Текст книги "Замужем за Горынычем (СИ)"

Автор книги: Мариэль Сальвия

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 7 страниц)

Повисла пауза, какая случается в комнате, когда двое людей вдруг понимают, что говорят вовсе не о подушке.

– Дура и любила, – наконец согласилась Валентина Ивановна, и в её голосе прозвучало столько усталой нежности, что даже Забава, обычно готовая комментировать любую ситуацию, предпочла промолчать. – Иди уже, Серёжа. Там, наверное, тоже есть телевизор.

– Думаешь? – В голосе призрака проскользнула неуверенность, которую живые люди прячут гораздо тщательнее, чем мёртвые.

– Не сомневаюсь, – Валентина Ивановна улыбнулась сквозь предательски набежавшие слёзы. Ей не удалось их скрыть, хоть женщина и попыталась украдкой вытереть глаза рукой. – Но пульт не теряй. Ты и так полжизни провёл в поисках потерянного пульта, хватит хотя бы на том свете этим заниматься.

– Обещаю, – Сергей Матвеевич качнулся ближе, будто хотел коснуться подушки, но остановился в паре сантиметров, глядя на бывшую жену так, как, вероятно, не смотрел на неё уже очень давно. – Спасибо, что не выбросила.

– Не за что, – Валентина Ивановна отвернулась, чтобы не разрыдаться окончательно у него на глазах, и тут же, спохватившись, добавила совсем другим тоном. – И хватит переставлять мебель по ночам.

Анастасия, стоявшая чуть поодаль с папкой в руках, поймала себя на мысли, что забыла, зачем вообще держит эту папку.

«Странное дело, – подумала она. – Пришла добиваться выселения через суд, а получаю развязку, которая куда убедительнее любой статьи Навьего Кодекса. Иногда закон и правда не самое сильное, что есть в этом мире».

Брошь на её лацкане в этот момент стала невыносимо холодной, словно украшение превратилось в кусочек льда. Где-то очень далеко муж почувствовал не споры о законах, а разговор о любви, и это волновало его куда сильнее любых судебных процессов.

«Не сейчас, Горан», – мысленно осадила его Анастасия.

Забава тихонько всхлипнула в углу, не притворно, а по-настоящему, промокнув глаза рукавом.

– Это самое трогательное дело за всё время моей работы здесь, – прошептала ведьмочка. – Я думала, будет просто призрак и чашка. Просто смешно.

– Хорошие дела редко бывают только смешными или только грустными, – так же тихо ответила ей Анастасия. – Обычно они и то, и другое одновременно. Как, впрочем, и хорошие браки.

Сергей Матвеевич осторожно опустился на колени рядом с бывшей женой, будто призрак хотел провести с родной женщиной последние минуты перед тем, как всё изменится.

Кодекс каркнул с подоконника, куда более сдержанно, чем обычно, уважительно, словно прощаясь

– Иногда самое верное решение суда – это не решение вовсе, – Анастасия отвернулась к окну, где моросящий дождь наконец начал стихать, будто и небо решило, что на сегодня драмы уже предостаточно.

Валентина Ивановна, сидя на полу, качнулась, видно, хотела прижаться к призрачному силуэту бывшего мужа, но не посмела. Она смотрела прямо на Сергея Матвеевича и продолжала прижимать подушку к груди. Женщина невозможно боялась, это чувствовалось в каждом её взгляде, в каждом дыхании. Ведь стоит отпуститьякорь , и вся эта хрупкая минута между ними рассыплется.

– Знаешь, что самое обидное, Серёжа? – спросила она вдруг.

– Что?

– Мы могли поговорить вот так три года назад. Или даже пять лет назад. Могли бы не разводиться вовсе, если бы хоть раз сказали друг другу что-то настоящее вместо вежливого молчания за ужином.

– Могли бы, – согласился Сергей Матвеевич. – Но тогда, наверное, не было бы повода тебе так славно на меня наорать перед богиней Судьбы. Так что в целом я ни о чём не жалею.

Валентина Ивановна улыбнулась сквозь слёзы, с губ сорвался нервный смешок, пополам с плачем, который случается только на похоронах и разводах.

– Иди уже, – повторила она мягче. – Пока я не передумала и не спрятала её обратно в шкаф. Назло тебе.

Сергей Матвеевич выпрямился, взглянул последний раз на подушку в руках жены и начал медленно таять. Как утренний туман, которому наконец разрешили рассеяться. Призрак исчезал слой за слоем, пока в комнате не осталось ничего, кроме затихающего мужского голоса.

– Пульт всё-таки поищи потом, – донеслось откуда-то уже совсем издалека. – Он между диваном и…

Голос оборвался. Комната неожиданно опустела, несмотря на присутствие в ней людей и ворона, и отсутствие одного призрака.

Валентина Ивановна закрыла глаза, всё ещё прижимая подушку к груди, с такой силой, с какой обнимают родных перед ужасно долгим расставанием, когда знают, что близкий может не вернуться.

Анастасия тихо кивнула Забаве, мол пора уходить, нужно оставить клиентку с её горем и облегчением наедине, не превращая момент в очередной пункт бездушного протокола.

Уже на улице, где дождь почти прекратился, оставив после себя только влажный блеск асфальта, Забава вновь шмыгнула носом и потёрла глаза.

– Думаете, дело закрыто, Анастасия Олеговна? – спросила ведьмочка. – Формально ведь ответчик… испарился. Это считается разрешением спора или нужно ещё что-то подавать Макоши?

– Нужно уведомить суд о добровольном прекращении дела в связи с отсутствием предмета спора, – Анастасия уже достала телефон, чтобы составить короткое сообщение секретарю суда. – Но по существу – ты права. Дело закрыто. Причём так, как я не закрывала уже давно.

– Без победителей и проигравших?

– Без победителей и проигравших, – согласилась Анастасия, и что-то в её голосе смягчилось. – Иногда закон нужен только для того, чтобы дать двум людям повод наконец договорить то, что они не договорили при жизни. Даже если один из них, строго говоря, эту самую жизнь уже закончил.

Брошь на лацкане снова превратилась в колючую льдинку, Горынская чувствовала мороз даже через плотную ткань пиджака. Но на этот раз к холоду примешивался оттенок чего-то похожего на нежность. Если, конечно, брошки вообще способны на подобные оттенки. Анастасия машинально прижала к ней ладонь. Впервые за день, не одёргивая мужа мысленным «не сейчас».

«Может, – подумала она, садясь в машину, – стоит как-нибудь и мне заглянуть в свой шкаф. Вдруг там тоже завалялось что-то, о чём я слишком долго предпочитала не вспоминать».

* * *

В агентство Анастасия вернулась уже затемно. Оформление добровольного прекращения дела заняло больше времени, чем сам процесс поиска эмоционального якоря в квартире клиентки, потому что бюрократия загробного мира не признавала слова «испарился» без восьми подписей и одной печати с оттиском в виде летящего лебедя.

Забава давно ушла домой, оставив на столе записку «не забудьте поесть», а Кодекс дремал на книжном шкафу, сунув голову под крыло.

Дверь агентства скрипнула сама без звонка. Это был верный знак, что вошёл не клиент. Клиенты обычно роняли зонт, спотыкались о порог или, как минимум, извинялись за поздний час. Кто-то же вошёл так, будто дверь была рада его впустить без лишних формальностей. Впрочем, возможно, так оно и было. Анастасия давно подозревала, что даже дверные петли в агентстве «Последний шанс» питают к её мужу необъяснимую слабость.

Анастасия не обернулась. Она чувствовала его присутствие даже с закрытыми глазами. Воздух в комнате чуть сгустился, будто помещение стало на размер меньше, а температура за спиной поднялась на пару градусов. Так, бывало, всегда, когда рядом появлялся Змей Горыныч, он же Горан Горынский, привыкший занимать пространство сразу тремя особо ценными мнениями одновременно.

– Ты мог хотя бы постучать, – сообщил суровый, но приятный слуху баритон.

– Стучал, – отозвался голос справа, ленивый и низкий. – Три раза. Она не открыла.

– А я слушал, спит Кодекс или притворяется, – вставил третий голос, повыше и куда суетливее первых двух. – Он притворяется, кстати. Я слышу, как он подглядывает одним глазом.

– Вы оба несёте чушь, – суровый голос прозвучал почти рядом с плечом Анастасии. – Мы вошли, потому что дверь была не заперта. Настасья забывает запирать двери, когда увлечена делом. Это раздражает и восхищает одновременно.

Анастасия подняла глаза от бумаг и посмотрела на мужчину на пороге её кабинета. Горан стоял у входа в человеческом облике, насколько вообще можно назвать человеческим облик мужчины двух метров ростом, с тремя тенями на стене вместо одной и глазами, в которых, если приглядеться, плавали крохотные искры разного цвета. Золотистые у левой тени, зеленоватые у правой, и спокойные, тёмно-карие у средней, которая обычно молчала дольше остальных, зато говорила по делу.

– Как прошло дело о призраке? – спросил суровый баритон, который принадлежал карим глазам, и его единственного из троих Анастасия называла Гораном.

– Закрыто, – коротко ответила она, складывая последние документы в папку. – Без потерь, кроме подушки, которая теперь единственная память о десяти годах брака.

– Трогательно, – фыркнул желтоглазый, самый ленивый из троих, удостоившейся от жены прозвища Ныч. – А ты, я гляжу, весь день провела, разбираясь в чужом браке. У самой-то как с этим вопросом дела?

– С каким вопросом?

– С браком, – уточнил зеленоглазый, по праву поведения заслуживший имя Змей, – он говорил с интонацией человека, который давно ждал повода задать именно этот вопрос, а тут ему предоставился идеальный случай. – Мы женаты уже три года. Ты до сих пор прячешь контракт в нижнем ящике стола, будто это не документ о браке, а компромат.

– Он и есть компромат, – Анастасия упёрла руки в бока. – На меня, потому что я подписала его, не читая до конца, находясь под действием заклинания, наложенного твоей матушкой на званом ужине.

– Мы уже обсуждали это, – терпеливо напомнил Горан. – Заклинание снято три года назад. Контракт остался в силе не из-за магии.

– А из-за чего же?

Три тени на стене переглянулись и явно повели внутренние переговоры о том, кому достанется честь ответить первым.

– Из-за того, что ты его не расторгла, – сказал наконец Горан. – Хотя могла бы. Развод через суд по мотивам «вышла замуж под принуждением». Это дело нескольких недель, ты сама знаешь. Но ты этого не сделала.

Анастасия открыла рот, чтобы возразить, и тут же его закрыла, не найдя подходящих слов.

«Действительно, – подумала она, – не сделала. Три года собиралась, три года находила более срочные дела. То призрак с чашкой, то оборотень с лунными версиями показаний, то взрывающаяся кофеварка. Удобное оправдание. Слишком удобное, чтобы быть случайностью».

– Занята была, – сказала она вслух, без особой убедительности и для себя, и для него.

– Три года? – Ныч хмыкнул, но без злости, скорее с нежностью, которую Горынский, судя по всему, умел прятать за сарказмом не хуже зубастых юристов. – Настенька. Даже у Валентины Ивановны на развод ушло меньше времени, чем у тебя на решение, оставаться со мной или нет.

– Это другое.

– Почему?

– Потому что она разводилась с человеком, который забыл выехать, – Анастасия наконец нашла слова, – а я всё ещё думаю, стоит ли выселять того, кто, кажется, и не планирует уходить из моей жизни, что бы я ни говорила ему вслух.

Золотистые, зеленоватые с золотом и тёмно-карие глаза уставились на неё одновременно с одинаковым выражением, которое читалось безошибочно даже без магии. Удивление, смешанное с надеждой, которую все трое, очевидно, боялись озвучить первыми, чтобы не спугнуть.

– Так ты не хочешь меня выселять? – уточнил Змей с несвойственной ему почти детской прямотой.

– Я не сказала, что хочу, – Анастасия отвернулась к окну, пряча улыбку, которая упрямо пробивалась на лице помимо её воли. – Я сказала, что ещё думаю.

– Три года думаешь, – заметил Горан.

– И буду думать ещё столько, сколько потребуется, – отрезала она, но уже без прежней твёрдости в голосе, и брошь на её лацкане в этот момент стала не холодной, а неожиданно тёплой, будто впервые за день получила ответ, которого дожидалась.

Горан сделал шаг ближе. Отчего воздух в комнате снова сгустился, но на этот раз не от огня и раздражения, а от чего-то куда менее делового и опасного.

– Тогда думай там, где потеплее, – предложил Ныч, потягиваясь в своей фирменной ленивой манере. – Дома. А не в промёрзшем офисе с говорящей птицей и запахом гари от кофеварки.

– Это карьерное давление? – приподняла бровь Анастасия.

– Забота, – поправил Горан. – И, если позволишь, ужин.

Анастасия посмотрела на папку с закрытым делом, потом на трёх мужчин в одном теле, терпеливо ожидавших её решения у порога собственного же агентства, куда явились без предупреждения. Но, как ни странно, вовремя. Именно тогда, когда день с призраком, подушкой и чужой несостоявшейся любовью до странности ясно показал адвокату Горынской, чего она сама избегала признавать вслух уже три года.

– Ладно, – сдалась она, снимая плащ с вешалки. – Но контракт остаётся в ящике. Пока.

– Пока, – согласился Горан. Казалось, муж и не сомневался, что рано или поздно это «пока» превратится во что-то более постоянное.

Кодекс приоткрыл один глаз, проводил уходящую пару внимательным взглядом и удовлетворённо каркнул в темноту опустевшего кабинета.

* * *

Квартира Анастасии, в которой супруги уже три года проживали вместе, встретила их тишиной, которая бывает только там, где живёт кто-то, привыкший занимать пространство сразу с трёх сторон, но давно научившийся не шуметь, когда хозяйка дома устала.

Горан скинул человеческий облик у самого порога, не полностью, лишь позволил себе на секунду блеснуть чешуёй у скул, будто снимал пиджак после рабочего дня. И тут же направился на кухню с уверенностью существа, которое давно перестало спрашивать разрешения готовить в чужом доме, потому что дом этот был и его.

– Суп или что-то посерьёзнее? – спросил Горан уже из кухни.

– Суп, – отозвалась Анастасия, буквально падая на диван от усталости.

– Уже слишком поздно для супа, – тут же встрял Змей. – Организму нужен белок после такого дня. И что-то сладенькое.

– Лучше покой, – миролюбиво разъяснил Ныч. – Дайте женщине пять минут тишины, прежде чем спорить.

Пяти минут тишины Анастасия не получила. Минуты через три на диван рядом с ней плюхнулся Кодекс собственной персоной, прилетевший следом через приоткрытую форточку с видом ворона, который не собирался ночевать в офисе один, пока начальница ужинает с мужем у себя дома. К лапке ворона была привязана крохотная записка.

Любопытство Анастасии Горынской было всегда сильнее усталости, она так и с Гораном познакомилась, чисто из любопытства. Поэтому она не стала ничего откладывать на завтра и развернула бумажку сегодня.

На листочке размашистым почерком Забавы значилось, что в соседнем квартале завёлся упырь, задолжавший налоговой службе за последние сто двадцать лет. И это обещает быть крайне интересным делом.

Получается Кодекс хотел переночевать у Забавы, но тут же был определён ведьмочкой в почтовые голуби.

«Ничего у тебя с ней не выйдет, Кодекс». Но вслух Анастасия этого не сказала, чтобы не расстраивать хрупкое воронье эго.

– Не сегодня, – простонала Горынская вслух, прикрывая глаза рукой. – Дай мне один вечер без клиентов, живых, мёртвых и кровососущих.

Ворон защёлкал клювом, что у него означало нечто вроде довольного смешка.

Из кухни донёсся звон кастрюль и короткая перепалка о том, сколько соли нужно этому конкретному супу. Три головы, три разных мнения, один суп, который в итоге, как обычно, получался неожиданно вкусным именно благодаря компромиссу, до которого сами головы никогда бы не додумались порознь.

Анастасия слушала этот привычный бытовой хаос со странной нежностью, которую три года назад сочла бы совершенно неуместной для отношений, начавшихся с чужого коварного заклинания на званом ужине.

«Забавно», – подумала она, глядя на брошь, которую сняла с лацкана и положила на столик рядом с диваном, где та тихо мерцала в полутьме.

Через полчаса Горан торжественно вынес тарелку супа и поставил прямо перед женой, изысканно поклонившись. Он всегда так делал, не ради еды, не ради позы, а ради самого жеста заботы по отношению к ней.

– Ешь, – велел он. – Потом расскажешь мне подробнее, как прошёл суд у Макоши. Я ведь слышал только обрывки от юного домового в твоём кабинете, а рассказчик из него пока никудышный.

– Его там даже не было.

– Тем удивительнее, что он вообще что-то рассказал, – фыркнул ленивый Ныч, блеснув жёлтыми глазами на лице Горынского.

Анастасия зачерпнула ложку супа и поднесла ко рту, попробовала. Суп, как и всё, что готовил её муж оказалось очень вкусным. И это несмотря на все его трёхуровневые внутренние споры о соли. На время Анастасия позволила себе просто помолчать, наслаждаясь тёплым ужином и этим домашним вечером, который мог бы вполне стать настоящим, если бы не это магическое принуждение три года назад.

Муж не ел и смотрел на неё спокойными, карими и очень убаюкивающими глазами, будто гипнотизировал. Анастасию стало клонить в сон, или всё же сказывался долгий рабочий день.

– Спасибо, – сказала она наконец, не уточняя, за что именно: за суп, за терпение, за три года, которые она так неохотно признавала прожитыми не зря.

– Всегда пожалуйста, – со спокойным теплом в голосе ответил Горан.

И его слова не нуждалась в уточнениях так же, как и её благодарность.

За окном дождь прекратился совсем, оставив после себя особый вечерний воздух, который пах мокрым асфальтом и обещанием, что завтра будет суше.

Кодекс уже клевал носом на подлокотнике кресла, явно решив для себя, как и начальница, что новости об упыре-неплательщике вполне могут подождать до утра, и возможно ему снилась Забава.

«Могут ли вороны улыбаться во сне?»

Кодекс улыбался.

Анастасия доела суп, поставила тарелку на стол и, забыв поспорить сама с собой о сроках и контрактах, придвинулась чуть ближе к тому теплу, которое исходило от трёх сущностей её мужа в одной голове, к его человеческому телу.

А где-то там, за окном, в соседнем квартале, упырь с вековой налоговой задолженностью пока даже не подозревал, что его дело уже записано в планы и календарь агентства «Последний шанс». Но это, как говорится, уже совсем другая история, а сегодняшняя закончилась именно так, как и была должна. Не громким вердиктом богини Судьбы, а обычным домашним ужином.

Анастасия уже заснула на диване, укрытая пледом и убаюканная редким спокойствием, которое случается в жизни адвоката по невозможным случаям примерно раз в квартал, когда в окно постучали. Не в дверь, а именно в окно, причём на третьем этаже, где никакой лестницы отродясь не водилось.

– Кодекс, – пробормотал сквозь дрёму ленивый голос Ныча, не открывая глаз. – Проигнорируй его, Насть.

Кодекс вздрогнул и сел прямо, будто кто-то дёрнул его за невидимую нить. И поспешно расправил чёрные крылья.

– Это не он, – тихо сказала Анастасия, открывая окно и забирая письмо у совы. – Я знаю эту печать на конверте. Три переплетённых хвоста.

Муж, успевший во время сна покрыться чешуёй вместо волос, сел на кровати. Его глаза в темноте сменяли друг друга не переставая. Карий, зелёный, желтый, карий, жёлтый, зелёный, карий… Будто Горынский не мог определиться, кто из трёх его содуш справится в сложившейся ситуации лучше остальных. И никто из них не хотел брать на себя ответственность.

Анастасия включила ночник, и увидела бледное лицо мужа, белое настолько, насколько вообще может побледнеть зелёная чешуя.

– Мама, – произнёс Горан без всякой прежней теплоты в голосе.

– Твоя мама шлёт письма совиной почтой нам в полночь?

– Моя мама, – мрачно уточнил Змей, – никогда ничего не шлёт просто так. Особенно спустя три года молчания.

Кодекс уже вспорхнул к потолку, будто письмо в руках Анастасии, могло взорваться не хуже кофеварки в руках Забавы.

Внутри конверта лежал аккуратно свёрнутый один-единственный лист, и не письмо вовсе, а копия брачного контракта, того самого, что три года пылился в нижнем ящике стола Анастасии. Только теперь на полях, там, где раньше не было ни строчки, кто-то дописал новый пункт, свежими, ещё поблёскивающими синим чернилами.

Анастасия пробежала глазами документ один раз. Потом ещё раз, уже медленнее, чувствуя на расстоянии, как холодеет брошь на столике рядом.

– Что там? – спросили три голоса одного мужа, и в этом хоре не было ни капли привычной разноголосицы, лишь растущая тревога. Одна общая на всех.

Анастасия подняла взгляд от договора, и по её лицу пробежала размытая тень. Не страха ещё, а необъяснимого предчувствия, какое бывает у юриста, увидевшего формулировку, лазейки из которой он не может найти с первого раза.

– Там сказано, что расторгнуть наш брак теперь можно только одним способом, – сказала Горынская медленно, откладывая договор на столик рядом с брошью. – И этот способ мне совершенно не нравится.