Текст книги "Соперник Цезаря"

Автор книги: Марианна Алферова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 28 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Картина XI. Вопрос о хлебе

Сегодня народное собрание проголосует за мои три закона: о хлебе, о созыве комиций и о коллегиях граждан. При нынешних консулах, личностях совершенно ничтожных, моя роль возрастет необычайно. Консулы будут действовать по указке Цезаря, но Гай Юлий уедет в Галлию, и узнавать, что делать, станет затруднительно – ведь письма туда и обратно идут так долго!

А вот кто будет рядом, так это Помпей. Мне это не нравится. Помпею я не доверяю. Впрочем, я и Цезарю не доверяю. А сенату – как Цезарю и Помпею вместе взятым.

Из записок Публия Клодия Пульхра

3 января 58 года до н. э

I

Он стоял на ораторской трибуне, а перед ним волновалась толпа. Он бросал в холодный влажный воздух слова, а толпа внизу, как непонятливое и неповоротливое существо, то замирала, то начинала шуметь; но рокот, накатывая, всякий раз разбивался о старинные ростры трофейных кораблей. Клодий не боялся толпы. Он считал ее за подружку. Он – народный трибун, она – глуповатая буйная баба, которая в него слепо и навсегда влюблена. Ради нее, своей возлюбленной, он отказался от права называться патрицием; ради любви к ней пожертвовал громким именем Клавдиев. Женщинам нравятся подобные истории. Так что иди, толпа, иди в мои объятия и делай, что я захочу. Но знай при этом, знай, я не презираю тебя, напротив, люблю такой, какая ты есть – развязная, наивная, жестокая, беспомощная. Я люблю твой запах, твой надрывный рев, твою доверчивость и даже твою злобу. И ты бабьим своим сердцем чуешь, что я люблю тебя, и потому будешь всегда принадлежать мне вся, без остатка.

– Почему бедняки должны платить за хлеб? – задавал риторический вопрос Клодий, и голос народного трибуна разносился по притихшему форуму. – Достаточно, что вы платите огромные деньги за то мерзкое жилье, где воняет отбросами, где днем холодно, а летом – нестерпимая жара. Но этого мало, вы должны еще голодать! Раба накормит хозяин, с голоду ему не даст умереть – все же собственность, и собственность дорогая. А что делать квириту? Как быть гражданину, одетому в грязную, износившуюся тогу? Он – свободен и потому может свободно умереть с голоду, если не найдет нужные ассы, жалкие ассы, чтобы заплатить за хлеб для себя и для своей семьи. Дешевый хлеб! О, спасибо, властители Рима! Только где взять денег, чтобы выкупить этот дешевый хлеб?

Толпа отвечала воплями, истошным нутряным воем. Не одобряла, нет, – объяснялась Клодию в любви.

Народный трибун сдержанно улыбнулся.

– Квириты не должны думать о хлебе! Они должны его получать. Римские граждане должны думать о величии Республики. О хлебе пусть думают магистраты. Потому я предлагаю, чтобы хлеб раздавался бесплатно бедным гражданам, занесенным в списки.

Толпа гудела. Вот-вот должно было начаться голосование. После Клодия говорить никто не решался. Итак, плебеи на его стороне. Но это – только первый шаг.

Клодий вслушивался в рокот толпы. Он наслаждался. Он ее любил. И эта любовь – навсегда.

II

В комнате Фульвии пахло сирийскими духами. По утрам от этого запаха Фульвию тошнило, но она все равно душилась. Потому что такими духами пользовалась великолепная Клодия. И серьги в виде милашек-дельфинчиков Фульвия себе заказала.

Клодий, зайдя в комнату, застыл как вкопанный. Потому как увидел на столе перед милой своей женушкой отрубленную человеческую голову на блюде.

– А это что такое? – спросил с отвращением. В первое мгновение Клодию показалось, что голова самая настоящая. Да еще в позеленевший язык воткнута шпилька для волос.

– Цицерон! – хихикнула молодая женщина.

Тогда, наконец, Клодий понял, что голова – не отрубленная, а восковая; чертами необыкновенно схожая с лицом знаменитого оратора.

– Зачем ты это сделала?

– Не хочу, чтобы этот глупый болтун говорил о тебе всякие гадости. Вот увидишь, ему еще отрубят голову, – мстительно произнесла молодая женщина. Она вытащила шпильку из воскового языка и вколола в волосы. – Или ты думал, что я буду прясть шерсть? Я не такова.

– Брат Квадрантии на это не смел надеяться.

Малышка обиделась. Сначала ее лицо побелело, затем пошло пятнами, а глаза сделались совершенно черными – одни зрачки.

– Я – не как твоя сестра. Я буду верна мужу. Я не предам! – Она сжала крошечные кулачки. – Я – за тебя. Всегда. До смерти. Как волчица – в горло вцеплюсь.

Он поверил, что вцепится. Трудно было не поверить.

– Зосим! – крикнул Клодий, приоткрыв дверь.

– Не понимаю, почему ты служишь Цезарю и Помпею? – спросила Фульвия. – Подумаешь, Цезарь! Подумаешь, Помпей! Ну и что? Что с того, я спрашиваю?

– Я не служу. У меня с ними договор.

– Что за договор? Зачем? Ты – народный трибун. Ты можешь сделать все сам. – Она вскинула голову, отчего ее маленький подбородок стал казаться еще упрямее.

Молодая женщина сидела в кресле, расправляла складки своей вышитой столы и рассуждала о Цезаре и власти. Почему-то Клодию это не казалось забавным.

– Сейчас ты можешь все, ты – первый…

– Малышка моя, – оборвал он ее, – таких, мечтающих стать первыми на ровном месте, в Риме десятки, а то и сотни. К власти надо подбираться осторожно, закрепляя один успех за другим.

– Ты – единственный. Давай убьем Помпея. Я могу поехать в гости к его жене и подсыпать им обоим в вино яд. Или ему одному. Как ты скажешь. – Она говорила это вполне серьезно.

Клодий не знал, что ему отвечать. Может – рассмеяться?

– Вот что я скажу тебе: пусть Помпей пока живет. Договорились?

– Хорошо, тогда давай отравим Красса. Зачем тебе Красс? Денег он тебе не дает. Ни на палец не нужен нам Красс. Он, конечно, хитрый, и его труднее отравить, чем Помпея, но можно постараться.

– Ты – чудовище, – сказал он с улыбкой. – Маленькое симпатичное кровожадное чудовище.

– Да ты, кажется, не принимаешь всерьез то, что я говорю! – Она топнула ножкой в красном башмачке. – Я пытаюсь тебе помочь, а ты смеешься!

– Отличная помощь! Великолепная помощь. – Он зааплодировал. – Кого ты еще хочешь отравить? Цицерона?

– И его тоже! Чтоб его выволокли за ноги из его роскошного дома! – Фульвия погрозила отсутствующему Цицерону кулачком.

– Милая моя домна, давай договоримся: с Цицероном разбираюсь я. Идет? Удовольствия посчитаться с этим говоруном я тебе не уступлю. Я ведь никому и никогда не прощаю обиды. Ни царям, ни консулярам.

Фульвия нахмурила брови – точь-в-точь суровый судья.

– И что ты сделаешь с Марком Туллием? Отрубишь голову?

– Подумаешь – отрубить голову! Я замыслил кое-что поинтереснее, – пообещал Клодий. – Он будет жестоко страдать. Очень долго.

Зосим наконец явился.

– Держи! – Клодий швырнул ему восковую голову. – Заверни в какую-нибудь тряпку да пошли бездельника Этруска отнести этот презент сладкоголосому Цицерону. Пусть только не говорит, от кого подарок. И приложи записку: «Ты ответишь за казненных сторонников Катилины». Все понял?

– Конечно.

Зосим подмигнул восковому Цицерону, который размягчился от человеческого тепла и лип к ладоням.

Картина XII. Прощальный выход Цицерона

Я предложил закон «О правах римского гражданина». Еще раз подтверждено, что квирита нельзя казнить без суда. Хороший закон, очень нужный после кровавых развлечений Мария и Суллы. Проскрипций больше не будет – это я гарантирую. Заодно закон направлен против Цицерона – теперь ему можно припомнить казнь тех пятерых без суда. Всем ясно, что я целюсь в «Спасителя отечества». Он тоже понимает, что дело кончится изгнанием, ходит по улицам с утра до вечера и умоляет о помощи. За ним – с десяток тех, кто считает себя учениками оратора. Но никто не собирается защищать говоруна: он надоел и врагам, и друзьям.

Я занят с утра и до вечера. Коллегии надо не просто восстановить, их приходится организовывать, ставить во главе нужных людей, внедрять своих соглядатаев, устраивать обеды, подкупать, кого надо, объяснять, что, зачем и как. Помпей постоянно вмешивается в мои дела. Его ветераны оказались во многих коллегиях и даже руководят. Мне они не подчиняются, слушаются только Великого. Многие горожане их боятся. Я действую через тех, кто включен в списки для раздачи хлеба. Пусть мы союзники с Помпеем, но мне его действия не нравятся. Примерно в половину коллегий мне удалось ветеранов Помпея не допустить. Во всяком случае, не допустить их до руководства.

Клиент Гай Клодий по поручению народного собрания составляет списки бедняков для бесплатных раздач. Мне даже некогда их проверить.

Из записок Публия Клодия Пульхра

Начало марта 58 года до н. э

I

Тирона они подкараулили на улице Аргилет возле книжной лавки. Когда раб Марка Туллия вышел из лавки, его с трех сторон окружили Зосим, Полибий и Этруск. Молодой человек остановился, привалился спиной к стене. Только вряд ли он был способен защищаться. Он просто прижал к груди свиток в футляре и закусил нижнюю губу, чтобы не дрожала.

– Куда ты ходил, Тирон? – спросил Этруск. Любезно спросил, только любезность эта была язвительная: Этруск терпеть не мог таких выскочек из рабского сословия, воображавших, что их добродетели когда-нибудь оценят господа. Этруск считал, что хозяева ценят только пороки.

– В книжную лавку. Хозяин просил.

– У нас к тебе дело, Тирон, – небрежно продолжал Этруск. – Хочешь остаться в Риме?

– Что? – не понял тот.

– Видишь ли, если Цицерона отправят в изгнание… А его наверняка отправят, как ты сам понимаешь… Так вот, его имущество конфискуют, а рабов продадут с аукциона. И тебя кто-нибудь купит.

– Но… – Секретарь беспомощно огляделся. – Но… я могу…

– Нет, мой друг, ты ничего не можешь. Если ты поедешь с Цицероном в изгнание, тебя объявят беглым. Так что – торги. – Зосим многозначительно вздохнул. – Но наш патрон может тебя купить.

– Нет, – сказал Тирон с неожиданной твердостью. – Я не буду ему служить.

– Будешь, – хихикнул Полибий. – Еще как будешь. Ты ведь раб.

– Доминус обещал мне свободу. – У Тирона затряслись губы. – Марк Туллий…

– Не успеет.

– Я его не оставлю. Пусть буду беглым, а не оставлю. – Тирон мотал головой и все плотнее прижимал к груди футляр со свитком. – Ни за что. Он мне свободу даст. Потом даст. Он меня не оставит. И я его. Ни за что…

– «Потом» не будет! У рабов не бывает «потом»! – рассмеялся ему в лицо Этруск. – Только «сейчас», когда есть возможность урвать жирный кусок. Сегодня тебе предлагают свободу, так хватай ее, потому что завтра у тебя не будет ничего. Вот закон раба: не упускай своего. На остальное плевать.

Тирон замотал головой:

– Доминус Цицерон без меня не может. Кто будет записывать его речи?

– Идиот! Ты что, не понимаешь! – взъярился Этруск и замахнулся, чтобы влепить Тирону пощечину.

Зосим перехватил его руку. Вольноотпущенник был гораздо сильнее, и клейменый лишь глянул на Зосима с бешенством, но вырваться не смог.

– Пусть идет, – сказал Зосим.

Вольноотпущенник отступил в сторону, и Тирон скользнул в щель между ним и стеною. Но не побежал. Напротив. Остановился и оглянулся. Осуждающе покачал головой. И медленно, нарочито медленно зашагал к Палатину.

– За него несколько тысяч дадут на торгах. Ученый! – хмыкнул Полибий. – За таких всегда бешеные деньги платят.

– Пусть идет. Кому он нужен, кроме Цицерона? – В голосе Зосима слышалась досада. И ревность. Рабы и клиенты – они, как женщины, ревнивы.

Трое зашли в таверну и взяли горячих сосисок и подогретого вина. Для марта было слишком холодно. Опять месяцы сбились, не разберешь, зима еще или уже весна.

– Занятно было бы поглядеть на Тирона с клеймом беглого на лбу, – мечтательно проговорил Этруск и тронул пальцем собственный синий знак.

Зосим завернул несколько соленых рыбок в клочок папируса: из книжной лавки нераскупленные свитки поступали в таверну. Порой, поедая соленую макрель, Зосиму удавалось разобрать под липкими пятнами обрывки чьих-то выброшенных мыслей. Он всегда их запоминал, чтобы сделать приятное неведомым сочинителям. Пусть автор ненужной книги никогда не узнает, что кто-то читал его сочинения, и этот читатель – бывший раб, – все это неважно. Книжку читали – значит, она была. Пусть миг, пусть одной строкой, но звучала. И Зосим был. А Рим есть и будет всегда, – так думает Зосим, доморожденный раб Аппия Клавдия, доставшийся его сыну Публию и получивший по воле Публия свободу.

Зосим поднялся.

– Пошли, что ли. Доминус ждет.

II

Вечером к Цицерону явились Гортензий и Катон, пришли поодиночке и встретились в таблине консуляра. Гортензий был, как всегда, напыщен и велеречив, Катон – хмур. Особенно сильно он хмурился перед тем, как совершить какой-нибудь добродетельный поступок. Наверное, точь-в-точь такой вид был у Катона, когда он уступал свою супругу Марцию этому самому Гортензию, чтобы плодовитая женщина, родившая Катону троих детей, наделила потомством мужниного друга.

Гортензий был на восемь лет старше Цицерона, его звезда знаменитого оратора взошла куда раньше, но раньше и закатилась – в тот день, когда Гортензий проиграл Марку Туллию дело Верреса.

– Как поживает Марция? – обратился Катон к Гортензию, как будто спрашивал о чужой ему женщине.

Физиономия у Катона всегда была печальная, уголки губ опущены книзу, будто Катон проглотил что-то кислое.

– Благодарю, хорошо.

– Я рад.

На том разговор оборвался, и гости, оба разом, повернулись к хозяину.

– Надо как-то сладить с этим Смазливым! – раздраженно воскликнул Цицерон. – Обуздать его, остановить, вынести суждение сената или… Пусть один из народных трибунов наложит вето на закон Клодия о моем изгнании! Неужели нет ни одного народного трибуна, который был бы на нашей стороне?! Неужели все сделались так слабы, так малодушны?! – «Спаситель отечества» вытер воспаленные глаза тряпочкой, смоченной в настое трав, отчего показалось, что оратор плачет.

– Видишь ли, мой дорогой Цицерон, – заговорил Гортензий красивым, хорошо поставленным голосом и прибавил точно выверенный жест, как к жареному зайцу добавляют зелень. – Разумеется, такое возможно, но чем закончится подобное отчаянное противостояние, сравнимое лишь с битвой Гектора и Ахиллеса? Только беспорядками, бунтом, пожарами, что охватят наш прекраснейший Город. Публий Клодий действует с наглостью гладиатора, но он буйствует не один, за ним маячит трехглавое чудовище: Цезарь, Помпей и Красс. – При упоминании имени Помпея Цицерон сразу сник. – Они вознамерились уничтожить тебя, мой друг, и ни за что не отступят, и нет в мире силы, способной тебя защитить. «Жрец Доброй богини» Клодий восстановил коллегии и создал десятки новых; стоит ему лишь махнуть полой своей тоги, и тысячи людей явятся на форум, чтобы повиноваться ему, чтобы лизать пятки Бешеному. Нам ли восстать против, нам ли пытаться?! О, нет, только не сейчас. Мы можем дерзнуть, смелость в нас есть, но кровь хлынет потоком!

– Нам грозит Гражданская война, которой мы едва избежали при Катилине, – добавил Катон и сурово глянул на Марка Туллия.

– Но я же спас Отечество! – Цицерон задохнулся от жгучей обиды. Он переводил взгляд с Гортензия на Катона. Белок одного глаза сделался алым, веки набрякли. – Или Республика оскудела смелыми мужами? Неужели оптиматы не могут остановить этого Бешеного, как остановили когда-то мятежного Гая Гракха? У нас есть ты, Катон! Ты стоишь сотни тысяч! Мы соберем людей и сразимся! Я уже провел кое-какие действия и нанял сто человек… – Цицерон осекся, потому как вспомнил, что заплатил этой сотне деньгами, полученными им из казначейства для брата Квинта – на нужды наместника Азии, каковым в данный момент Квинт являлся. То есть «Спаситель отечества» совершил самую что ни на есть вульгарную растрату.

По губам Гортензия скользнула недоверчивая улыбка. Катон еще более посуровел:

– Такого допустить нельзя. Мы не желаем крови.

Этим «мы» Гортензий явно исключал из своего круга Марка Туллия Цицерона.

– О, конечно! – язвительно воскликнул консуляр. – Как же иначе! Я же новый человек. Кто я вам, сиятельные? Никто! Легко пожертвовать никем! Так пожертвуем, отдадим «Спасителя отечества» на растерзание Бешеному!

Гортензий тут же изобразил несправедливо обиженного и даже хотел что-то возразить, но Катон не стал спорить:

– Да, мы жертвуем тобой, а ты должен пожертвовать собой ради Республики и удалиться в изгнание добровольно. Чтобы не было крови.

– Мы всеми силами и дни, и ночи будем радеть, чтобы дело твое пересмотрели, – пообещал Гортензий. – Будем сражаться день за днем и час за часом, пока в декабре Бешеный не сложит полномочия.

– Возможно, с новыми консулами удастся договориться. В то время как нынешние не желают уступать, – добавил Катон.

– Ну да, да, я не забыл еще, что наш консул – тесть Цезаря! – раздраженно воскликнул Цицерон. – Что же получается? Я целый год должен провести в изгнании?

– Разумеется, не год! Год – слишком долгий срок, бесконечно долгий вдали от Рима! Нет, нет, мы постараемся вернуть тебя гораздо раньше! – с жаром принялся уверять Гортензий. – Сразу же, в тот день и час, в тот миг, как ты уедешь, мы начнем яростное сражение за тебя.

Цицерон сморщился и вновь промокнул глаза. Даже своими больными глазами он видел, что Гортензий врет, а Катон равнодушен, как равнодушен к любому, и предан лишь абстрактной идее по имени Республика. Катону важно отстоять свой единственный принцип – никаких перемен – и еще раз продемонстрировать свою добродетель. Гортензий же, как истинный сибарит, стремился избегать неприятностей. Да, сочувствовал он искренне, но это были одни слова… Сказать им это в лицо?… Нет, не стоит…

Цицерон ощущал такую слабость, такую растерянность, что готов был поверить даже в заведомую ложь, – усомниться просто не было сил.

– Хорошо, я уеду, если надо. Только бы Город остался невредим, – очень тихо сказал Цицерон. – Я спас Рим. Но вы уж постарайтесь! Трубите на каждом углу о чудовищной несправедливости! В вас теперь моя защита. Ведь я спас и жизнь, и достояние самых уважаемых людей от Катилины! Я спас Рим от сожжения! Теперь вы спасите меня!

– Неужели ты не можешь принести себя в жертву Республике? – спросил Катон.

– Зачем? – язвительность вдруг вернулась к знаменитому оратору. – Зачем нужны жертвы там, где можно обойтись без жертв? В конце концов, это ты, Катон, потребовал, чтобы заговорщиков казнили!

Ни один мускул не дрогнул на лице Катона:

– Я ни в чем не раскаиваюсь. Повторись те события снова, я бы поступил точно так же. Нет, не так же! Я бы отыскал улики против Цезаря и Красса и добился, чтобы их тоже казнили, как самых подлых и опасных заговорщиков.

– Не сомневаюсь, – сухо отвечал Цицерон. – Но пока казнят меня.

Картина XIII. Путь в изгнание

Сегодня принят закон «О правах римских граждан». Это означает изгнание из Италии для моего бывшего друга Марка Туллия Цицерона.

Говорун в отчаянии.

Самого ярого оптимата Катона я тоже сумел услать из Рима. Нет, не в изгнание, как Цицерона, а всего лишь с поручением отобрать у Кипрского царя его владения и привезти в Рим казну. Птолемей владел островом по милости римского народа, теперь милость кончилась, пора возвращать долги. С Кипрским царем у меня особые счеты. Птолемей, верно, уже забыл про шуточку, которую много лет назад сыграл со мной. Но я-то помню. Мне стоило большого труда убедить сенат, что властитель Кипра должен отдать – да, именно так, – добровольно отдать свой остров и казну римскому народу.

А кому можно доверить сие деликатное поручение, чтобы половина золота не прилипла к рукам? Только Катону. Катон – честный человек, в этом никто не сомневается, он себе не возьмет ни сестерция. Так что теперь Катон собирает вещи и вот-вот отправится грабить Кипр вместе со своим племянником Марком Брутом. Интересно, как выполнит свою миссию Катон, имея в распоряжении вместо войск только двух писцов. Правда, слава римского народа так велика, что два писца вполне могут заменить два легиона. Впрочем, Катон польщен – он получил преторские полномочия. Счастливого пути, Катон! Без тебя оптиматы в сенате осиротели.

Из записок Публия Клодия Пульхра

20 марта 58 года до н. э

I

Цицерон сидел на скамье в полупустом атрии и молча глядел в черный провал ниши, где недавно стояла его любимая Минерва, сверкая золоченым шлемом. Сегодня утром Цицерон отвез статую на Капитолий. Цоколь установили еще накануне, и на нем была высечена по указанию Цицерона надпись: «Минерве, хранительнице Рима». Там, на Капитолии, глядя на свою Минерву, которую он любил как живую, Цицерон вдруг расплакался, упал на колени и обнял ноги статуи. Это не было ни позой, ни игрой, просто он вдруг ощутил себя раздавленным. Все потеряно. Будущее темно и неопределенно. Публий Красс и Тирон взяли его под руки и повели с холма домой. Да домой ли? У него и дома больше нет.

Пришел малыш Марк, наряженный в детскую тогу, расположился рядом, сурово сдвинул брови, старательно изображая взрослого.

– Минеевву жалко, – сказал Марк шепотом. – Она квасивая.

– Ее на Капитолии все теперь могут ви… – Цицерон не договорил – комок подкатил к горлу.

Теренция металась по дому, рабы причитали, рабыни старались их перекричать – вихрь суеты вертелся в комнатах, из которых выносили корзины и наскоро связанные узлы. То и дело что-нибудь падало: то глиняная чашка разбивалась, то грохотал бронзовый светильник.

«Почему рабы всегда так суетятся, кричат и все делают невпопад?» – с тоской подумал Цицерон, глядя, как выносят из триклиния ложа.

– Столик вели непременно взять, столик из цитрусового дерева! – крикнул Цицерон. – Я заплатил за него пятьсот тысяч.

Услышала Теренция или нет? И можно ли взять столик? Ложа были частью ее приданого. А вот столик – нет. Наверное, его нельзя брать. Цицероном овладела странная робость. Он никак не мог решиться – взять или нет? Может быть, подарить столик весталке Фабии, у которой теперь Теренция будет жить как бедная родственница? У весталки не посмеют отнять. А она, может быть, потом этот подарок вернет. Надежда, что весталка Фабия, которую подозревали в связи с Катилиной, вернет столик Цицерону, казалась призрачной. Как и все нынешние надежды изгнанника.

Цицерон почувствовал такую жалость к жене, что слезы подступили к глазам. Бедняжка Теренция, каково ей будет в чужом доме! Она не так молода, чтобы жить нехозяйкою, да и характер у нее тяжелый – это Марк Туллий испытал на себе. Да и кто обрадуется жене изгнанника?! Почему нельзя было сохранить хотя бы одну усадьбу, к примеру, Тускульскую, и жить там?

Ах, не надо было вспоминать о Тускуле. Что станется с усадьбой? С привезенными из Греции статуями? Может быть, он ошибся? Надо было согласиться и ехать с Цезарем легатом. Но он отказался и к тому же продолжал выступать против триумвиров, заявляя, что защищает Республику. Глупец!

«Все погибло. Ужасное насилие надвигается на нас. Так зачем притворяться и делать вид, что можно еще что-то исправить? Сенат беспомощен. Все вокруг жалуются, скорбят, стонут, но ничего не делают, чтобы изменить ход вещей. Это вид какой-то новой, ранее неизвестной болезни. Нет никого несчастнее меня. Как я завидую тем, кто умер вовремя, как Метелл Целер», – думал Цицерон.

Нет, он не раскаивается в том, что остался верен самому себе. Он – «Спаситель отечества». Но как тяжело, как невыносимо тяжело быть спасителем… Во имя Судьбы! Неужели никто не желает помочь?!

Уже когда совсем стемнело, отъехала от дома первая повозка, груженная вещами Теренции. Крики и ругань погонщиков слышны были даже в доме.

– Вот и все, вот и все… – Цицерон поднялся. Прислушался. Загрохотала вторая повозка.

Марк обхватил отца, ткнулся головой в живот.

– Ты теперь вроде как за старшего. Что мама говорит – слушай. Я буду писать письма и… – Цицерон не договорил, махнул рукой. Что сказать-то?

Хорошо бы, Теренция поехала с ним. И Марк тоже. Но нельзя, нельзя – сам себя одернул Цицерон. Она должна за всем следить в Риме – может, что-то из имущества удастся спасти. Она договорится с друзьями – когда будут продавать вещи и рабов, чтобы свои выкупали. Если Теренция уедет вместе с мужем, они все потеряют. Все растащат, уж это точно.

Из таблина два раба вынесли ларь с бумагами и книгами. Там тексты всех его речей. Значит, Тирон уже грузит повозку хозяина. Цицерон взял со скамьи дорожный плащ, накинул на плечи. Застегнул бронзовую фибулу. Оглядел осиротевший без Минервы атрий. А ведь Марк Туллий планировал, что вот здесь устроит полку, и на полке этой, уже после смерти «Спасителя отечества», будет стоять его восковая маска – первая в предполагаемом длинном ряду, ибо Марк Туллий первым из своего рода занял курульную должность.

Теперь уже ничего не будет. И дома этого не будет. Цицерон повернулся и вышел. У дверей стояла тяжелая четырехколесная повозка, запряженная мулами. Тирон распахнул дверцу. Внутри пахло кожей, лавандой и свежеструганным деревом.

– Я подложил еще подушек, чтобы было мягче сидеть, – сообщил заботливый Тирон.

Марк Туллий забрался внутрь.

Как странно. Мы можем почти слепо доверять своим рабам, наши клиенты за нас горой, а мы, римские граждане – друг другу враги. Меня предали, предали! Тирон лучше вас всех. В тысячу раз лучше.

– Не уезжай! – закричал маленький Марк, кидаясь к повозке, оттолкнул Тирона и попытался залезть внутрь. – Не надо!..

Цицерон ничего не ответил, лишь пожал руку мальчика, выдохнул: «Прощай!» и откинулся на подушки.

«Ничего уже не будет, – подумал он, закрывая глаза. – Ничего. Будь ты проклят, Клодий!»

II

Повозка медленно катилась по Аппиевой дороге. Когда солнце стало всходить над скалистыми Сабинскими горами, Цицерон велел остановиться и вышел. Поля вокруг покрывал густой голубоватый туман, из которого поднимались черные верхушки пиний. Гробницы подле дороги были все в сверкающих каплях росы. На опущенных факелах мраморных гениев дрожали прозрачные капли. Небо уже сияло, повеселевшее после недолгой зимы, теплый Фавоний^[104]104
  Фавоний – теплый западный ветер.


[Закрыть] гнал на восток весенние облака.

Цицерон долго смотрел на оставшийся вдали Город. Потом накрыл голову капюшоном, уселся в повозку и так сидел недвижно. Колеса громыхали, повозка тряслась, и вместе с нею тряслось тело Цицерона. Как будто было уже неживое.

III

Недалеко от Бовилл, у святилища Доброй богини навстречу повозке изгнанника попался отряд гладиаторов в сопровождении нескольких охранников. Они вышли в дорогу тоже до света – это Зосим спешил в Город. Невыспавшиеся гладиаторы ругались – один заковыристее другого, каждый на своем языке. Но Зосим не обращал на ругань внимания. Покидая господина, он всегда пребывал в страшной тревоге – так волнуется мать за своего единственного ребенка, оставшегося без присмотра. А в глазах Зосима патрон навсегда остался ребенком, который без опеки непременно наделает глупостей.

Вольноотпущенник приметил повозку, но не догадался, кто в ней едет. Подумал лишь, что очередной богач отправляется в свое поместье, только странно, что взял с собой так мало спутников.

IV

В эту ночь за чертой священного померия в небольшой подгородной усадьбе Цезарь не спал. Он уже надел палудаментум^[105]105
  Палудаментум – плащ главнокомандующего.


[Закрыть] и выехал из Рима как проконсул, но все еще держался вблизи Города, ожидая, когда Клодий устранит двух самых опасных людей – говоруна Цицерона и главную опору сенаторов – Катона.

Сейчас при свете светильника Цезарь делал выписки из греческих трудов о военном искусстве Кинея^[106]106
  Киней – приближенный царя Пирра, философ.


[Закрыть]и Пирра. Почти вся карьера Цезаря, если исключить несколько эпизодов, до этого была карьерой гражданской. Он умел выступать перед толпой и сочинял неплохо. Квестором был хорошим. Эдилом – замечательным. Претором – тоже неплохим. Консулом – успешным. Но в Галлии он собирался воевать, потому что ему была нужна большая война и большая победа. Такая, какую одержал Помпей на Востоке. Но войны Цезарь коснулся, как говорится, краешками губ и кончиками пальцев.

Правда, была Дальняя Испания. И за победы там даже собирались дать триумф. Но кому нынче не обещают триумф! Не так уж трудно брать города, которые и так согласны открыть перед тобою ворота. Но все равно отдаешь приказ идти на штурм и грабить, потому что в Риме дожидается свора разъяренных кредиторов и надо чем-нибудь заткнуть жадные пасти. Потом все будет иначе. Он будет милосердным, потому что милосердие нравится толпе. Но до того как наступит час милосердия, придется пролить много крови. Цезаря это не смущало. Потому что это будет кровь воинов на поле брани. И льется она не по воле полководцев, а по воле богов. Могущественная Фортуна решает нашу судьбу.

Цезарь был уверен в конечной победе. Да, в победе он был уверен. И еще не сомневался, что оптиматы постараются его сожрать. Так что удаление Катона и Цицерона – всего лишь превентивный удар. С Катоном нельзя договориться, а вот Цицерона можно использовать. Но это потом. Сейчас пусть Клодий делает то, что делает. Надо только исключить возможность примирения между прежними друзьями. Клодий и Цицерон не должны помириться. Да, очень-очень кстати – такое бывает во время поспешных сборов – несколько бумаг из архива Цицерона исчезли. И среди них – мерзкий памфлет на Клодия, написанный сразу после суда над осквернителем таинств Доброй богини. Тогда после ссоры Цицерон дал себе волю, награждая дерзкого патриция самыми хлесткими эпитетами. Но консуляр не осмелился памфлет опубликовать. Возможно даже, он хотел это сочинение уничтожить. Но потом позабыл, и черновик так и остался среди свитков. Теперь с памфлета спешно изготовляют списки.

Цезарь улыбнулся: Клодия надо держать в узде, иначе с Бешеным не будет сладу.