Текст книги "Бывшая любовь. 12 лет без тебя (СИ)"

Автор книги: Мари Лисса

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 6 страниц)

Глава 5

Глава 5

Глава 5

Маша усаживает меня за стол, подвигает бокал с водой. Как будто чувствует, что мне сейчас нужна вода, а не вино. Я здороваюсь с теми, кто сидит рядом. Улыбаюсь. Прячу руки под стол, потому что они чуть заметно дрожат.

Просто посидеть. Просто час – и домой.

– Ну рассказывай, подруга! – Машка наклоняется ко мне, глаза живые, голос тёплый. – Сто лет не виделись, ты словно растворилась: звонки не брала, адреса не дала, переехала куда-то на другой конец города...

Я медленно поворачиваю голову.

Михаил стоит у барной стойки вполоборота, разговаривает с кем-то, не смотрит в нашу сторону. Высокий. Плечи широкие. Тот же разворот головы, тот же жест: он чуть наклоняет её, когда слушает.

Столько лет. Всё равно узнаю каждое движение.

– Или ты от меня скрывалась? – ловлю Машины слова. – Обидела чем?

– Нет, Маш. Просто вышло так.

Она кивает. Немного грустно, немного виновато.

– Да и я не лучше. Как поступила в Питер, так всё некогда. Думала иногда, как ты там, в Москве...

В Москве. Я набрала все баллы, сдала экзамены, получила место на бюджете. А потом… тест с двумя полосками, и вся “Москва” рассыпалась как карточный домик. Жизнь умеет шутить. Только шутки у неё невесёлые.

Маша замолкает. Взгляд её уходит куда-то за моё плечо, в сторону барной стойки, и застывает. Я прослеживаю его направление и узнаю широкую спину.

Артур. Машина школьная любовь, которую она так и не пережила до конца.

Треугольник нашего класса. Тимошкин страдал по Маше, Маша – по Артуру, а я... Я страдала по тому, кто стоит у барной стойки в десяти метрах от меня и не знает, что у него есть дочь.

Беру её руку, сжимаю. Она поворачивается – на губах натянутая улыбка, в глазах что-то совсем другое.

– Только красивее стал с годами, – шепчет она.

Я киваю.

– Кто стал красивее?

Голос за спиной, низкий, чуть насмешливый, бьёт в солнечное сплетение. Резко оборачиваюсь.

Самсонов стоит прямо за нами. Близко, слишком близко. Я чувствую запах его парфюма, терпкий, незнакомый, и от этого почему-то ещё хуже. Раньше он пах иначе. Я помню как.

Боже. И зачем я сюда пришла.

– Ты, конечно же, Самсон, – усмехается Маша. – А ты про кого подумал?

– Про вас, само собой.

Отвечает ей. Смотрит на меня.

Тёмные глаза спокойные, внимательные, не отпускают. Я не могу ни отвести взгляд, ни моргнуть, ни дышать нормально. Хочу встать и не встаю.

Потом его лицо меняется.

Он тянет руку. Уверенно, без предупреждения, и берёт меня за подбородок. Приподнимает. Смотрит на синяк.

– Это что?

Тихо спрашивает. Но в голосе что-то такое, от чего кровь начинает двигаться медленнее.

Дёргаю головой. Он не отпускает сразу – держит секунду дольше, чем нужно. Потом разжимает пальцы.

– Упала, – говорю в сторону.

– Как же, – цедит он. – На что падают так, что остаётся след от кулака?

И тут что-то во мне обрывается.

Кто он такой? Кто он такой, чтобы спрашивать?! Первая любовь, которая оказалась предательством. Человек, который бросил меня одну с тем, что случилось. Который двенадцать лет жил своей жизнью: жена, сын, всё хорошо. Пока я...

Я резко встаю. Стул скрипит.

– Тебе какая разница, Самсонов? Не лезь.

– Кать, если тебя кто-то бьёт...

– Да пошёл ты!

Это вырывается само. Громче, чем я хотела. За соседними столами затихают.

– Героем решил побыть? Не надо. Не лезь в мою жизнь – она тебя не касается. Разбирайся со своей семьёй, а ко мне не подходи. Не говори со мной. Вообще.

Я слышу себя со стороны. Слышу, как срываюсь, не на него даже, на всё сразу. На Сашу, на фингал, на двенадцать лет, на то, что Арина ночует у подруги, потому что я не могу обеспечить ей нормальный дом. На то, что он стоит здесь такой уверенный, такой успешный и смотрит на меня своими тёмными глазами.

Остановиться не могу.

Весь зал смотрит на нас. Щёки горят.

– Кать, я не то имел в виду, – говорит он тихо.

– Мне всё равно.

Маша касается моей руки:

– Петрушкина, остынь...

Открываю рот и закрываю. Если отвечу сейчас, нагрублю ей. Стою и молчу, сжав зубы.

И в этой тишине вдруг вибрация в кармане.

Достаю телефон, смотрю на экран.

"Доченька".

Арина никогда не звонит, когда она у Лены. Никогда. Они всегда слишком заняты: танцы, смех, тик-ток. Если она звонит...

Принимаю вызов, ещё не понимая, что сейчас услышу.

– Солнышко, что такое?

Один всхлип. Один… и всё внутри обрывается.

– Мама. – голос тонкий, напуганный. – Я в больнице. Приезжай.

– Что случилось? Арина, скажи мне, что...

Связь обрывается. Короткие гудки. Перезваниваю – недоступна.

Я не чувствую ног. Телефон в руках, надо вызвать такси, надо найти приложение, надо… Но деревянные пальцы не слушаются, экран расплывается, я не могу найти нужный контакт, не могу сосредоточиться ни на секунду.

– Кать.

Самсонов стоит передо мной.

– Я отвезу.

– Нет. Я на такси.

– Пятница, вечер. Ждать минимум двадцать минут. – голос спокойный, твёрдый, без лишних слов. – Я не пил. Машина здесь. Поехали.

Я не хочу. Я так не хочу, чтобы он был рядом… Там, где Арина. Не хочу, чтобы он увидел её даже мельком.

Но дочь сейчас одна в больнице и плачет. Что-то случилось.

Крепкие руки ложатся на плечи, нее грубо, но уверенно, и ведут к выходу.

И я иду.

Единственное, что имеет значение – чтобы с Аришей было всё хорошо. Всё остальное уже потом.

Всё остальное – потом.

Глава 6

Глава 6

Глава 6

Самсонов молчит всю дорогу.

За это я ему благодарна больше, чем за всё остальное.

Большой чёрный внедорожник режет пятничные пробки уверенно – он перестраивается, обгоняет, находит просветы там, где казалось бы невозможно протиснуться. В другое время я бы что-нибудь сказала про манеру вождения. Сейчас я смотрю на дорогу и считаю светофоры.

В висках пульсирует. Горло сжато.

Аришка. Моя девочка.

Как же я боюсь тебя терять. Ты единственное, что у меня есть. Единственное, что точно моё. Несмотря ни на что, несмотря ни на кого.

Однажды я уже почти потеряла тебя.

Кровотечение открылось за две недели до срока – резко, без предупреждения, прямо среди ночи. Скорая, операционная, голоса врачей, которые звучали как сквозь вату.

"Слишком сильное кровотечение. Она может потерять ребёнка."

Три дня Арина была в реанимации для новорождённых. Почти месяц еще в детском отделении. Я ходила к ней и смотрела через стекло, и не понимала, молюсь я или просто стою и дышу.

На животе остался тонкий шрам. Я иногда провожу по нему пальцем… Просто чтобы помнить, как это было. Чтобы не забывать, чего стоило то время.

И был ещё один момент, о котором мне до сих пор стыдно.

Когда я очнулась после наркоза, в бреду, не понимая, где я и что со мной, я звала не мужа. Не врачей. Не маму.

Я звала Мишу.

Даже тогда. Даже после всего.

Скашиваю взгляд в его сторону. Руки на руле – спокойные, уверенные. Профиль резкий, скулы обозначены тенью. Он не смотрит на меня.

Слава Богу.

Почти двенадцать лет назад

Август принёс прохладу после невыносимого июля, и я шла на почту в обед почти вприпрыжку, наслаждаясь свежим ветерком.

– Теть Лен, мне заказное, – протянула извещение и паспорт.

Она порылась в деревянном ящике, вытащила конверт. Московский штамп на углу.

– Из института? – прищурилась она. – Ну давай уже, открывай. Мне тоже интересно.

Руки тряслись. Канцелярский нож соскользнул,и я едва не порезалась. Вытащила листок, нашла нужную строку.

Слёзы потекли раньше, чем я успела что-то сказать.

– Не взяли? – заохала теть Лена. – Да ты не плачь, к нам на бухгалтера пойдёшь, или на...

– Взяли! – перебила я и засмеялась прямо сквозь слёзы. – Взяли, теть Лен! На дизайнера! В Москву!

– Вот шельма, – хохотнула она. – Беги, мамку обрадуй!

– Ага!

Но я бежала не домой.

Я хотела рассказать Мише.

Самсонов появился в нашей школе в девятом классе. Перевёлся откуда-то, сразу стал центром притяжения. Спортсмен, красавец, и эти глаза – тёмные, чуть насмешливые. Девчонки ходили за ним табуном.

Но почему-то в первый же день он сел рядом именно со мной.

Потом я долго думала, почему. Так и не знаю до сих пор.

Два года мы были не разлей вода. Он встречался с разными девчонками из школы, но всегда это было как-то ненадолго, не по-настоящему. Я же дружила с ним и влюблялась всё сильнее. Молча, стараясь не показывать. Мне казалось, мы слишком разные. Мне казалось, я ему никогда не понравлюсь.

А когда пришло время выпускного, я вдруг поняла, что другого шанса рассказать ему о своих чувствах не будет. Или я скажу сейчас, или до конца дней буду мучиться от того, что не призналась. Да и чего было терять, когда через три месяца мы все равно бы разъехались кто куда?

После одного из танцев я утащила его с веранды ресторана, завела за угол. Он смотрел на меня с лёгким удивлением.

– Странная ты сегодня, Катюнь.

– Я люблю тебя, – сказала я прямо.

Миша замолчал. Смотрел. Я уже начала жалеть о сказанном. Ждала насмешки, неловкого "ты мне как друг", чего угодно.

– Правда? – выдавил он наконец. – Но ты же на своей днюхе, когда восемнадцать праздновали, сказала, что в жизни бы на меня не взглянула. Что я тебе как брат.

– Я соврала.

Щёки горели так, что я была рада ночной тьме.

Он вдруг засмеялся. Коротко, тихо, и я дёрнулась уйти, решив, что всё, это конец. Хотелось провалится сквозь землю. Но он поймал меня за руку, развернул, прижал к себе.

– Я тоже, Петрушка, – сказал он в моё ухо. – Я просто боялся после той твоей днюхи. Думал, навсегда в друзья записала.

Первый поцелуй был там, за углом ресторана, под июньским небом.

А потом пришло лучшее лето в моей жизни. Мы строили планы: оба в Москву, будем встречаться каждый день после пар. Всё казалось таким простым. Таким настоящим.

Жаль, не суждено было.

И вот в последние дни августа я шла к нему. Обошла панельную девятиэтажку, пересекла пустырь и направилась к гаражному кооперативу. Он сказал, что будет там с утра. Насвистывала что-то себе под нос от радости, от предвкушения его лица, когда скажу про письмо.

Дёрнула знакомую дверь.

– Мишка, у меня для тебя крутые новости!

Радость сошла с лица в одну секунду.

Сердце пропустило удар. Один, потом ещё один, и начало биться как-то неправильно, слишком быстро, слишком громко. Ноги стали чужими. Я покачнулась, схватилась за косяк.

Нет.

Нет, нет, нет.

Что есть сил бросилась прочь. Слышу голос за спиной:

– Катя! Катя, подожди!

Не останавливаюсь. Не хочу ни с кем говорить. Все уже неважно.

Кроме проклятого гаража.

Миша был не один. Перед глазами все еще стояла Анька Рыжкова из соседнего дома, восседающая на нем, пока Самсон лежит на диване. Ее мерзкая лиловая помада, кружевной лифчик….

Не прощу. Никогда его не прощу!

Вот и кончилось лучшее лето.

– Приехали.

Голос Самсонова возвращает меня. Я моргаю, пытаясь сбросить пелену воспоминаний. За стеклом больничный фасад, жёлтые окна приёмного покоя, припаркованные машины скорой.

Хватаю сумку, открываю дверь.

– Катя.

Оборачиваюсь.

Он смотрит прямо на меня. Спокойно, серьёзно, без тени насмешки.

– Если нужно – я здесь.

Не отвечаю. Не знаю, что ответить.

Выхожу и иду к дверям, быстро, не оглядываясь.

Арина. Сейчас только Арина.

Всё остальное подождёт.

Глава 7

Глава 7

Глава 7

Выскакиваю из машины, едва она останавливается.

– Спасибо, – бросаю на ходу Мише.

– Я подожду...

– Не надо! Езжай в ресторан!

Только бы он не пошёл за мной. Только бы не увидел Арину, не заглянул в её лицо и не узнал в нём себя. Они не должны встретиться. Никогда. Ни при каких обстоятельствах.

Хотя сейчас и это не важно.

Сейчас важна только она.

– Зайка, где ты? – набираю дочь торопливыми пальцами, едва не промахиваясь мимо кнопок. К счастью, она теперь доступна.

– Я в травмпу... трампу...

– В травмпункте?

– Ага.

Мчусь по коридору к приёмному покою, игнорируя окрики дежурной медсестры. В ушах шумит. Сердце колотится так, что дышать нечем, и я не понимаю толком, бегу я или лечу.

Что случилось? Что с ней? Господи, только бы всё было хорошо.

Распахиваю двери.

И вижу её.

Арина сидит на стульях у стены, целая, живая, без крови и бинтов. При виде меня встаёт. На лице вина и чувстов облегчения одновременно.

– Боже, как ты меня напугала. – налетаю на неё, прижимаю к себе так крепко, что она чуть пищит. В горле стоят слёзы, но я смеюсь. От облегчения, от того, что она здесь, тёплая, живая, моя. – Что случилось, солнышко?

Ариша мягко отстраняется, заглядывает мне в глаза. И в этом взгляде снова то самое, взрослое, от которого у меня каждый раз сжимается сердце. Одиннадцать лет. Откуда в ней столько этого?

– Мам, папе плохо.

А. Саша. Вот из-за кого весь сыр-бор. Странно, но я не чувствую ни капли жалости, хотя даже не знаю ещё, что произошло. Наверное, жалость вместе с любовью ушла. Не знаю, когда именно. Просто в какой-то момент её не стало.

– Что с ним?

– Он пришёл к тёте Тане, стал кричать, что ты ушла к... – она смутилась, щёки вспыхнули. – К любовнику. Гадости говорил про тебя, плохие слова. А потом потребовал, чтобы я с ним ехала домой.

Внутри всё оледенело.

– Он на машине был?

Арина кивает.

Если этот человек пьяным сел за руль и попытался затащить в машину мою дочь, я его уничтожу. Клянусь, уничтожу.

– И ты поехала?

– Нет. Тётя Таня его толкнула, и он упал с лестницы. Руку сломал, доктор так сказал.

Выдыхаю. Медленно, до конца.

Бедная моя девочка. Сколько ей пришлось сегодня хлебнуть из-за нас, взрослых идиотов.

– А ты тут почему? Почему не осталась у тёти Тани?

– Я не могла бросить папу одного. Уехала с ним на скорой. Тётя Таня ругалась, но я не слушала. Не ругай её, мамочка.

Не ругай её. Даже не позвонила, не сообщила, что Ариша с ним… А она? За отца переживает, за пьяного, злого, чужого в сущности человека. И всё равно не бросила его одного. Моя девочка.

Всё не так плохо, как могло быть. А Саша... поделом. Меньше руками размахивать будет.

– Идём, вызову такси, и поедем домой.

Но Арина не слушает. Смотрит куда-то мне за плечо.

– Кто это? Он странно смотрит на нас.

Оборачиваюсь машинально.

И холодею.

Самсонов стоит в дверном проёме, занимая собой всё пространство. Взгляд напряжённый, тяжёлый, не отрывается от Арины. Смотрит так, будто увидел что-то до боли знакомое.

Нет. Нет, нет, нет. Только не сейчас.

– Зачем ты пришёл? – спрашиваю, и голос предательски срывается. – Я же сказала: езжай в ресторан.

Миша словно отмирает. Переводит взгляд на меня, шагает ближе.

– Я не мог оставить тебя здесь одну. Мало ли что понадобится.

– Как благородно, – не удерживаюсь от язвительности.

– А это, видимо, дочь? Красавица, на тебя в юности похожа.

Вглядываюсь в его лицо. Он что, правда не видит? Или видит и делает вид? Она же его копия. Его глаза, его линия скул, его упрямый подбородок. Господи, да как можно не видеть?

От этой мысли мне становится совсем нехорошо.

– Арина, – представляется дочь и протягивает руку, совсем как взрослая.

Миша усмехается, осторожно пожимает её пальчики.

– Михаил.

– Вы мамин друг?

– Одноклассник.

Ариша с любопытством смотрит на меня.

– Так папа был прав? Ты сегодня с другим мужчиной была?

Я чуть не поперхнулась.

– Нет, зайка. Сегодня вечер встречи выпускников, дядя Миша из моего класса, он просто подвёз меня сюда.

– Понятно. – кивает согласно, потом тычет пальцем себе в скулу. – А это?

Имеет в виду мой синяк.

– Упала случайно, бывает.

Она не верит. Я вижу по глазам, что не верит. Одиннадцать лет, а уже всё понимает. И всё равно кивает, не давит, не спрашивает дальше. Бережёт меня. Это я должна беречь её, а не наоборот.

Поворачиваюсь к Мише и понимаю, что он всё так же смотрит на Аринку. Долго, внимательно, с каким-то выражением, которое я не могу прочитать.

Хватит. Мне нужно их разлучить. Прямо сейчас.

– Нам пора. – приобнимаю Арину за плечи, пытаюсь увести.

Михаил преграждает путь.

– Я отвезу вас. Не зря же ждал.

– Не сто...

– Я отвезу, – повторяет он с нажимом.

Он всегда был таким. Твёрдым, не терпящим отказа. Человек-скала, человек-будет-так-как-я-сказал. Когда-то мне это нравилось. Казалось надёжностью. Теперь только раздражает.

Или нет?

Я отгоняю эту мысль прочь.

Вздыхаю.

– А как же папа? – встревает дочка.

И в этот момент дверь распахивается.

Саша стоит на пороге. Рука в гипсе, лицо в ссадинах, от него за метр разит перегаром. Мутный взгляд скользит по коридору, вылавливает меня.

– А, вот и мама-шлюха.

Арина вздрагивает рядом. Я чувствую это плечом.

– Не выражайся при дочери, – отвечаю как можно холоднее.

Его взгляд натыкается на Самсонова. Секунду ничего не выражает, потом приходит узнавание, и лицо перекашивает.

– Ты! – орёт муж. – Ты что тут забыл, выродок?! Как посмел прийти?!

– Это больница, Санёк, а не твой дом, – отвечает Миша с неприязнью.

– Ааа, как же ты не придёшь, когда твоя шлюха здесь! Прибежал за ней, как собачонка? Так и знал, что вы до сих пор...

– Саша, замолчи.

Скалится. Но в глазах не злость даже, а какая-то тёмная, больная ненависть.

– Папочка, пожалуйста, не ругайся, – тихо говорит Арина.

Он переводит взгляд на неё. Медленно, с той пьяной тяжестью, от которой у меня всё сжимается внутри.

– Папочка? Ты не моя дочь, мелкая засранка.

Арина сжимается так, будто её ударили. По сути, так и есть.

Я хочу обнять её, увести, закрыть собой, но она вырывается и делает шаг к Саше.

– Пап, ну ты чего? Это же я, Арина!

– Ты не моя дочь! Уйди, видеть тебя не хочу!

Она замирает на полпути.

Смотреть на это невыносимо. Физически невыносимо, как будто что-то рвётся где-то в груди.

Слёзы текут по её щекам.

Миша одним движением отодвигает её в сторону и оказывается нос к носу с Сашей. Голос тихий, почти спокойный, но от него веет чем-то таким, что даже я задерживаю дыхание.

– Если ты сейчас же не закроешь рот и не перестанешь оскорблять жену и дочь, я не посмотрю на твой перелом. Добавлю новых. Усёк?

Александр смотрит с вызовом, чуть покачиваясь. Я жду новых оскорблений. Но он вдруг нервно смеётся, коротко и некрасиво. Бросает взгляд на нас с Ариной, разворачивается и уходит, пошатываясь.

Тишина.

Ариша тихонько всхлипывает, и я прижимаю её к себе крепче. Глажу по волосам, шепчу что-то бессмысленное и тёплое.

Я чувствую на себе взгляд Самсонова.

Не оборачиваюсь.

Глава 8

Глава 8

Глава 8

– Вы поедете со мной.

Вот так. Твёрдо, без вариантов, без права на возражение.

Складываю руки на груди, смотрю на него с вызовом.

– Спасибо за участие, Миш. Но мы дальше сами.

Он даже бровью не повёл.

– Собираешься домой? К разъярённому мужу, который к тому же ещё и не трезв?

Молчу. Он прав, и это бесит меня сильнее всего. Когда он успел снова стать тем, кто всегда прав?

– Кать, ну что ты ломаешься. Себя не жалеешь, так ребёнка пожалей.

Смотрю на Арину. Глаза опухшие, лицо красное, во взгляде такая усталость, что у меня сжимается сердце. Слишком много на неё свалилось сегодня, пока непутёвая мать по ресторанам бродила.

– К тебе домой? Вот жена с сыном рады будут!

Говорю это и сама слышу, как в голосе звенит что-то острое. Ревность. Глупая, унизительная, совершенно не имеющая права на существование ревность. Двенадцать лет прошло, а она всё равно есть.

– Нет. Я снял номер в гостинице. И здесь я не живу.

– Давно?

– С того самого года.

С того самого. Он не уточняет, и я не уточняю. Мы оба знаем, о каком годе речь. Всё словно специально тянется к тому лету, от которого я так старательно убегала все эти годы. Оказывается, от прошлого некуда бежать. Оно просто ждёт.

– Ладно, – говорю устало. – Поехали.

Не ради него. Ради Аришки. Только ради неё.

Арина задремала прямо в машине, голова клонится на моё плечо. Я смотрю в окно на ночной город и думаю о том, что надо было вызвать такси. Надо было не соглашаться. Надо было много чего.

В зеркале заднего вида отражается взгляд Михаила. Мы смотрим друг на друга секунду, не больше, потом я отворачиваюсь.

– Почти приехали. Я в «Чайке» остановился.

Киваю.

Назойливой мухой лезет мысль о том, что у него где-то есть семья.

– Сколько твоему сыну? – слышу собственный голос раньше, чем успеваю остановить себя.

– Два года. Мы с Кристиной не так давно женаты.

– Она тебя, наверное, моложе.

– На десять лет.

Сын двух лет. Жена. Молодая, наверное, красивая. И зачем мне это знать? Зачем мне вообще об этом думать?

Конечно. Такие, как Миша, так и делают. Выглядят дорого, держатся уверенно, и в какой-то момент рядом оказывается кто-нибудь моложе и без лишнего багажа. Без пелёнок в прошлом, без фингала на скуле, без мужа-алкоголика.

Стоп. Я не завидую. Я просто устала.

– А твоей дочери?

Вздрагиваю от вопроса.

– В апреле одиннадцать было.

Вижу по глазам в зеркале, что прикидывает. Считает.

– Значит, сразу как расстались, забеременела?

– Ага.

Ложь. Глупая, неловкая ложь. Мы зачали её в августе, на том самом диване в гараже, где потом Самсон беззастенчиво кувыркался с Анькой Рыжковой. Вот такая ирония.

– Недолго ты горевала, значит.

– О ком? О тебе?

Не сдержалась. Яд сам полился в слова, и мне не стыдно.

– Я ведь приходил, Кать. Хотел поговорить.

– Не о чем было говорить. И сейчас не о чем. Закроем тему.

У входа в гостиницу он вышел первым, открыл нам дверь, подал руку.

Я не приняла. Выбралась сама.

Он пожал плечами. Мы идем к гостинице.

– Кать, а помнишь, тем летом...

– Не помню, Миш. И не хочу вспоминать.

Он прошёл так близко, что я задержала дыхание.

Запах. Тот самый, опьяняюще знакомый. За двенадцать лет сменил парфюм, а что-то в нём осталось прежним, своим, почти родным. И это невыносимо.

Тряхнула головой. Посмотрела на дочь.

Хорошо, что она ничего не заметила.

– Дядь Миш, – нагнала его Аришка. – А это дорогая гостиница?

– Не очень. Но хорошая.

– Я никогда в гостиницах не была! Мам, правда же круто? Ленке видео сниму, она обзавидуется!

Смотрю на дочь и думаю о том, что она умеет находить радость даже в таких вечерах. Даже после слёз в больничном коридоре. Это не моя черта. Это, наверное, его.

Я отгоняю эту мысль немедленно.

В холле нас встретила девушка с ресепшена. Улыбка широкая, взгляд тёплый, адресованный исключительно Михаилу.

– Михаил Сергеевич, вы уже вернулись? Так скоро?

Понятно. Из тех, кто запоминает имена состоятельных постояльцев и расцветает при их появлении.

Взгляд девушки скользит к нам с Аришкой, и улыбка тускнеет.

– О, вы теперь с женой и дочерью?

– Это не...

– Девочка просто ваша копия!

Я замираю. Не дышу. Арина стоит рядом и ни о чём не подозревает, разглядывая холл с открытым ртом.

Миша оборачивается, смотрит на дочь. Долго. Слишком долго.

– Вам показалось, – говорит он наконец. – Она похожа на мать.

– Но...

Он уже не слушает. Идёт к лифту, и мы тянемся следом.

Номер оказался именно таким, каким и должен быть вип-номер на седьмом этаже. Просторным, тихим, с большими окнами и запахом свежего постельного белья.

Арина ахнула и немедленно потянулась за телефоном.

– Мыться и спать, – говорю, забирая технику.

– Ну мамочка!

– Не-а. Завтра поснимаешь.

Она понуро бредёт в ванную, что-то бубня под нос. Мы провожаем её взглядом, и когда за ней закрывается дверь, в комнате вдруг становится очень тихо.

Мы с Мишей одни. Первый раз за весь вечер, по-настоящему одни.

– Кровать в той части номера, – говорит он негромко. – Располагайтесь.

Подходит к дивану, скидывает лишние подушки. Обустраивается без лишних слов, буднично, как будто так и надо.

– Мне правда жаль, что мы к тебе напросились, – говорю в его спину.

Он оборачивается.

– А мне нет. Мне было бы куда хуже от мысли, что вы сейчас слушали бы пьяные концерты. Я лучше на диване посплю.

Ты совсем не изменился, Самсонов. Ни капли. И это самое страшное из всего, что случилось сегодня.

Иду в спальню. Уже у двери слышу его голос.

– Стоило оно того, Кать?

Оборачиваюсь.

– Что именно?

– Выходить за него. Чтобы потом бегать из дома. Чтобы с фингалом ходить.

Что мне ответить? Что я выходила замуж не от любви, а от отчаяния? Что я просто хотела, чтобы у Арины был отец? Что я пыталась заткнуть пробитую тобой же дыру?

Ничего не говорю.

Ухожу. За спиной остаётся тишина и его взгляд, который я чувствую даже через закрытую дверь. Глаза жжет, и я смахиваю непрошенные слезы, не давая им пролиться.