Текст книги "Замужем за Горынычем. Второй сезон (СИ)"

Автор книги: Мариэль Сальвия

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 7 страниц)

Дело №6. Дело об опеке над оборотнёнышем

Дело №6. Дело об опеке над оборотнёнышем

Эпизод 2. «Дело об опеке над оборотнёнышем»

Генеральная уборка в агентстве «Последний шанс» была объявлена без предупреждения, началась рано утром и протекала с размахом стихийного бедствия.

– Левее! – командовала Забава, стоя посреди приёмной с тряпкой наперевес. – Ещё левее! Кодекс, ну что ты как неживой, она же криво висит!

– Она висит ровно, – возразил юноша, послушно поправляя картину с видом на Калинов мост. – Криво вишу я. На люстре моих нервов.

– Между прочим, к нам едет свекровь Анастасии Олеговны! Сама! Лично! Ты записку читал? «Пора познакомиться поближе»! А у нас на подоконнике фикус при смерти и чашки со сколом!

– Фикус при смерти уже три года. Он так живёт.

– Вот именно! А она посмотрит и решит, что мы тут все так живём!

Анастасия наблюдала за этим из кабинета и не вмешивалась. Во-первых, приёмной уборка действительно не вредила. Во-вторых, она прекрасно понимала, что Забава сейчас делает единственное, что умеет делать с тревогой, превращает её в деятельность. Сама Анастасия со вчерашнего вечера превращала свою тревогу в порядок иного рода. Перед ней на столе лежали три исписанных листа с заголовком «Вопросы», и список продолжал расти.

Горан отреагировал на записку матери по-своему. Утром он молча заменил гномий замок на что-то венгерской драконьей работы, потом так же молча признал бессмысленность затеи. Замки для его матушки были явлением декоративным. И с тех пор муж пребывал в состоянии сосредоточенного затишья, в котором Ныч не шутил, Змей не язвил, а сам Горан отвечал на вопросы с четвёртой секунды.

– Она не написала когда приедет, – сказал он единственный раз за утро. – Это худшее в её визитах. Матушка считает, что точная дата лишает встречу сердечности.

Колокольчик над дверью звякнул в тот момент, когда Забава добралась до фикуса с лейкой и намерением воскрешать несчастное растение. На пороге стояли двое, и по тому, как они стояли, в метре друг от друга, отвернувшись каждый на свои сорок пять градусов, Анастасия определила суть дела раньше, чем посетители открыли рты. Так могли стоять только супруги, которые пришли делить самое дорогое.

Мужчина был огромный, в тесном коротком пиджаке и свитере грубой вязки, спортивных штанах, и всё это сидело на нём, как кошачий ошейник на волкодаве. Женщина же напротив невысокая, собранная, одета была элегантно и по-городскому. Вот только очень усталая и замученная на вид. А за ними, в дверном проёме, обнаружился третий участник. Мальчишка лет девяти, худой, в шарфе, замотанном до носа, с жёлто-серыми внимательными глазами.

– Волковы мы, – гаркнул мужчина с порога, и голос у него оказался под стать комплекции, жёсткий, с гулом. – Клим, а это моя жена Светлана. Нам сказали, вы берётесь за… – он запнулся, подбирая слово, – …за нестандартное.

– Мы в процессе развода, – уточнила Светлана, стараясь не смотреть на мужа. – Всё уже оформлено, и делим мы не имущество. – Она на секунду прикрыла глаза. – Сына делим, господа юристы. Приехали, называется.

Мальчик в дверях чуть глубже утянул нос в шарф.

Анастасия перевела взгляд с ребёнка на родителей, вставших по разные стороны приёмной, как стрелки на дуэли, и сделала то, с чего давно взяла за правило начинать любое дело, где в дверях оказывался несовершеннолетний.

– Забава, – сказала она, – у нас, кажется, оставалось малиновое варенье. И, если я не путаю, где-то была шахматная доска, у которой Ныч отгрыз… в смысле потерялся один конь. Молодой человек не согласится ли помочь нам его заменить чем-нибудь подходящим?

Мальчик поверх шарфа взглянул на Горынскую оценивающе, совсем не по-детски. Потом на Забаву, уже призывно махавшую ему от тумбы с «Живицей-3».

– Тима, – сказала Светлана. – Иди. Это ненадолго.

– Это надолго, – возразил Тима из-под шарфа. Голос у него был тихий и сиплый. – Вы всегда говорите «ненадолго», а сами ругаетесь до темноты. Можно мне тоже кофе?

– Какао, – хором сказали Светлана и Клим.

Когда за мальчиком и помощницей закрылась дверь, Анастасия пригласила супругов в кабинет, села за стол и придвинула к себе чистый бланк.

– Итак, рассказывайте. Оба, по очереди, не перебивая. Начнём с простого, почему дело об опеке над сыном двух оборотней слушается у меня, а не у старейшин вашей стаи?

Волковы переглянулись и, кажется, в первый раз с момента прихода посмотрели друг на друга. По этому их взгляду Анастасия поняла, что простых ответов в их деле не будет вовсе.

* * *

Рассказывали Волковы долго, перебивая, несмотря на уговор, и картина складывалась постепенно, как пазл, который собирают два человека, и тянут коробку каждый в свою сторону.

Клим Волков был вторым сыном вожака стаи Лютого Дола, очень старой, уважаемой, живущей по традиционному укладу, которому, по словам Клима, «тыща лет и ещё два понедельника». Светлана же была городской волчицей, из семьи оборотней, покинувших стаи три поколения назад. Познакомились супруги на Купалу, поженились по любви и до сих пор, глядя друг на друга, ссорились так, как ссорятся только люди, которым друг на друга не наплевать.

Причина их новой ссоры имела имя Тимофей. И была их родным сыном.

– Ему девять, – говорил Клим, и большие руки его сжимались на коленях. – В девять лет волчонок должен уже год как держать перекид. Уметь обернуться на счёт и обратно на счёт. А Тимка… – Волков глянул на дверь и понизил голос до гула. – Тимку луна ломает, каждое полнолуние для него как первый раз. Не может ни удержать человека, ни уйти в волка целиком. Застревает посередине и воет от страха. В стае такое лечат просто и быстро. Жизнь по укладу, бег с молодняком, старшие рядом. Дед его за одно лето бы выправил. А она…

– А я, – Светлана сидела очень прямо, – видела, как «выправляют» тех, кого луна ломает. Я поэтому и выросла в городе, к родственникам в леса и урочища не ногой. Моего дядю в своё время так выправляли, что он с тех пор в стае не был ни разу и на луну смотрит только через плотные шторы. Уклад прекрасен, когда ты в него вписываешься. А когда нет, то уклад не гнётся. Гнёшься ты. В городе есть лекари, есть школа для таких детей, есть…

– В городе есть шторы! – рыкнул Клим, и в голосе его на миг прорезалось что-то гулкое и лесное. – Плотные шторы и таблетки от собственной шкуры! Ты хочешь, чтобы он не выл в полнолуние? Или чтобы он забыл, что у него луна вообще есть?

– Я хочу, чтобы он перестал бояться!

– Он не боится! Он…

– Он спит в шарфе, Клим. Круглый год. Знаешь почему? Он сказал мне: «Если начну перекидываться во сне, шарф зацепится, и я почувствую и проснусь». Ему девять лет, а он спит и караулит сам себя. Вот это – твоё «не боится».

Стало тихо. Клим Волков, огромный, в тесном пиджаке, смотрел в пол, и по лицу его было видно, про шарф и слова сына он не знал. И то, что не знал, сейчас грызло его сильнее любых других аргументов.

Анастасия отложила ручку и бланк.

– Скажите, а сам Тимофей что говорит? Где он хочет жить?

Супруги посмотрели на Горынскую одинаково непонимающе, будто адвокат спросила, какое мнение о разводе имеет шарф их сына или пиджак Клима.

– Он ребёнок, – сообщил Волков.

– Ему девять, – добавила Светлана.

– Ему девять, и он единственный из вас троих, кто каждое полнолуние остаётся наедине с проблемой, – ответила обоим родителям Анастасия. – Вы каждый говорите, что «ему безопаснее со мной». Прекрасно. Но безопасность – это не место, господа Волковы. Это состояние. И единственный, кто знает, где Тимофею безопасно, а где страшно, сидит сейчас сидит у нас в приёмной и пьёт какао.

– Стая не спрашивает щенков, – глухо сказал Клим, но уже без напора, просто дерзко по инерции.

– А город? – Анастасия повернулась к Светлане.

– Я записала его к лекарю, – нехотя призналась Волкова, – в школу и на плавание. Его самого я спросила только про плавание.

– Что ж… – Анастасия придвинула бланк. – Тогда моя позиция такая. Я не буду представлять ни одного из вас. Вы оба правы и оба глухи, это распространённое семейное сочетание, но защищать его в суде я не возьмусь. Но я отдельной стороной готова представлять интересы Тимофея. Если вы, конечно, оба дадите на это согласие.

– Так… разве бывает? – опешил Клим.

– Редко, – Анастасия достала из ящика справочник в потёртом переплёте. – Прецеденты есть. Магические опекунские споры знали и не такое. Вот извольте, тысяча восемьсот девяносто шестой год, спор о кикимарёнке, интересы которого представляло болото. Целиком. Суд, замечу, болото выслушал. Полагаю, девятилетнего оборотня мы тоже как-нибудь выслушаем.

В приёмной, куда супруги вышли думать, обнаружилась идиллия. Тима, размотавший шарф, двигал по доске фигуры, а напротив сидел Кодекс в человеческом облике и проигрывал. Судя по лицу ворона, проигрывал он не нарочно, что делало картину ещё прекраснее. Роль потерянного коня исполняла крышечка от лимонада.

– Мам, я выигрываю у ворона, – сообщил Тима. Шарф на подбородке, как выяснилось, не мешал улыбке доходить до глаз. – Кодекс думает на сорок ходов вперёд, но только по правилам. А я по правилам не умею, и это его ломает.

– Это меня не ломает, – с достоинством возразил Кодекс. – Это меня кар-ректирует.

Волковы посмотрели на сына, потом друг на друга. И Светлана приняла решение за двоих.

– Мы согласны. Оба.

Клим кивнул молча. И только уже в дверях, пропустив вперёд жену и сына, мужчина обернулся и спросил у Анастасии вполголоса, с такой неуклюжей прямотой, с какой большие и сильные люди спрашивают о самом важном.

– А он вам скажет? Ну… то, чего нам не говорит. Вы ж ему чужая.

– Не знаю, – честно ответила Анастасия. – Но у чужих есть одно преимущество, Клим. Нам не страшно делать больно ответом.

* * *

Горан появился в агентстве в тот момент, когда Волковы уже ушли, и застал всех сотрудников за бурным обсуждением, напоминавшим малый военно-юридически-ведьмовской совет по делу оборотнёнка. Забава пересказывала наблюдения, Кодекс конспектировал и корректировал, Анастасия слушала и задавала наводящие вопросы.

– …и он не боится внутреннего волка, вот что главное! – Забава размахивала ложкой, как указкой. – Он мне сам сказал, что волк хороший, волк тёплый, у волка нюх и всё понятно. Тимофей боится застревать, говорит, что «Посередине хуже всего. Посередине я никто, и очень громко». Я спросила, что громко, а он говорит: «Всё. Посередине всё очень громко, и я не помещаюсь».

Ведьмочка разжала пальцы, и ложка сначала повисла а воздухе, а потом по волшебной инерции сделала новый круг, уже без всякой помощи Забавы.

– А ещё он спросил меня, кем работает вон тот дядя, который ворон. Я говорю, что Кодекс и ворон, и человек, и вообще секретарь. А Тимка так шёпотом: «И как он выбрал?» Понимаете? Он думает, что надо выбрать. Навсегда. Что посередине жить нельзя.

Горан прошёл в кабинет и сел, не в своё любимое и удобное кресло, а на подоконник рядом с умирающим фикусом, что было на него абсолютно не похоже.

– Клим этот, – сказал Горынский без предисловий. – Я его встретил внизу, у выхода. Он стоял и смотрел на вывеску. Минут десять стоял. Потом спросил меня, он меня же не знает, просто увидел, что я отсюда, и спросил: «Слышь, брат, а бывало у тебя, чтоб ты всё делал как отец учил, как деды делали, всё правильно делал, а твоему собственному щенку от твоего правильного только хуже?» – Горан тяжело вздохнул. – Я ему сказал, что у меня нет детей. И Клим сказал, что мне «Повезло. Не с чем ошибаться».

Никто не ответил. Забава было хотела возразить, но поймала взгляд ворона и передумала говорить.

– Он не прав, – продолжил Горан глядя на несчастный фикус. – Не «повезло». Волков борется за сына неуклюже, глупо, через силу, поперёк жены, но он борется, у него есть за кого. Он ошибается о живого сына, а я стою рядом, весь такой правильный, с тремя головами мудрости, и ошибаться мне не о кого. – Горынский поднял глаза на Анастасию. – Я больше не хочу «не с чем ошибаться», Настя. Я это сегодня понял окончательно, стоя у агентства с этим растерянным матёрым волком. Не полушутя, как тогда, с лошадкой. А всерьёз.

Анастасия почувствовала, как брошь на лацкане потеплела, и машинально погладила её пальцами.

– Забава, Кодекс, – сказала Горынская, не отводя глаз от мужа. – Рабочий день окончен.

Помощницу и ворона вымело из агентства с деликатностью, на которую Забава была способна раз в год, то есть ведьмочка уронила всего один стул и забыла всего одну сумку, за которой вернулась всего один раз.

Горынские остались вдвоём. За окном уже зажигались фонари.

– Я тебя слышу, – сказала Анастасия. – И я не буду отвечать «мне нужно свериться с картой», потому что это была отговорка, а ты честен, и я тоже буду. – Она набрала воздуха, как перед прыжком в холодную воду. – Гор, я боюсь не ребёнка. Я боюсь, что у него будет три голоса.

Слово вышло наружу и встало посреди кабинета, большое и неудобное слово.

– Триполярка, – спокойным голосом озвучил её мысли Горан.

– Триполярка. – Анастасия заставила себя не отводить взгляд. – Я люблю вас троих. Всех. Ты знаешь. Но ты взрослый, Гор, у тебя было время договориться с самим собой, и то я вижу, чего вам стоит иногда ужиться в одной голове. А теперь представь, что это будет в ребёнке, который спит в шарфе, чтобы караулить сам себя, который «посередине не помещается». Тиму Волкова луна ломает раз в месяц. А если нашего будет ломать натрое каждый день? И я даже не смогу ему объяснить, что с ним происходит. Потому что, и вот тут, Гор, самое страшное, этого не можешь объяснить даже ты. Откуда она у тебя? Почему? Передаётся ли? Ты не знаешь. Твоя мать отвечает заученной фразой. Ваше семейное предание – это три строчки и туман. Я юрист, я не подписываю договоры, в которых главный пункт заляпан чернилами. А ты предлагаешь мне подписать вслепую самый важный контракт в моей жизни.

– Знаешь, что самое обидное? – ответил Горынский. – Что ты права по всем пунктам, а я всё равно хочу спорить. – Он встал с подоконника, подошёл, взял её руки в свои, большие и надёжные, пахнущие дымом и огнём. – Спорить не буду, буду выяснять. Ты сказала, что наш главный пункт заляпан чернилами. Значит, будем его отмывать. Архивы, предания, матушка, всё, что есть. Ты умеешь добывать правду из документов, я умею быть упрямым в трёх экземплярах. – Горан наклонился и коснулся лбом её лба. – Только одно пообещай, что «я боюсь» не превратится обратно в «мне нужно свериться с картой». Мы решили, что боимся вслух. Оба.

– Боимся вслух, – повторила Анастасия. – Договорились.

И только по дороге домой, уже на мосту, она сообразила, что впервые после трёх лет брака они с мужем заключили соглашение, которое ни один из них не потребовал оформить письменно.

* * *

Лютый Дол встретил гостей запахом хвои и дыма. Стая жила на дальнем краю леса, в крепких домах вокруг утоптанной площади, а из-за заборов и с крылечек на автомобиль агентства с трехглавым гербом и надписью «Последний шанс» смотрели так, что сомнений не оставалось, что городских юристов тут ждали примерно, как бешенство или чуму.

Вожак, Волков-старший, оказался седым, кряжистым и наружно спокойным, как валун. Он выслушал Анастасию на крыльце, не приглашая в дом. Горынская отметила это, но не подала виду. А потом Волков-старший сказал:

– Стая волчат не судит и чужим судам не выдаёт. Так было всегда.

– Никто никого не судит, – возразила Анастасия. – Суд решает, где мальчику жить. А я приехала посмотреть, что вы можете ему предложить. Ваш сын говорит, что ваша стая выправит. Покажите мне, что именно это значит. Потому что пока «традиционный уклад» в этом деле выглядит как слова, которыми один взрослый бьёт другого.

Вожак помолчал размышляя, потом повернулся и бросил через плечо:

– Идём. Покажу.

Показывал он два часа. Молодняк, гонявший наперегонки по опушке в обеих шкурах вперемешку, с гвалтом и без всякого страха. И мальчишки, и девчонки, и волчата разного возраста. Старую Ярну, стайную знахарку, у которой на стене висели пучки трав от «лунной трясучки» и которая, посмотрев на Анастасию долгим жёлтым взглядом, сказала: «Тимку-то привези. Не суду, а мне привези». Костровой круг, где по праздникам вся стая, от вожака до последнего волчонка, сидела вперемежку, потому что «у огня чинов и возраста нет».

А под конец, у ворот, старый вожак сказал, глядя в лес, не на гостью:

– Клим у меня второй сын. Первого я по укладу растил, без поблажек. Хороший волк вышел. Крепкий. В гости приезжает раз в год, на поминальный костёр, и уезжает до темноты. – Волков-старший набрал воздуха в грудь и шумно выдохнул. – Уклад – он греет крепко, как зимняя шкура. А кто в него не влез, тот, выходит, голый на морозе, и виноватым мы привыкли считать его, а не шкуру. Я стар это менять. Но если суд твой найдёт, как Тимке жить, чтоб и шкура, и не по шву… я перечить не стану. Так и передай сыну. Сам-то я ему такого сказать не сумею, язык не по этим словам тёсан.

Обратно ехали молча. Только на полпути Забава, всю дорогу что-то писавшая, подняла голову:

– Анастасия Олеговна, а ведь они все хорошие. Вот что ужасно. Хоть бы кто-нибудь был плохой, насколько бы всё было проще!

– Запиши эту мысль отдельно, – серьёзно сказала Анастасия. – Крупными буквами. Это лучшее определение семейного права из всех, что я слышала.

* * *

Городской жизни Тимофея был посвящён весь следующий день. Квартира со светонепроницаемыми шторами, Анастасия отметила их и промолчала. Потом была школа«для детей с особенностями оборота», где на стенах висели успокаивающие пейзажи и расписание дыхательных практик. А заправлял клиникой интеллигентный вампир-лекарь в пенсне, который говорил о «протоколах сдерживания» и «мягкой коррекции лунной зависимости».

– Сдерживания? – переспросила Анастасия.

– Ну разумеется. – Лекарь поправил пенсне. – Современный подход, моя личная разработка. Обращение – это всегда стресс, стресс следует минимизировать. Наши воспитанники к четырнадцати годам практически не оборачиваются.

– А чего они хотят сами, ваши воспитанники?

– Простите?

– Ничего. Продолжайте.

Тимка на всё это смотрел из-под шарфа, глубоко спрятав в него нос, по самые глаза. Раскрылся мальчик только под вечер, в агентстве, куда его завезли «на полчаса, пока мама с бумагами», и где он немедленно уселся напротив ворона доигрывать позавчерашнюю партию.

– Дядя Кодекс, – спросил он между ходами, – а вот когда ты ворон, человек куда девается?

– Никуда, – ответил Кодекс, двигая ладью. – Он смотрит. Ждёт своей очереди. Мы, видишь ли, не сменяем друг друга, а скорее… уступаем место у окна.

– И тебе не страшно? Что один из вас однажды не уступит?

Ворон-юноша поднял глаза от доски. В приёмной было тихо. Забава замерла с чайником, Анастасия – с папкой, и обе сделали вид, что очень заняты.

– Страшно было, – сказал Кодекс, подумав. – В твоём примерно возрасте. Мне тогда никто не объяснил самого важного, поэтому объясню тебе, вдруг пригодится. Смотри, все вокруг говорили мне «выбери», и я думал, что я – это либо ворон, либо человек, а посередине – ошибка, которую надо исправить. А потом один старый мудрый человек, тоже ворон, сказал мне: «Глупости, птенец. Посередине не ошибка. Посередине – это дверь. Просто у двери всегда сквозит, поэтому там неуютно. Но дверью ты и ценен, ты ходишь туда, куда цельным хода нет». – Кодекс передвинул крышечку от лимонада, исполнявшую обязанности коня. – Тебе, кстати, шах.

Тимка долго смотрел на доску, потом перевёл взгляд на ворона и серьёзно сказал:

– У меня посередине не дверь, у меня там очень громко.

– Значит, – невозмутимо ответил Кодекс, – Это всего лишь вопрос смазанных петель, а не судьбы.

После его слов Тимка неожиданно слез со стула, обошёл стол и молча уткнулся ворону куда-то в район груди. Кодекс так и замер с поднятыми руками и беспомощно оглянулся на Забаву. Ведьмочка отчаянно закивала, мол давай «обнимай» ребёнка. И Ворон, осторожно, как самый важный из его архивных свитков, обнял волчонка.

Анастасия закрыла папку и ушла в кабинет писать ходатайство. Теперь Горынская точно знала, о чём оно будет.

* * *

Светлана Волкова задержалась в агентстве после того, как бумаги были подписаны. Она стояла у окна, вертя в руках перчатки, и по всему было видно, что уходить ей не хочется, а зачем оставаться, она не знает сама.

– Чаю? – предложила Анастасия. – Есть с мёдом. Настоящим, с пасеки.

– Давайте. – Светлана села, помолчала и вдруг спросила, глядя в чашку, – Анастасия Олеговна, а у вас дети есть?

– Нет. Пока нет.

– «Пока», – Светлана усмехнулась краешком рта. – Хорошее слово. Я его девять лет назад тоже говорила. Знаете, что я вам скажу. Не как клиентка, а просто… как женщина женщине. Мы, городские оборотни, все считаем, что рожать от стайного – это такая лотерея, вдруг ребёнку достанется дикая кровь в полную силу, вдруг его будет ломать, как дедов ломало. Я замуж выходила и боялась, беременная ходила и боялась. Тимка родился, на вид обычный младенец, ушки, пяточки, а я лежу и думаю, что в тебе спит, маленький, и когда это проснётся? И что мне с этим делать?

– И когда проснулось?

– На седьмом году. – Светлана подцепила ложечкой немного мёда из блюдца и отправила в рот, видно, чтобы убрать горечь из памяти. – И самое страшное оказалось вовсе не то, чего ждёшь. Не волк и не полнолуния. Самым страшным оказалось, что я к этому дню пришла уставшая. Семь лет бояться заранее, это, оказывается, работа на полную ставку. Я так долго готовилась к беде, что, когда пришла не беда, а просто трудность, у меня не осталось на неё сил. Все силы ушли на страх. – Волкова подняла глаза. – Я это к чему, я услышала краем уха ваш разговор с мужем, тогда, в первый день, простите, у оборотней слух… Так вот. Бойтесь на здоровье, это нормально. Только не платите вперёд, Анастасия Олеговна. Беда, если придёт, возьмёт своё сама. А если не придёт, то окажется, что вы годами платили за номер в гостинице, в которую так и не заехали.

Горынская ненадолго замолчала. За стеной Забава гремела чем-то у «Живицы», Кодекс шуршал бумагами.

– Спасибо, – сказала Анастасия искренне. – Это лучшая консультация из всех, что давали в этом кабинете. Обычно их даю я, так что поверьте, я разбираюсь в качестве.

– Сочтёмся, – Светлана встала и уже в дверях, натягивая перчатки, добавила, – Верните моему сыну веру, что посередине можно жить, госпожа адвокат. А себе… себе верните право заехать в хорошую гостиницу. Обидно платить и не жить.

* * *

Подготовка к визиту свекрови между тем шла своим чередом и к четвергу достигла стадии, которую Анастасия про себя называла «предштормовой готовностью номер один».

Запечкин, узнав о грядущем событии, явился без вызова и принёс брошюру собственного изготовления: «Протокол приёма высокопоставленной нежити в служебных помещениях. Издание третье, дополненное».

– Третье? – не удержалась Анастасия.

– Первые два тиража, – скорбно сообщил домовой, – не пережили практического применения. Изучите раздел четыре, там будет размещение транспортных средств визитёра. У вашей… родственницы, насколько мне известно, ступа. Говорящая. Так вот, по регламенту говорящая ступа приравнивается к служебному автомобилю с сопровождающим лицом и имеет право на стоянку, навес и, – Запечкин заглянул в брошюру, – «вежливое обращение».

– А если ступа первая начнёт? – мрачно спросил Горан, который знал предмет разговора не понаслышке.

– Тогда, – домовой перелистнул страницу, – смотрите приложение два: «Типовые ответы на провокации транспортного средства». Я составил семнадцать вариантов.

Глаза мужа сверкнули жёлтым огнём, и Ныч отправился инспектировать крохотную кухню агентства, и с трудом разместившись в не самом удобном помещении засел за составление меню.

Список блюд занимал два листа, и был озаглавлен «Оборона вкусом» и включал позиции, от которых Забава, читавшая через плечо, тихо сползала по стене: «Расстегаи примирительные, 40 шт.», «Студень дипломатический», «Наливка для смягчения формулировок, 3 бутыли».

Ещё хуже, чем ведьмочка выглядели только Кодекс, которому выпала честь составить список необходимых продуктов к каждому блюду, и несчастные курьеры, которые эти продукты отгружали у дверей агентства.

– Ныч, – сказала Анастасия, изучив список. – Она твоя мать. Ты кормил её хоть раз?

Глаза мужа жёлтые и честные смотрели прямо на жену.

– Ни разу. Но я тысячу лет мечтал посмотреть, как она попробует мои расстегаи и не сможет сказать ничего плохого. Это, если хочешь знать, самая смелая из моих фантазий.

– А самая несмелая?

– Что она скажет «вкусно», – совсем тихо ответил Ныч и ушёл месить тесто с удвоенной силой.

Анастасия проводила его взглядом и сделала в списке «Вопросы» пометку, не относящуюся ни к архивам, ни к триполярке. «Никто из троих не знает, как разговаривать с матерью. Но все трое хотят». С этим предстояло что-то делать, но что, не знал пока даже справочник Запечкина.

* * *

Дома в тот вечер Горан сам вернулся к разговору, которого Анастасия ждала и оттягивала одновременно.

– Ты спрашивала, откуда триполярка, – сказал муж, ставя на стол чайник и две чашки с обстоятельностью человека, готовящего плацдарм. – Я собрал всё, что знаю. Садись, Настя. Это будет короткий рассказ, и мне заранее неловко за то, что он такой короткий.

Знал муж следующее, что в роду Горынских трёхглавость встречалась довольно часто, и что семейные предания упоминали прадеда «о трёх головах и дурном норове» и какую-то совсем былинную пра-прабабку. Так же было известно, что проявляется триполярка не у всех и не сразу, сам Горан до семи лет был обыкновенным, насколько это слово применимо к змеиному княжичу, а на восьмом году «раздвоился, а после уже и разтроился», о чём помнил смутно. Жар, темнота и голос матери сквозь лихорадку, вот и все воспоминания. Ещё матушка возила его тогда куда-то далеко, к кому-то, кого он не запомнил, а по возвращении впервые произнесла фразу про причудливую древнюю кровь, с тех пор ничего другого она не говорила и не объясняла. Да, и он к своему стыду, не особо расспрашивал.

– Я однажды, лет в двадцать, спросил в лоб у неё, мол почему нас трое, кто был тот, к кому ты меня возила, что со мной было? Матушка посмотрела на меня и сказала… – Горан отставил чашку. – Сказала, что «Когда-нибудь тебе придётся узнать. Я хочу, чтобы это случилось как можно позже, и это единственное материнское желание, которое я себе позволяю». И вышла из комнаты. Вот я больше я не спрашивал. Понимаешь, какое дело, у матушки много способов уходить от ответов, ну там шутки, ступа, гром и молнии. А тут не было ни одного из них. Она ответила тихо, даже немного отстранённо. Понимаешь, тихая матушка – это… – Горан моргнул, глаза вспыхнули зелёным, и Змей принялся подыскивать сравнение, – это как море ровное-ровное. Значит, глубина под тобой такая, что до дна не докричаться.

– Змей. А архивы? Род древний, знатный. Должны быть записи, летописи, родовые книги, метрики, наконец. Триполярка – это же не насморк, её не скроешь. Если она была у прадеда, где-то она описана.

– Должны быть, – вернув себе карие глаза, согласился Горан. – Родовой архив Горынских хранится в Нави, в Родословной Палате. Доступ у членов рода есть. Я там не был ни разу. – муд криво усмехнулся. – Находил причины. То дела, то спячка, то «в другой раз». Знаешь, как называется, когда двадцать лет не читаешь документ, который имеешь право прочитать?

– Страх, – сказала Анастасия.

– Я хотел сказать «занятость», но твой вариант честнее. – Он накрыл её руку своей. – Кодекс завтра свободен?

– Кодекс, – Анастасия улыбнулась, – ради доступа в Родословную Палату отменит собственные похороны. Я оформлю запрос от рода, а ты подпишешь всеми тремя… подписями, и чтоб все трое были согласны. Проблем не будет?

– Все трое, – кивнул Горан, и глаза его на секунду прошли всю палитру: карий, жёлтый, зелёный. – Единогласно. Впервые лет за десять, я тебе скажу.

* * *

Пятница в агентстве «Последний шанс» началась с торжественного вручения бумаг. Забава положила перед Кодексом лист, исписанный её круглым широким почерком.

– Это что? – осторожно уточнил ворон.

– Претензия! – объявила Забава. – Официальная. Читай вслух.

– «Я, Забава Гордеевна Веретенникова, предъявляю претензию секретарю агентства “Последний шанс”, – послушно начал Кодекс, и брови его поднимались с каждой строчкой, – в том, что обещанный ещё прошлой осенью совместный выходной с посещением таинственной пасеки не состоялся по причине: а)много работы в архиве, б) ещё больше работы в архиве, в) плохая погода, г) дело о трёх желаниях, д) дела об оборотнёныше, е и сразу Ё) подготовка к визиту, о котором все боятся говорить вслух. Требую с секретаря назначить дату. Срок ответа – сутки с момента получения данной претензии. При неисполнении оставляю за собой право дуться». Подпись, число. – Кодекс поднял на ведьмочку глаза. – Здесь печать. Откуда у тебя печать?

– Вырезала из картошки! Ты сам говорил, что документ без печати – это просто чьё-тособачечье мнение!

Кодекс посмотрел на печать. Оттиск изображал нечто среднее между пчелой и восклицательным знаком. По лицу юноши была заметно, как идёт сложная борьба между уважением к процедуре и чем-то куда более тёплым и душевным, процедурой не предусмотренным.

– Претензия принята, – сказал он самым официальным тоном, который приберегал для торжественных случаев, и достал перо. – Ответ: дата назначается на первые выходные после… – перо запнулось, – …после визита. Обязуюсь: пасеку показать, мёд предоставить, наставника представить. Он, к слову, о тебе спрашивал.

– Спрашивал?! Откуда он про меня знает?!

– Я писал ему письма, – с достоинством ответил ворон. – Я знаешь ли веду разные переписки. А в переписках случаются… упоминания.

– Часто?

– Кар-респонденция – личная тайна, – отрезал Кодекс, обернулся вороном и улетев на стеллаж, уткнулся там в картотеку.

– Значит тайна, – насупилась Забава и отправилась к кофеварке – Переписки у него там частые, ясно.

Анастасия, стараясь не переживать за судьбу новенькой «Живицы-3» и слышавшая разговор своих подчинённых из кабинета, улыбнулась и внесла в календарь агентства строку, которой там ещё не бывало: «Выходной. Настоящий. Не отменять».

Календарь, правда, имел на этот счёт собственное мнение, но о нём пока не знал никто, включая сам календарь.

* * *

За два дня до слушания случилось полнолуние, и его решено было превратить из угрозы в доказательство. Идею, как ни странно, подала Светлана: «Пусть попробует одну ночь в стае, при Ярне. Если ему станет хуже, то я хочу это знать до суда, а не после». Клим на это молча пожал жене руку, чем поверг обоих в такое смущение, что Забава потом уверяла, будто в воздухе запахло озоном.