – сказал он. – Ты звал не в гости, Карро. Ты звал на службу.

* * *

Вечер первого дня на пасеке закончился, как положено, за богато накрытым длинным столом, при лампе, вокруг которой толклась мошкара, и с историями, от которых Забава попеременно то давилась чаем, то требовала подробностей.

– …а ещё было ему лет семь, – старый ворон разошёлся вовсю, и седые брови его ходили ходуном, – и вычитал он в книжках про по-ря-док. Что всякой вещи место, а всякому делу час. И устроил мне на пасеке учёт. Ульи пронумеровал. Это ладно, пусть дитя играет, думал я. А птенец мне инвентарь переписал. Я решил, что и это стерплю. Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не вешалось. Но когда я узнал, что он пчёл считает…

– Пчёл?! – лицо Забавы засияло от улыбки.

– Поштучно. Сидел у летка с грифельной доской три дня. На четвёртый ко мне приходит, крыло на отлёте, вид загнанный, и докладывает: «Карро, в седьмом улье вчера было девять тысяч двести четырнадцать, а сегодня девять тысяч двести девять. Пять пчёл». И доску мне под нос суёт. «Утрачено, – говорит, – без оформления!»

– Их утратил залётный скворец, – попробовал объяснить Кодекс, но стало только смешнее. – И я считаю, что скворец должен был быть учтён.

– Он потом и до скворечника добрался! – Савелий Карлович хлопнул ладонью по столу и по-доброму рассмеялся. – Табличку рисовал с пчёлками и, потом повесил её. «Жилец: скворец обыкновенный, одна штука. Основание вселения: согласие собственника и сезонная аренда»! У меня она теперь на чердаке лежит, я потом покажу.

– Не надо, – испуганно закачал головой Кодекс.

– Надо-надо. – засмеялась Забава, – А правда, – спросила ведьмочка, отсмеявшись, – что первое слово он прочёл в пасечной книге?

– Правда. Только не слово, Забавушка, а запись целиком. Я его тогда уже полгода как подобрал. Молчал он у меня. Ну как молчал, каркал по-вороньи, а по-людски ни звука, хоть и мог уже, но не хотел. Вредный был малец. Сидит, бывало, на жёрдочке у стола и наблюдает за мной. Внимательный такой, глазки бусинки. И вот вечером я записываю: «Июня двадцатого дня роились. Хозяину – благодарение». А воронёнок мой вдруг с жёрдочки голоском хриплым, нечищеным: «Бла-го-да-ре-ние. А это кар-му?». Не «дай» и не «мама», а «благодарение это кому?». – Старый ворон прослезился. – Я тогда и понял, что растёт у меня уважаемый книжник, что учится ему надо. Ведь кто с благодарения чтение начинает, у того душа учётная, но правильная. Такой сперва спрашивает, кому мы должны, а после уж, кто должен нам.

Стало непривычно тихо, только мошкара стукалась о лампу. Кодекс разглядывал узор скатерти, рискуя прожечь на ткани дыру, Забава смотрела на него, а старый ворон глядел на обоих сразу, и по лицу его было видно, что этим взглядом он тоже ведёт какую-то свою, стариковскую запись в иной книге, чем просто учёт пасечника. «Июля такого-то дня. Птенец дома. Благодарение».

* * *

Участок номер тринадцать товарищества «Заречные зори» встретил Горынских в точности так, как описывал Огурцов. Заросшая тропа от калитки к старому домишке, бурьян-трава на месте огорода, развалюшка с провалившимся крыльцом и лесок за ним, тёмный, заваленный буреломом так, что дальше опушки взгляд не проходил. Даже солнце соваться в этакую чащу не рисковало.

– Хозяин дома, – сообщил Горан, оглядывая опушку. Муж не спрашивал, он утверждал. – И смотрит на нас минут пять. Вон из того орешника.

Орешник обиженно зашуршал.

– Мы из юридического агентства «Последний шанс», – представилась Анастасия в сторону деревьев, доставая визитку и кладя её на пень вместе с печеньем, так, как обычно выкладывают угощение на алтарь на капище. – Представляем вашего соседа, Павла Павловича Огурцова. У него к вам претензии по границе участка. А у меня к вам, хозяин, один вопрос, и совсем не про границу. Коли выйдете, я спрошу. Не выйдете, так мы уйдём, и останетесь вы с бетонными столбами и участковым, а они, поверьте, разговаривают куда хуже нас. И если первый раз беда миновала, не значит, что во второй, сюда не с экскаватором приедут.

Лесок подумал, посовещался с орешником. Пошумел вершинами, хотя ветра и не было. А потом бурелом на опушке разъехался, как театральный занавес, и наружу выступил леший.

Был он ростом выше Горынского, и в плечах шире, весь будто свалянный из мха, древесной коры и сумерек. С огромной лохматой бородой, в которой запутались две шишки и обиженного вида паучок. Глаза у лесного хозяина зелёные, опасные, как, болото, смотрели на чужаков, впрочем, не грозно, а настороженно и до странного виновато.

– Ну, – прогудел леший голосом, каким бы звучало дупло в дереве, умей оно говорить. – Чего спрашивать будешь, законница?

– Зачем? – не стала ходить вокруг до около Анастасия. – Лешему тесно не бывает, леший границ не путает. Вы двигаете межу к соседскому участку аккуратно, грядками, по шнурку. Вы не захватываете, хозяин. Вы… подсаживаетесь поближе. Зачем?

Леший переступил с ноги на ногу, под ним хрустнуло, и вдруг разом ссутулился, отчего стал похож не на грозного духа, а на очень большой заброшенный сарай, вставший вровень с домишкой на участке.

– Погляди, – леший повёл ветвистой лапищей себе за спину, указывая на лесок. – Нет, ты погляди, не отворачивайся. Видала такое? Бурелом не разобран. Тропы нет ни одной. Муравейник у меня и тот съехал. Сорок лет сюда ни один человек не заходил, законница. Сорок! Хозяева дом бросили, наследники в бумагах числятся, а в глаза я их не видал. Грибники мимо идут, к дальнему бору, там, вишь, «места известные». Дети мои… то есть не дети, а какие в лесу дети… Белки, ежи, птица певчая разбегаются, потому что лес без человечьего догляда дичает не в силу, а в тоску. – Он поднял на Анастасию болотные глаза, и в них плескалась она самая, тоска сорокалетней выдержки. – А через межу тут грядочки. Морковку по шнурку пустили. Компост духовитый. Человек с утра до ночи возится, ворчит, любит своё дело. Я сперва просто смотрел. Потом поросль двинул, думал, заметит, придёт ругаться. Хоть ругаться придёт! Хоть кто-нибудь! Пришёл бы, а я б ему и маслят, и орех к осени, и малину бы по его же шнурку пустил… А он мне столбы бетонные под самые корни. И участкового. – Леший шмыгнул носом, что при его комплекции прозвучало как обвал в овраге. – Разве ж я захватчик? Я, законница, сосед. Сосед, которого сорок лет никто к себе не зовёт, так за забором и держат. Будь я нечисть какая, невоспитанная. А я сосед.

Паучок в бороде лешего перестал притворяться шишкой и сочувственно замер.

Анастасия оглянулась на мужа. Горан стоял, скрестив руки, и глаза его отсвечивали жёлтым. Сначала Горынская подумала, что он витает где-то в мечтах между расстегаями и свиными шкварками, но Ныч слушал. А Ныч, как никто из троих содуш, разбирался в тоске существ, которых считают то грозными, то смешными и никогда, одинокими.

– Хозяин, – сказала Анастасия, – А ведь у вас с Пал Палычем спора нет. У вас недоразумение длиной в сорок лет и забор посередине. Спор мы вам, так и быть, оформим. Без спора он не поверит, что всё серьёзно. Но решать его будем не межеванием. – Горынская достала блокнот. – Скажите, а что у вас в лесу есть? Ну, кроме бурелома. Грибные места? Орешник? Родник, может?

Леший приосанился, шмыгнул носом. Где-то обрушился ещё один овраг.

– Родник – это само собой. Орех – три поляны. Малинник – одичал, но кровь хорошая, довоенная малина «Новость Кузьмина», только руки приложить. Грибов – хоть косой коси, я ж их сорок лет никому… – леший осёкся и закончил почти шёпотом: – Много всего, законница. Девать некуда. В том и беда.

– Прекрасно. – Анастасия писала. – Тогда с вас – список. Пал Палыча мы убедим прийти на переговоры. А с нас будет документ, который в товариществе «Заречные зори» ещё никто и никогда не видел. Гор, как тебе рабочее название: «Соглашение о добрососедстве с установлением сервитута прогулок»?

– Солидно, – одобрил Горан. – Особенно если печать поставить. Многие с печатью сговорчивее, я замечал.

* * *

На пасеке тем временем шло своё расследование. Забава отнеслась к этому обстоятельству со всей серьёзностью и завела отдельную тетрадь и надписала её «Дело о пасеке. Ведут З. Гордеевна и К. Савельевич».

Материалы дела заняли весь стол в горнице. Старый ворон выложил всё, что хранилось у него от прежних хранителей: связку берестяных грамот, книгу пасечных записей за двести лет, резную доску с полустёршейся вязью, «это с борти списано, ещё прадедом» и медный ковшик-ритуальный, который использовали, по его словам, «в обряде, а в каком – хоть убей, не помню».

Кодекс работал так, как умел только он, разложив всё веером, замерев над ним как над шахматной доской, и почти не мигая. Забава подавала, записывала и задавала вопросы. Порой «глупые вопросы», за которые Анастасия Горынская давно перестала её ругать, потому что каждый третий из них попадал в цель.

– А почему договор вообще ломается? Договоры же не устают.

– Устают, – не отрываясь, ответил Кодекс. – Любой договор жив, пока живы стороны и предмет. Благоярный мёд давался пасеке в обмен на… вот, грамота третья: «на догляд, доброе слово и обещание передачи по наследству». Уход за бортью Савелий Карлович превосходно блюдёт. Слово доброе – это обряд благодарения на Медовый Спас, тоже соблюдается, как я понимаю. А вот «обещание передачи по…», – Кодекс поднял голову. – Карро, а когда ты принимал пасеку, что ты обещал?

Старик, сидевший у печи, ответил не сразу, будто погружаясь в старые тягучие воспоминания давно минувших дней, и их приходилось вылавливать по одному из общего омута мыслей.

– Дел мой подвел меня к борти, – сказал старый ворон. – Мне тогда годков тридцать было. Я весь в амбициях, как в перьях. Приехал в тот раз на похороны отца, попрощался и назад в город рвался. В городе то у меня вся жизнь была. И дед тогда поставил меня перед хранителем пасеки и велел сказать: «Обещаю беречь и обещаю передать». Я и сказал, как велели. Думал, это обрядовые слова, которые ничего толком не значат. А выходит…вот оно как.

– Это и был договор, – тихо закончил мысль старого ворона Кодекс. – Бортей Мёдович не мёдом торгует, он в преемственность вкладывается. Ему не догляд нужен, ему нужна уверенность. Дух-хранитель без будущего – это… – молодой ворон поискал сравнение и нашёл своё, понятное, – это документ, у которого истекает срок действия и нет отметки о продлении. Он не умирает, Забава. Он сам себя списывает, потому что не видит, кому он дальше нужен.

За окном устало гудели пчёлы, будто прислушиваясь к разговорам в доме.

– Так продли! – Ведьмочка даже привстала и опёрлась на стол руками, нависнув над юношей. – Отметку эту о продлении! Ты же знаешь формулы.

– Знаю. – Кодекс аккуратно выровнял грамоты на столе, уголок к уголочку. – В том и сложность, что помню я их целиком. Формула передачи – это не «прочесть слова». Это преемник, стоящий перед хранителем, называющий себя и дающий обещание. Искреннее, Забава. Бортей Мёдович тысячу лет слушает людские и нелюдские обещания. Хранитель фальшь отличает от правды лучше любого суда Макоши. Обещать должен тот, кто и вправду собирается… – голос Кодекса споткнулся, – собирается быть здесь. Годами. Всегда. Пасека, Забава, – это не должность. Это дом.

– Ну да, – сказала Забава. – И что?

– Что – что?

– Ты помнишь формулы. Ты наследник этого места, Савелий Карлович тебя звал. И обещать должен ты. Что тебя останавливает?

– Меня останавливает, – медленно проговорил Кодекс, – что я восемь лет не мог доехать сюда даже в гости, Забава. На два выходных дня. А ты предлагаешь мне пообещать тысячелетнему духу «всегда». У меня архив, служба, должность, карьера, город. У меня… – он посмотрел на неё и не договорил, но недоговорённое повисло в воздухе яснее сказанных слов «у меня ты». – Обещание, в котором сомневаешься, для Бортея Мёдовича хуже отказа. Отказ он хотя бы честный. А я приеду, скажу ему «всегда», сам себе не веря до конца, и убью его быстрее, чем моё молчание или время. Я не хочу его убивать.

Савелий Карлович у печи не проронил ни слова. Только смотрел на бывшего ученика чёрными блестящими глазами, и было в этом взгляде что-то от взгляда Макоши над весами. Старый ворон знал, что чаши качаются, и знал, что подкладывать на них гирьки со своей стороны – последнее дело.

– Пойду пройдусь, – Кодекс встал и вышел, задев плечом косяк, чего с ним не случалось никогда.

Забава посидела над тетрадью. Записала: «Формулы есть. Наследник есть. Проблема только в том, что наследник не верит, что имеет право обещать». Подумала и приписала ниже, крупно: «ГЛУПОСТИ». Потом встала и пошла за Кодексом следом.

* * *

Забава нашла его на дальнем склоне, среди ульев. Юноша сидел в траве, обхватив колени, совсем по-мальчишески, насупившись, и смотрел, как солнце садится за липы.

Закат на пасеке был отдельным явлением природы. Свет шёл низкий, густой, и в нём всё становилось медовым. И трава, и белёные бока ульев, и лицо Кодекса, и даже воздух, в котором плыли по домам последние рабочие пчёлы, тяжёлые, с грузом. Пахло воском, чабрецом и нагретым за день деревом. Тишина стояла громкая пасечная из гуда, шелеста и покоя.

Забава села рядом с вороном, не спрашивая разрешения, потому что за последний год выяснила, что разрешения он не даст никогда, а рядом ему всегда нужно.

Пчела в этот раз села Забаве на рукав, посидела, сочла её цветком недостаточной ценности и снялась, перелетев на Кодекса, тот отмахнулся, и пчела, гневно загудев, явно ругаясь в самых смелых выражениях, полетела в сторону ульев.

– Я ведь вырос здесь, – сказал Кодекс, не поворачивая к ней головы. – Ты не знала, я не рассказывал. До города, до знакомства с Горынским я жил здесь. Савелий Карлович меня не «обучал», Забава. Он меня подобрал слётком с перебитым крылом и вырастил. Первые буквы я разбирал вот тут, на этой самой траве, по его пасечной книге. Я думал, что хозяин пасеки – это он. А он объяснил, что хозяин в борти. Мне было… не знаю, сколько мне было. Птенцы не считают.

– А потом?

– Я вырос и улетел из гнезда. В архив, в столицу, в важность. – Кодекс усмехнулся без всякого веселья в голосе. – Знаешь, почему я восемь лет не приезжал? Я пока шёл сюда, это понял. Не потому, что дела, а потому что здесь я птенец с перебитым крылом. А в городе я секретарь агентства «Последний шанс», посол по особо важным поручениям Горана Горынского. Я Кодекс, меня Макошь по имени там знает. А тут я вхожу в калитку, и мне снова пять лет, и крыло ноет, и я всем должен. Я боялся не пасеки, Забава. Ты представь, какого размера у меня долг перед всем этим. Смотреть на него страшно.

Забава слушала и не перебивала. Редчайший случай, о котором стоило бы сделать запись в тетради по этому делу, но тетрадь осталась в горнице, и слава богам, что осталась.

– А сегодня, когда мы увидели Бортея Мёдовича, – продолжал Кодекс, и голос у него сел. – И я увидел, что пока я боялся смотреть на долг. Этот долг… расплывался по краям. Все, кто меня вырастил. Карро и пасека. Всё это тихо кончается, потому что наследник пишет письма со словом «вскоре». И теперь от меня требуется всего одно слово, а я сижу в траве и высчитываю, имею ли я право его дать. Взвешиваю, как гирьки на весах. Город, почётная служба… – Кодекс глянул на ведьмочку быстро, искоса. – Ты. Я не знаю, как обещать «всегда» месту, если моё «всегда»… если оно уже занято, Забава. Тобой. Всё, теперь я это сказал. Прошу занести в протокол, потому что второй раз у меня духу не хватит это повторить.

Солнце уже совсем закатилось за горизонт, и свет окрасился закатом, красным с золотом. Забава повернулась к ворону с сияющими глазами и с самым серьёзным лицом за всю историю их знакомства.

– Заношу в протокол, – сказала она тихо. – А теперь слушай встречное заявление, дорогой мой Кодекс. Ты дурак.

– Забава…

– Ты умнейший кар-тастрофический дурак, и я заявляю это официально. – Она взяла его руку. – Ты взвешиваешь «пасеку» и «меня», как будто это на разных чашах. А ты меня то спросил, где я хочу быть? Вот тут закат красное с золотом! Ты видел вообще такой закат где-нибудь ещё? А пчёлы? Ты слышал, как они жужжат? Это же песня! Тут мёд благоярный, Кодекс. И Карро читает твои письма и следит, как круглеют у тебя буквы. И даже настоящий Дух-хранитель есть, которому всего-то нужно, чтобы кто-то пообещал ему будущее. И самое главное, тут есть ты. Настоящий, с крыльями за спиной, без жилета дурацкого, застёгнутого на все пуговицы, с травинкой вот тут, погоди, сниму… – ведьмочка сняла травинку с волос юноши и не убрала руку. – Кодекс, обещание «всегда» не делит, оно же складывает. Это твои формулы, ты в них должен разбираться. Пообещай ему пасеку, и я буду в этом «всегда», а не на другой чаше. Выходные и Медовый Спас непременно тут. Старость… – и щёки Забавы стали тёплыми-тёплыми, и лишь закатный свет скрыл, как ведьмочка покраснела, но договорила, – чья-нибудь, чья-то абстрактная старость и там ещё… может быть под этими липами. Я не тороплю, я заявляю о намерениях, официально.

– С картофельной печатью, – сказал Кодекс сдавленно.

– Угу, – подтвердила Забава.

И тогда ворон наклонился к ней медленно, будто сверяясь с невидимым регламентом, и найдя в нём пункт «разрешено», коснулся её губ.

Поцелуй вышел тёплым и долгим, как сегодняшний закат, и немного сладким, потому что они пили чай с мёдом, а может, потому что мёд был здесь везде, даже в свете и в воздухе.

Когда они оторвались друг от друга, солнце уже ушло за липы, и на пасеку опустились синие сумерки. В траве застрекотал сверчок, а пчёлы стихли, разлетевшись по домам до рассвета.

– В протокол, – прошептала Забава, не открывая глаз.

– Занесено, – так же тихо ответил ей Кодекс.

А от трёхствольной липы на дальнем краю сада за двумя влюблёнными наблюдал маленький дух, сотканный из пчелиного гула и пыльцы. И если бы кто-нибудь умел читать выражения лиц столь древних существ, то заметил бы, что дух впервые за три года обрёл надежду.

* * *

В городе тем же вечером Горынские ужинали вдвоём, и в доме без привычных звонков Забавы и вечерних отчётов ворона было непривычно тихо.

– Странно без них, – признала Анастасия. – Двое суток, а я уже дважды ловила себя на заготовке аргументов для спора, который некому начать.

– А я поймал Ныча на том, что он испёк лишний противень «на всех» уже дома, – Горан кивнул на кухню, где стратегические запасы не помещались в хлебницу и успешно захватили подоконник. – Мы обросли, Настя. Семьёй, я имею в виду. Незаметно, так. Сначала ворон, потом ты вязла помощницу, затем домовой с брошюрами, теперь вон пасека какая-то на горизонте маячит с наставником…Вот кто у него там наставник? А? Я тысячу лет считал, что род – это то, что записано в родовой книге, что это в крови. А род, выходит, это те, по кому пусто, когда они на два дня уехали за нашим мёдом.

Анастасия глянула на мужа поверх чашки.

– Красиво излагаешь. К чему подводишь?

– К странице. – Горан больше не улыбался. – Я вот о чём думаю, Настя. Одиннадцать веков записей, и дыра ровно там, где ответ. Кто-то ведь не просто прочёл и скрыл. Кто-то решил, что этого не должен прочесть никто и никогда. Понимаешь разницу? Тайну хранят от чужих, а страницу рвут от своих. – муж повертел чашку. – И я пытаюсь понять, что должно быть написано о моей крови, чтобы своим этого знать было нельзя. И знаешь, что хуже всего? У меня выходит только два варианта. Либо там что-то стыдное. Либо что-то страшное. И я, хоть убей, не знаю, какой из вариантов предпочесть.

– Есть третий, – тихо сказала Анастасия. – Там может быть что-то опасное. Не стыдное и не страшное, а именно опасное. Как знание, которое, попади оно не в те руки… или не в то время…

Горан встал, обошёл стол и поцеловал жену в макушку. Этот жест, который у мужа означал высшую степень признания её правоты и который она не променяла бы ни на какие «блестяще, коллега».

– Вот поэтому в нашей семье юрист – ты, – сказал он. – Ладно. Ждём Палату, ждём матушку, ждём наших с мёдом. Пойду проверю замки.

* * *

В понедельник служебная машина агентства «Последний шанс» всё ещё стояла на пасеке.

Кодекс с утра заперся в доме с грамотами, чтобы «сверить формулы, каждое слово, ведь ошибки быть не должно». А Забава была изгнана из горницы за то, что «думала вслух слишком громко». Ведьмочка обижаться не стала и отправилась помогать Савелию Карловичу с ульями. Помощь вылилась в разговор, ради которого, как она потом подозревала, старик её и приманил.

– Про крыло спросить хочешь, – сказал Савелий Карлович, не отрываясь от рамки. – Вижу, что хочешь. Он не расскажет, да и не помнит толком. Тебе же знать положено, раз уж ты у него теперь хе-хе… протокольная.

Карро усмехнулся в бороду и почесал подбородок.

– Кто его так?

– Мальчишки, – Старый ворон ответил без всякой злобы, буднично, и оттого его простые слова прозвучали ещё страшнее. – деревенские. Гнездо разорили по весне, а он, слёток, возьми, да и вернись. Вороны, Забавушка, к дому привязаны крепче людского. Ну и мальчишки его палкой. Когда я под липой его подобрал, он уже и не кричал вовсе, только смотрел. Знаешь, что в этом взгляде было? Удивление. Он, дурашка, понять не мог, как же так получилось? Он же домой вернулся. За что палкой?

Забава стояла, прижимая к груди новую рамку для улья, как щит, которым очень хотелось закрыть маленького воронёнка от наглых мальчишек.

– Я его выходил. Крыло срослось и летать стал не хуже других. А вот тут, – старик постучал себя по груди, – срастается дольше. Он ведь почему в книги ушёл? Не от сухости душевной. Правила, деточка, для него стали местом, где написано, за что бывает палкой, а за что не бывает. Чтобы домой возвращаться безопасно, потому что оговорено заранее и занесено в положенные бумажки. Он всю жизнь свою строил так, чтобы гнездо его нельзя было разорить. – Савелий Карлович глянул на ведьмочку поверх рамки, и чёрные глаза его были очень серьёзны. – А потом появилась ты, и я по письмам стал замечать, что правил и пунктов в них становится меньше, а жизни больше. Так что ты пойми, что вчера у ульев случилось…А ты не красней, Забавушка… Пасека маленькая, тут всё слышно, особенно хозяину, а хозяин мне… не важно. Ты пойми. Он тебе не в чувствах признался, чувства – дело наживное. Он тебе настоящее, собранное из правил гнездо доверил, которое разорять никак нельзя. Первое с тех пор, как палкой его тогда. Вот и обращайся соответственно.

– Как? – шёпотом спросила Забава.

– А как с бортью, – Старый ворон вернул рамку на место и накрыл улей крышей. – Догляд, слово доброе и обещание не бросать. Договор, деточка, он везде договор. Просто в самых важных случаях его нигде не записывают.

* * *

Переговоры по делу «П.П. Огурцов против участка № 13» состоялись в понедельник, ровно в полдень, на меже, за столом, который Пал Палыч, ворча, вынес с веранды. С одной стороны сели дачник и Анастасия, с другой – леший, для солидности вычесавший из бороды паучка. Паучок пересел на плечо и явно считался делегацией со стороны участка. В стороне на раскладном туристическом стуле устроился Горан, как приглашённый эксперт по существам с непростым характером.

Первый час ушёл на взаимные претензии. Огурцов предъявлял фотографии маслят и смету на бетон. Леший гудел про «сорок лет ни ногой» и «а забор твой, между прочим, на моём корне стоит, корню больно, я терпел, долго терпел. А знаешь как это больно?». Анастасия дала обоим выговориться. Это была старая её метода., ведь пока человек и нечеловек не выльют обиду, наливать туда хоть соглашение, хоть добрый совет, бесполезно, не поместится.

На втором часу произошёл перелом, и произвёл его, как ни странно, компост.

– …и вообще, – горячился Огурцов, – что вы понимаете в культурном хозяйстве! У меня севооборот! У меня компост трёхлетней выдержки, по науке!

– По науке, – хмыкнул леший. – Нюхал я твой компост. Хорош, врать не буду. Только сохнет он у тебя с южного бока, потому как притенить нечем. Был бы у тебя от меня орешник по границе, в самый бы раз тень легла. И лещина к чаю. И птица бы гнездилась, а птица – это тебе гусениц как метлой с капусты…

На лице Огурцова П.П. отразилась мучительная борьба дачника, которому предложили бесплатную агротехническую мечту, с человеком, который три месяца заливал столбы бетоном.

– А малину, – спросил он совсем другим голосом, – малину вашу довоенную… черенками поделитесь?

Через час Анастасия зачитывала вслух готовый документ, и ни одна сторона уже не перебивала. Обе завороженно слушали.

– «Соглашение о добрососедстве. Сторона первая, Огурцов П. П., получает: право сбора грибов и ягод на сопредельной территории по вторникам и субботам; черенки малины довоенной сорта «Новость Кузьмина»; тень орешника вдоль южной межи; доступ к роднику. Сторона вторая, владелец участка номер тринадцать, именуемый далее Лесной Хозяин, получает: гарантированные прогулки стороны первой по территории леса не реже двух раз в неделю с обязательным…» – Анастасия подняла глаза. – Тут я цитирую требование Лесного Хозяина дословно: «с обязательным ворчанием, разговорами вслух и, по возможности, внуками».

– Внуки будут, – солидно пообещал Огурцов. – На каникулы приезжают, двое. Шумные, что спасу нет.

– Во-о-от, – леший расплылся, как весенний сугроб. – Шумные. Это ж самое оно. Лес, законница, от тишины дичает, я тебе говорил. Я их не только малиной угощу.

– «…Спорный забор переносится силами Лесного Хозяина на прежнюю межу, при этом Лесной Хозяин обязуется калитку в заборе установить и не зарастать её. Маслята с грядки убираются, а взамен Лесной Хозяин указывает стороне первой три грибных места, о которых обязуется больше никому…» Здесь у нас пункт о конфиденциальности, он не разглашается. Подписи. Печать.

Печать Горан торжественно достал из портфеля. Настоящую, агентскую с надписью «Последний шанс» и трёхглавым оттиском. Леший расписался веточкой, обмакнутой в смолу, и долго, с почтением, разглядывал документ.

– Первый мой за тыщу лет, – сообщил он растроганно. – В рамку повешу. В дупло то есть.

Обратно ехали в сумерках. Огурцов на прощание навязал два кабачка. «От чистого сердца, они у меня как поросята!». Леший выставил туесок первой лещины и обещание «присмотреть за вашими, ежели дачу заведёте». Анастасия сидела, привалившись к плечу мужа, кабачки солидно лежали в ногах, как результат самого мирного процесса в её практике.

– Я вот что думаю, – сказал Горан, глядя на дорогу. – За это лето мы развели джинна, поделили волчонка и поженили дачника с лешим… в добрососедском смысле. И во всех трёх делах суть была одна и та же. Никто не хотел ни золота, ни опеки, ни межи. Все хотели, чтобы их заметили и спросили. Вся практика агентства, Настя, сводится к одному действию, которое люди почему-то разучились делать без адвоката.

– Не говори это вслух при Забаве, – улыбнулась Анастасия. – Она немедленно предложит сменить вывеску на «Агентство “Спросить и заметить”» и нарисует эскиз. С пчёлкой и цветочком.

– С пчёлкой, – согласился Ныч, и жёлтая искра в его глазах мигнула согласно, – теперь уж точно с пчёлкой.

* * *

И во вторник служебная машина агентства «Последний Шанс» всё ещё стояла на пасеке.

Связи не было, и Забава ещё ночью, как только солнце село, развела костёр, сидела у него и отправляла заветные желания мирозданию, отрывая белые лепестки у ромашки, чтобы дела в агентстве были лёгкие, чтобы свекровь так и не приехала, чтобы никто о них с Кодексом не переживал, чтобы Горынские устроили себе выходные и не заметили их отсутствия. Неожиданный отпуск можно ведь оформить и задним числом.

– И чтобы Бортень Мёдович, принял. Пожалуйста. Мне у вас очень нравится.

Забава не знала, как правильно разговаривать с духами, поэтому просто решила попросить.

Пламя костра было ровное-ровное, а дым белый-белый. И ведьмочка надеялась, что её услышали и поняли правильно.

Обряд назначили на рассвете во вторник, Савелий Карлович настоял.

«К хозяину идут по росе, до первого вылета, так деды делали». Забава подозревала, что половину «дедовских правил» старик сочинял на ходу, для сакральности момента, но спорить не стала.

Роса лежала на пасеке сплошным серебром. Кодекс шёл к трёхствольной липе в человеческом облике, но без жилета, в простой рубахе, которую откуда-то извлёк Старый ворон, и которая, судя по крою, помнила ещё того слётка с перебитым крылом, дожидаясь выросшего птенца всё это время в сундуке. В руках Кодекс нёс медный ковшик со свежей водой из здешнего колодца, единственный ритуальный реквизит, о назначении которого договор говорил ясно: «дабы слова, в воду сказанные, в земле остались».

Бортей Мёдович ждал у борти. За выходные дух не окреп, но и не истаял, висел в утреннем свете, чуть колеблясь, и смотрел, если это можно было назвать взглядом, внимательно и терпеливо, как смотрят существа, которым тысяча лет и которым уже некуда торопиться, кроме как в небытие.

Кодекс остановился в трёх шагах. Поклонился в пояс Хранителю пасеки. И Забава, стоявшая поодаль рядом с Савелием Карловичем, поняла, что старинные формулы молодой ворон произносит наизусть, но звучат они не как зубрёжка, а как собственная его речь, слова, которые он себе присвоил, будто они тысячу лет ждали именно этого голоса.

– Хозяину сада, хранителю борти, держателю медовой памяти – мой поклон и моё слово. – Голос юноши в утренней тишине звучал громко и был слышен на пасеке каждой травинке у дороги. – Я, вскормленный этой пасекой, выученный этим домом, названный Кодексом по книгам, а по правде – птенец с перебитым крылом, спасённый Савелием Карловичем Карро … – он перевёл дыхание, – прихожу принять обещанное и обещать принятое.

Кодекс поднял ковшик.

– Обещаю догляд. Борть беречь, пчёл не обижать, сад не запускать. Обещаю слово доброе. На Медовый Спас и во всякий приезд. Обещаю передать. Что принял – не оброню, чему выучен – выучу сам, и после меня пустоты не будет. – И дальше, уже не по формуле, от себя, и от этого «от себя» у Забавы защипало в глазах: – Я восемь лет писал «вскоре», хозяин. Прости мне это слово, я его больше писать не буду. Взамен даю другое, и ты знаешь ему цену, ты тысячу лет их взвешиваешь. Этот дом – мой. Не по наследству, по любви. Я буду здесь. Не «вскоре» – всегда. И «всегда» это – не моё одно… – он на миг обернулся, нашёл глазами Забаву, и она закивала так отчаянно, что с куста сорвалась роса, – наше. Прими, если веришь. А если не веришь – скажи, чем доказать, и я докажу. Любой договор жив, пока живы стороны. Так вот, я живой, хозяин. И я тут.