Текст книги "Бывшая любовь. 12 лет без тебя (СИ)"

Автор книги: Мари Лисса

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 6 страниц)

Глава 21

Глава 21

Глава 21

Всё официальное решается быстрее, чем я думала.

Маша, которая в какой-то момент из подруги превращается в подполковника полиции с очень конкретными связями, занимается Сашей сама. Я даже не прошу – она просто звонит однажды и говорит: "Всё. Подписывай документы."

Заявление, органы опеки, пьяный разговор с ребёнком как последняя капля. Саша не сопротивляется – кажется, в нём что-то сломалось окончательно. Лишение родительских прав оформляется без скандала.

Я не чувствую торжества. Просто облегчение – тихое, почти незаметное. Как когда долго болит зуб, а потом перестаёт.

Тест ДНК – по желанию Арины. Она сама просит, спокойно, деловито, как будто речь идёт о справке для школы.

– Просто чтобы было, – объясняет она. – Официально.

Результат никого не удивляет. Арина смотрит на бумагу, кладёт её в папку, убирает папку в ящик своего стола. Кажется, у нас растет юный юрист.

Миша разводится с Кристиной тихо, без суда – они давно договорились обо всём заранее. Я не спрашиваю деталей. Он не рассказывает. Однажды вечером просто говорит: "Всё оформили." И больше к этой теме не возвращаемся.

Мы не торопимся.

Это, наверное, самое странное – после всего, что было, после двенадцати лет и всей этой истории, мы просто не торопимся. Миша перевозит часть вещей в мою съемную квартиру, собирается брать потом ипотеку. Появляется его кружка на полке, его зарядка у розетки, его куртка на крюке рядом с нашими.

Я смотрю на эту куртку иногда и думаю – вот оно. Вот как это выглядит.

Арина привыкает медленно. Не к нему – к нему она привыкла ещё в деревне, легко и естественно, как привыкают дети, когда им нравится человек. Она привыкает к новому положению вещей. Иногда говорит "дядя Миша", потом поправляет себя и замолкает, не зная, как правильно. Он не торопит. Она не торопит себя. Они как-то договорились об этом без слов.

Однажды вечером она зовёт его из своей комнаты:

– Миш, поможешь с математикой?

Просто по имени. Без "дядя", без "папа". Просто Миш – как зовут своих.

Я стою на кухне и слышу это, и что-то тёплое разливается в груди. Не слёзы – просто тепло.

– Иду, – отвечает он.

Труднее всего – по вечерам.

Не потому что плохо. Наоборот. Именно потому что хорошо, и это хорошо такое непривычное, такое новое, что иногда не знаешь, как себя в нём вести.

Мы сидим втроём после ужина – Арина с учебниками, Миша что-то смотрит в телефон, я с чашкой чая. Тихо. Обычный вечер.

Я ловлю себя на том, что жду, когда что-то пойдёт не так. Хлопнет дверь, прилетит злое слово, запахнет перегаром. Рефлекс, выработанный годами.

Ничего не хлопает. Ничем не пахнет. Просто тихий вечер.

Я учусь в это верить. Медленно, но учусь.

Арина поднимает голову от учебника.

– Мам, а можно в субботу к бабушке? Я по Грише соскучилась.

– По петуху соскучилась, – уточняю я.

– И по Пеструшке. И по бабушке.

– Бабушку она напоследок вспомнила, – говорит Миша, не поднимая взгляда от телефона.

Арина хихикает.

– Бабушку я всегда помню. Просто Гриша обидчивый, за ним особый уход нужен.

– Петух требует особого ухода, – говорю я Мише, шутливо вздыхая.

– Серьёзная птица, – кивает он.

Арина смотрит на нас по очереди с видом человека, которому нравится то, что происходит, но признавать это вслух она пока не готова.

– Так можно в субботу?

– Можно, – говорю я. – Если Миша сможет.

– Смогу, – говорит он.

Такой простой разговор. Про петуха и субботу. А у меня почему-то перехватывает горло.

Арина возвращается к книгам. Но вдруг, неловко махнув рукой, роняет учебник на пол.

Тянется рукой, не достаёт, тянется ещё. Миша наклоняется, поднимает кигу, тянет Аришке.

– Спасибо, пап, – говорит Арина.

Тишина.

Я замираю и не дышу.

Арина поднимает голову. Смотрит на Мишу. Понимает, что сказала. Щёки краснеют.

– Ну, – говорит она. – Я случайно.

Миша смотрит на неё секунду. Потом говорит так же спокойно, как говорят о чём-то совершенно обычном:

– Пусть это “случайно” будет чаще.

И уходит на кухню. Арина смотрит ему вслед. Потом смотрит на меня. Я молча показываю ей большой палец.

Она фыркает и утыкается обратно в книгу. Но уши всё равно красные.

Я захожу на кухню следом. Миша стоит у окна спиной ко мне.

Плечи у него чуть неровные. Как у человека, который очень старается не показать, что только что случилось что-то важное.

Я подхожу, встаю рядом. Молчу.

Он молчит тоже.

Потом он кашляет – коротко, неловко, и говорит в окно:

– Чай будешь?

– Буду, – говорю я и обнимаю.

И всё.

Больше ничего не нужно.

Ночью, когда Арина засыпает и в квартире становится совсем тихо, Миша говорит:

– Кать.

– Что?

– Я злился на тебя. Долго. Ещё злюсь иногда, если честно.

Я знаю. Я вижу это иногда – в том, как он замолкает на полуслове, в том, как смотрит на Арину с каким-то выражением, которое я не умею читать до конца.

– Я знаю, – говорю я.

– Но я также думаю, – продолжает он, – что двенадцать лет прошло. И они уже не вернутся. И злиться на то, что не вернуть – это просто тратить впустую то, что есть сейчас.

Я смотрю на него в темноте.

– Это не значит, что всё сразу хорошо, – говорит он. – Просто... я выбираю вот это. Тебя. Её. Вот это всё.

Я не отвечаю. Просто придвигаюсь к нему, и он обнимает меня, и мы лежим так в темноте, и за окном тихий город, и в соседней комнате спит наша дочь.

Наша. Я только сейчас позволяю себе это слово – по-настоящему, без страха.

Наша дочь.

Наша жизнь.

Наконец-то.

ЭПИЛОГ

ЭПИЛОГ

ЭПИЛОГ

Воскресное утро начинается с того, что Арина врывается на кухню раньше всех и обнаруживает, что завтрак ещё не готов.

– Доброе утро, – говорит она и лезет в холодильник за соком.

– Доброе, – отвечаю я у плиты.

– Мам, ты всё ещё хочешь назвать его Андреем?

– Мы с папой ещё не решили.

Я говорю это и не замечаю. Просто говорю "с папой", как говорят о чём-то само собой разумеющемся. Арина тоже не замечает. Просто кивает и тянется за стаканом.

Вот так это теперь работает.

Миша заходит на кухню через минуту – в футболке, со взлохмаченными волосами, щурится на свет. Смотрит на мой живот с тем выражением, с которым смотрел все последние месяцы – немного растерянно и очень тепло одновременно.

– Как ты?

– Нормально. Он всю ночь пинался.

– Характер показывает, – говорит Арина авторитетно. – Это в вас обоих. Вы оба такие.

– Это ты такая, – говорю я.

– Я? Я тихая и скромная. Не ребенок, а ангел.

Миша смотрит на неё с таким видом, что Арина не выдерживает и смеётся. Она уже входит в подростковый кризис в свои двенадцать. Ох, сколько нас ждет…

Днём звонит Кристина.

Мы разговариваем минут двадцать – про Артёма, который пошёл в садик и уже командует там всей группой, про её нового мужчину, которого она называет просто "он" с интонацией, от которой сразу всё понятно. Я рассказываю про живот, про то, что Арина каждый день придумывает новое имя для брата.

– Как она? – спрашивает Кристина.

– Хорошо. Привыкает. Медленно, но хорошо.

– Это правильно, – говорит Кристина. – Пусть не торопится.

Я думаю иногда, как странно всё вышло. Что мы с ней – почти подруги теперь. Что именно она пришла тогда и сказала то, что нужно было сказать. Что без неё всё могло бы затянуться ещё на сколько угодно.

– Спасибо тебе, – говорю я. – Ты знаешь за что.

– Знаю, – говорит она. – Не благодари. Мне тоже было нужно.

Вечером мы едем в деревню – все трое.

Мама ждёт с пирогами, Гриша-петух орёт во дворе, котёнок из-под сарая вырос в огромного рыжего кота и теперь разгуливает по дому с таким видом, будто это его дом, а не мамин.

Арина бежит здороваться с котом первым делом. Потом с бабушкой. Потом вспоминает про петуха и идёт здороваться с петухом.

Мама смотрит на мой живот, качает головой.

– Большой уже.

– Большой, – соглашаюсь я.

Она смотрит на Мишу, который помогает Арине нести что-то из машины.

– Хорошо, – говорит мама просто. Не вопрос, не удивление. Просто констатация.

– Хорошо, – соглашаюсь я.

И это правда. Просто хорошо. Без оговорок, без "но", без страха, что сейчас что-то пойдёт не так.

Просто хорошо.

Ночью, когда все уже спят, я выхожу на крыльцо.

Старая привычка.

Звёзды – те самые, деревенские, близкие. Тихо. Пахнет травой и немного дымом – кто-то из соседей затопил баню.

Дверь скрипит за спиной. Миша садится рядом – молча, как садился уже много раз на этом крыльце.

Мы молчим. Смотрим на звёзды.

Живот тихонько толкается изнутри – настойчиво, требовательно.

– Пинается, – говорю я.

– Слышу, – говорит Миша. Кладёт руку мне на живот – осторожно, как кладут, когда ещё не совсем привыкли к тому, что это можно.

– Привет, – говорит он тихо, не мне, ему. – Не торопись.

Я смотрю на него в темноте и думаю, что год назад стояла вот так же на крыльце – одна, с телефоном в руках, и не знала, брать трубку или нет.

Взяла. Хорошо, что взяла.

Жизнь иногда всё-таки умеет исправлять свои шутки. Только очень медленно. И иногда чужими руками.

Но умеет.