Текст книги "Бывшая любовь. 12 лет без тебя (СИ)"

Автор книги: Мари Лисса

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 6 страниц)

Глава 13

Глава 13

Глава 13

Деревня встречает нас запахом скошенной травы и лаем соседского пса.

Арина выскакивает из автобуса первой – рюкзак болтается на одном плече, волосы растрепались за дорогу, в глазах уже предвкушение. Она не была у бабушки с зимы и соскучилась, хотя никогда в этом не признается.

– Ба-а! – несётся она к дому, не разбирая дороги.

– Аришка, аккуратнее! – кричит мама с крыльца, но смеётся.

Я стою у калитки с сумкой на плече и смотрю на них. Мама обнимает Арину, треплет по волосам, что-то говорит. Аришка смеётся в ответ. Обычная сцена. Миллион раз виденная.

Почему-то сейчас хочется плакать.

– Катя. – Мама смотрит на меня поверх Аришкиной головы. – Иди сюда.

Я иду. Она обнимает меня молча, крепко, по-своему, без лишних слов. Пахнет её духами и чем-то домашним, тёплым, тем, что я не умею называть, но сразу узнаю.

Вот и всё. Приехала.

Первые сутки я просто сплю.

Не так, как в городе – урывками, вполглаза, с телефоном под подушкой. А по-настоящему, глубоко, без сновидений. Ложусь после обеда и просыпаюсь, когда за окном уже темно и из кухни тянет жареными пирожками.

Мама заглядывает в комнату, видит, что я проснулась, и молча ставит на тумбочку кружку с чаем. Уходит. Не спрашивает ничего.

Арина вечером прибегает с новостями – нашла котёнка под сараем, познакомилась с соседской внучкой, набрала полный подол крыжовника и съела почти всё сама. Тарахтит без остановки, раскрасневшаяся, довольная, с зелёным пятном на майке.

– Мам, тут так классно, – говорит она, падая рядом на кровать. – Почему мы сюда редко приезжаем?

Потому что я боялась выбиваться из колеи. Потому что у нас был дом, работа, кружки, расписание. Потому что я придумала себе жизнь и боялась из неё выйти, даже когда она давно уже не подходила.

– Будем приезжать чаще, – говорю вместо этого.

Хотя сама не уверена, что мы теперь тут не навсегда.

Но есть же работа… Я взяла отпуск за свой счет сразу, как приехала. Начальство недовольно, но вошло в положение. Но всегда так не может продолжаться.

Арина удовлетворённо кивает и убегает обратно к бабушке.

На второй день я начинаю дышать.

Встаю рано, пока все спят, выхожу на крыльцо с кружкой. Туман над полем ещё не рассеялся, воздух холодный и чистый, пахнет землёй и росой. Где-то далеко кричит петух на другом конце деревни.

Когда я последний раз вот так просто сидела и ничего не делала? Не думала о деньгах, о Саше, о работе, о том, что надо купить, приготовить, успеть?

Не помню.

Мама выходит через полчаса – с собственной кружкой, в халате и галошах на босу ногу. Садится рядом. Мы молчим и смотрим, как туман поднимается над полем.

– Развод? – спрашивает она наконец.

Она и сама через это проходила. Они разошлись с отцом почти сразу после моего выпускного. Квартиру пришлось продать и поделить, а мама уехала сюда, в деревню, где провела свое детство.

– Да. – отвечаю отрешенно.

– Давно пора, – говорит мама без осуждения, просто констатирует. – И что теперь?

Хороший вопрос. Если бы я знала.

– Не знаю ещё. Разберусь.

Мама кивает. Больше не спрашивает. Допивает чай, встаёт, идёт в огород. Я остаюсь сидеть ещё долго.

Арина осваивается стремительно.

К концу второго дня она уже знает всех соседских детей в радиусе трёх улиц, выучила, где у бабушки хранится варенье, и договорилась, что будет помогать поливать огород в обмен на разрешение ложиться на час позже.

Переговорщик от бога, моя дочь.

Я смотрю, как она гоняет по двору с соседской внучкой Дашей – обе с растрёпанными косами, обе в каком-то совершенно невозможном сочетании одежды – и думаю, что давно не видела её такой. Просто ребёнком. Без той взрослости в глазах, которая появилась за последние полгода.

Ей одиннадцать лет. Она должна гонять по двору и спорить из-за варенья, а не уметь определять по звукам из кухни, насколько папа пьян.

Больше не будет. Обещаю.

На третий день мама достаёт старый альбом.

Мы сидим после ужина втроём за столом, Арина листает страницы и хохочет над моими детскими фотографиями.

– Мам, это ты?! – она тыкает пальцем в фото, где я лет семи стою в огороде в огромной маминой шляпе. – Ты такая смешная была!

– Была смешная, стала красавица, – говорит бабушка серьёзно.

– Это одно и то же, – авторитетно заявляет Арина.

Мы смеёмся. Я думаю: когда я последний раз вот так смеялась за столом? По-настоящему, без усилий.

Давно.

Арина переворачивает страницу и на секунду замолкает. Потом:

– Мам, а это же дядя Миша.

Смотрю. Выпускной. Я в белом платье, рядом одноклассники. Среди них Миша – смеётся, голова чуть наклонена, рука на моём плече.

– Да, – говорю ровно. – Мы учились в одном классе.

– Я знаю, ты говорила. – Арина разглядывает фото, наклоняется ближе. – Просто смотри. Ты на него смотришь. Вот тут – не в камеру, а на него.

Я смотрю на снимок. И понимаю, что она права. Все смотрят в объектив, а я – на него. Даже на фото это видно.

Одиннадцать лет. И замечает то, чего я сама не видела.

Мама смотрит на меня поверх Аришкиной головы. Молча. С тем выражением, с которым умеют смотреть только матери.

Арина переворачивает страницу как ни в чём не бывало. Дальше, дальше, дальше. вВот котёнок, которого принесли домой в девяносто седьмом, вот новогодний стол, вот мамина сестра в смешной шляпке.

Вечером третьего дня я сижу на крыльце одна.

Арина давно спит. Мама тоже. Я одна не могу уснуть. Сижу, смотрю на звёзды – здесь их видно, в отличие от города, где небо всегда в рыжеватой дымке фонарей.

Надо подать заявление о разводе. Надо найти жильё. Надо поговорить с Ариной по-настоящему. Надо много чего.

Не сейчас. Сейчас только звёзды.

Телефон вибрирует на ступеньке рядом.

Смотрю на экран.

Миша.

Не сообщение. Звонок.

Я смотрю на светящийся экран и думаю о гостинице, и о балконе, и о "малышке" через стекло, и о том, как он накрывал Арину пледом, и о том, что я до сих пор не знаю, что с этим всем делать.

Телефон продолжает вибрировать.

Беру трубку впервые за эти дни. Он звонит часто, но я все это время игнорирую. Но сейчас, когда внутри улеглась буря, я готова.

– Слушаю.

Секунда тишины. Потом его голос – тихий, без предисловий.

– Мне надо тебя видеть. Я приеду.

Не спрашивает – можно ли. Не объясняет – зачем. Просто говорит, как факт.

Человек-скала. Человек-будет-так-как-я-сказал.

Я должна сказать “нет”. У него жена, своя жизнь, и всё это слишком сложно.

– Сосновка, – говорю вместо этого. – Автобус от центра, каждые два часа. Последний в восемь вечера.

Тишина.

– Буду завтра.

Он вешает трубку.

Я сижу с телефоном в руке и смотрю на звёзды.

Что я делаю?

Понятия не имею.

Но на крыльце тепло, звёзды близко, и впервые за много дней мне не страшно.

Глава 14

Глава 14

Глава 14

Утром я просыпаюсь раньше будильника – если бы он у меня стоял.

Лежу, смотрю в потолок, слушаю, как мама гремит чем-то на кухне, и думаю о том, что через несколько часов на пороге появится Миша.

Что мне сказать ему? Что мне делать с лицом, с голосом, с собой?

Арина просыпается с воплем – соседская Дашка уже стучит в окно, зовет идти кормить кур.

– Мам, я побежала!

– Завтрак хоть съешь.

– Возьму с собой!

Уносится, схватив бутерброд прямо на ходу. Дверь хлопает. Я остаюсь на кухне с мамой и чашкой чая, которую не пью уже минут десять.

– Что-то случилось? – спрашивает мама, не оборачиваясь от плиты.

– Миша приедет. Сегодня.

Мама замирает на секунду. Потом продолжает мешать тесто, как ни в чём не бывало.

– Ну и хорошо, – говорит она просто.

– Хорошо?

– А что плохого? – она смотрит на меня через плечо. – Катя, тебе тридцать два года. Хватит уже жить с оглядкой на всех вокруг.

Вот так. Просто и без лишних слов.

– Он знает?

– О чем?

– Об Арине, конечно же. Что она его дочь.

Не отвечаю. Чувствую, что маме мой ответ на понравится, а я не хочу сейчас негатива.

Забираю чашку. Без слов ухожу на улицу.

Миша приехал примерно в два часа дня.

Я не иду встречать – стою на крыльце, делая вид, что просто вышла подышать воздухом, хотя сама прекрасно знаю, что обманываю себя плохо. Сердце колотится так, будто мне снова семнадцать.

Сначала я слышу его шаги по дорожке – размеренные, уверенные. Потом вижу.

Миша идёт от машины с пакетом в руке. В джинсах и простой рубашке, не в той дорогой одежде, в которой я привыкла видеть его последние дни. Выглядит проще. Человечнее.

И всё равно у меня внутри всё обрывается.

Он замечает меня издалека, замедляет шаг. Останавливается у калитки.

– Привет, – говорит он.

– Привет.

Мы смотрим друг на друга, и я не знаю, что сказать дальше. Он, кажется, тоже не знает.

Из дома выходит мама – быстрая, деловая, в фартуке.

– Ну наконец-то, – говорит она, оглядывая Мишу с ног до головы без всякого стеснения. – Заходи. Чай будешь?

– Буду, – отвечает он, чуть растерянно.

– Это правильный ответ. – Мама забирает у него пакет, заглядывает внутрь, хмыкает. – Зачем столько колбасы привёз, у нас своя есть, домашняя.

– Я не знал, что взять, – признаётся он честно.

– Городские все такие, – вздыхает мама, но как-то по-доброму, и уходит на кухню.

Мы остаёмся на крыльце одни.

Миша садится на ступеньку рядом со мной – не слишком близко, оставляя расстояние, как будто спрашивает разрешения без слов.

– Кать, – начинает он. – Я хотел сказать про Кристину, мою жену...

– Не надо.

Он замолкает, смотрит на меня.

– Я хочу объяснить.

– Миша. – поворачиваюсь к нему. – Сейчас это не важно. Правда не важно.

И самое странное – что это действительно так. Ещё вчера я бы потребовала объяснений, разложила бы всё по полочкам, вытрясла бы правду до последнего слова.

Сегодня просто хочу, чтобы он сидел рядом.

– Я просто хочу, чтобы ты был здесь, – говорю тихо. – Остальное потом. Если будет нужно.

Он смотрит на меня долго. Что-то меняется в его лице – то напряжение, с которым он шёл от остановки, постепенно отпускает.

– Хорошо, – говорит он наконец.

Мы сидим молча. Где-то вдалеке кудахчут куры, пахнет свежим хлебом из дома, и тишина между нами наконец не давит, а просто есть – спокойная, почти уютная.

Арина возникает из ниоткуда минут через двадцать – вся в пыли, с веточкой в волосах, и замирает при виде гостя.

– Дядь Миш! – узнавание на лице, потом восторг. – А вы как тут?

– В гости приехал, – говорит он, улыбаясь.

– Круто! А вы видели нашу козу? Она кусается, но только если её дразнить. А хотите я вам кур покажу?

Не дожидаясь ответа, она хватает его за руку и тащит со ступенек.

Миша оглядывается на меня – почти беспомощно – но идёт. Идёт за ней через двор, к курятнику, слушает её болтовню про петуха Гришу и курицу Пеструшку, которая откладывает самые большие яйца.

Я смотрю им вслед и чувствую, как что-то внутри меня сжимается и одновременно расслабляется.

Вот так просто. Вот так легко у них получается.

Если бы они только знали, насколько легко это должно было получаться все эти годы.

Вечером мы ужинаем вчетвером.

Мама расстаралась – картофель в печи, домашние котлеты, салат из своих огурцов. Миша ест с явным удовольствием, хвалит каждое блюдо, и мама расцветает от похвалы, хотя пытается это скрыть за деловитым видом.

Арина рассказывает про школу, про Лену, про танец из тик-тока, который они так и не доучили. Миша слушает внимательно, задаёт вопросы, смеётся в нужных местах.

Он умеет слушать детей. Я и забыла, что это редкое умение.

После ужина Арина тащит его смотреть котёнка под сараем – тот самый, найденный в первый день. Миша садится на корточки рядом с ней, и оба долго уговаривают пушистый комок выйти из-под досок.

Я стою у окна кухни и смотрю на них.

Вот бы так всегда. Просто это – ужин, котёнок, смех в саду, и никаких объяснений, никаких больниц, никаких звонков "малышка" через стекло.

Просто жизнь. Простая, тёплая, настоящая.

Мама подходит, встаёт рядом, тоже смотрит в окно.

– Хороший, – говорит она просто.

– Мам...

– Что? Я же не сказала ничего такого. Просто хороший человек. С детьми умеет.

Она права. И это всё, что нужно сказать сейчас.

Ночью, когда все уже спят, я выхожу на крыльцо – привычка, появившаяся за эти дни.

Миша сидит на кособоком стуле.

– Не спится? – спрашиваю.

– Не спится, – соглашается он. Подвигается, освобождая место рядом.

Я сажусь. Молчим, смотрим на звёзды – те самые, которые я разглядывала вчера, ожидая его звонка.

– Спасибо, что приехал, – говорю наконец.

– Спасибо, что позволила.

Простой обмен фразами. Но в нём – что-то очень важное, что я не могу пока назвать словами.

Его рука находит мою на ступеньке – осторожно, неуверенно, как будто спрашивая позволения. Я не отнимаю.

Мы сидим так долго – молча, рука в руке, под звёздами, которые здесь кажутся ближе, чем в городе.

Завтра будет завтра. Со всеми сложностями, вопросами и непонятным будущим.

Сегодня просто хорошо.

И этого, кажется, пока достаточно.

Глава 15

Глава 15

Глава 15

Миша остаётся на несколько дней.

Сначала говорит, что только до вечера. Потом – что заночует и уедет утром. Потом утро проходит, и про отъезд никто не вспоминает, как будто всем удобнее этого не замечать.

На второй день мама находит ему дело.

– Забор покосился, – говорит она за завтраком, ни к кому конкретно не обращаясь. – Третий год обещаю себе заняться, да руки не доходят.

Миша поднимает голову от тарелки.

– Я могу посмотреть.

– Вот и хорошо, – кивает мама с таким видом, будто всё именно так и планировала с самого начала.

Зная мою маму, наверное, и планировала.

Они с Ариной берутся за дело сразу после завтрака. Я выхожу через час – посмотреть, как продвигается, – и застаю занятную картину: забор стоит так же криво, как стоял, зато Миша и Арина увлечённо спорят, с какой стороны держать доску.

– Дядь Миш, ну вы что, не так же надо!

– А как надо, объясни мне, плотник.

– Вот так! – Арина хватается за доску с другой стороны, и от резкого движения доска вырывается у обоих из рук, падает.

Оба замирают. Потом синхронно начинают смеяться.

Глядя на них, я думаю, что они и спорят одинаково – оба упрямые, оба уверены в своей правоте до последнего, оба сдаются только через смех.

Это пугающе похоже друг на друга. Если бы кто-то не знал – решил бы, что они родня.

Они и есть родня. Просто пока никто из них не знает.

Забор к вечеру всё равно стоит криво. Но всем почему-то весело.

На третий день мы идём за грибами.

Мама придумывает это сама – говорит, что после дождей должны быть лисички, и отправляет нас с Мишей в лес, пока сама остаётся с Ариной готовить пироги.

Слишком уж удачно она это придумала. Подозреваю заговор.

Лес встречает нас прохладой и запахом мокрой земли. Миша идёт рядом, корзина болтается у него в руке – пустая, потому что мы оба забываем смотреть под ноги почти сразу.

– Расскажи мне про неё, – просит он вдруг.

– Про кого?

– Про Арину. Какой она была маленькой.

Сердце пропускает удар.

– Орала по ночам первые полгода, – говорю, стараясь, чтобы голос звучал легко. – Я думала, не высплюсь больше никогда в жизни.

– А потом?

– А потом начала улыбаться. И всё стало того стоить.

Он молчит, слушает. Я рассказываю – про первые шаги, про то, как она боялась грозы лет до пяти и пряталась под кровать, про детский сад, про первый класс, про то, как сама научилась читать в пять лет, никого не дожидаясь.

Я рассказываю одиннадцать лет жизни человеку, который не знает, что слушает про своего ребёнка.

И мне почему-то не хочется останавливаться.

Миша слушает внимательно, иногда задаёт вопросы, иногда просто кивает. Один раз, когда я рассказываю про то, как Арина в три года упала с качелей и сломала руку, он вдруг останавливается посреди тропинки.

– Что? – спрашиваю.

– Ничего. – Он качает головой, идёт дальше. – Просто... представил, наверное.

Что он представил, я не спрашиваю. Боюсь ответа.

Корзина к концу прогулки остаётся почти пустой – три лисички и один сомнительный гриб, который мама потом без сожаления выбросит. Но мы оба возвращаемся какие-то другие, лёгкие, будто оставили в лесу что-то тяжёлое.

На четвёртый день мы идём на речку.

Арина с Дашкой убегают вперёд, визжат, прыгают с маленького обрыва в воду. Мы с Мишей идём медленнее, отстаём специально.

Речка мелкая, тёплая, заросшая по берегам ивами. Миша снимает кроссовки, заходит в воду по колено, морщится от холода.

– Городской, – говорю я с усмешкой, усаживаясь на берегу.

– Сама засмеёшься, когда зайдёшь.

– Не зайду.

– Зайдёшь.

Он подходит, мокрый, улыбающийся, и тянет меня за руку. Я упираюсь, смеюсь, но в итоге оказываюсь на берегу уже без обуви, с подвёрнутыми штанинами, по щиколотку в холодной воде.

– Ну вот, – говорит он. – Видишь, не страшно.

– Страшно. Холодно.

– Зато живая.

Я смотрю на него – мокрого, растрёпанного, без своей обычной городской собранности – и думаю, что давно не видела его таким. Может, не видела никогда. Даже тогда, давно, он был для меня недосягаемой звездой школы.

А сейчас он просто человек, стоящий рядом по колено в речке.

Он смотрит на меня – долго, внимательно, и улыбка медленно сходит с его лица, сменяясь чем-то другим, более серьёзным.

– Кать.

– Что?

Он не отвечает словами. Просто наклоняется и целует меня.

Не так, как на диване в гостинице – не отчаянно, не с накопленной за двенадцать лет злостью. Просто. Тихо. Как будто всё это время мы шли именно к этому моменту, и наконец дошли.

Где-то вдалеке кричит Арина – что-то весёлое, – и Миша отстраняется, улыбается мне.

– Прости, – говорит он. – Не сдержался.

– Не извиняйся.

Никогда в жизни не извиняйся за это.

Мы стоим в воде, держась за руки, и я думаю о том, что впервые за двенадцать лет не чувствую внутри той знакомой тупой боли, которая всегда появлялась при мысли о нём.

Может, и правда можно начать сначала. Просто, без объяснений и оправданий.

Может, не всё прошлое нужно сразу выкладывать на стол.

Арина зовёт нас купаться, и мы идём – смеясь, мокрые, держась за руки, и солнце светит так, будто всё действительно может быть хорошо.

Глава 16

Глава 16

Глава 16

Последний вечер в деревне приходит незаметно.

Завтра утром Мише возвращаться в город – дела, которые он откладывал уже несколько дней и дальше откладывать неловко. Мы с Ариной остаёмся ещё на несколько дней – я договорилась с работой, а дочь и вовсе не торопится никуда, успев стать в деревне своим человеком.

После ужина Арина падает спать раньше обычного – умаялась за день, набегалась. Мама смотрит на нас с Мишей, говорит что-то про соседку Зину, которой обещала зайти, и выходит из дома с такой очевидной тактичностью, что мне хочется её расцеловать.

Заговор. Точно заговор.

Мы остаёмся одни.

Сидим на кухне, пьём чай. За окном темнеет, в саду стрекочут кузнечики, откуда-то тянет дымом – кто-то из соседей затопил баню.

– Хорошо тут, – говорит Миша, глядя в окно.

– Я знаю. Редко приезжаю.

– Почему?

Потому что здесь слишком тихо, и в тишине слишком хорошо думается. А я долго боялась думать по-настоящему.

– Всё некогда было, – говорю вместо этого.

Он смотрит на меня – с той внимательностью, от которой я так и не научилась прятаться – и, кажется, понимает, что я имею в виду что-то другое. Но не давит.

– Я бы хотел приезжать сюда, – говорит он тихо. – Если ты не против. Потом. Когда всё устроится.

Когда всё устроится. Такая простая фраза, а за ней столько всего – его брак, мой развод, Арина, правда, которую я всё откладываю и откладываю.

Скажи ему. Прямо сейчас. Вот чай, вот тишина, вот подходящий момент.

– Мы будем рады, – говорю я.

Не сейчас. Не в последний вечер. Пусть это останется таким.

Он накрывает мою руку своей на столе.

– Кать, я хочу, чтобы ты знала кое-что. Про Кристину, про наш брак. Ты не хотела слушать тогда, но я всё равно хочу сказать.

Смотрю на него. Молчу.

– Мы с ней не... это не то, что ты думаешь. Это долго объяснять, но мне важно, чтобы ты не думала, что я просто так. С тобой.

Я смотрю на его лицо – серьёзное, почти виноватое – и понимаю, что он не оправдывается. Он просто хочет, чтобы я знала правду. Но сейчас, в этом вечере, с кузнечиками за окном и запахом маминого пирога, я не хочу правды.

Хочу просто этого.

– Потом, – говорю мягко. – Расскажешь потом. Договорились?

Он смотрит на меня ещё секунду. Потом кивает.

– Договорились.

Позже мы выходим на крыльцо.

Звёзды – уже привычные, деревенские, близкие. Миша стоит рядом, плечо к плечу, и ни один из нас не торопится говорить.

– Не хочу завтра уезжать, – говорит он наконец. Просто, без украшений.

– Я знаю.

– Кать.

– Что?

Он поворачивается ко мне. Смотрит.

– Можно я задержусьь?

Я понимаю, что он имеет в виду. И сердце делает что-то такое, от чего перехватывает дыхание.

Мама у теть Зины. Арина спит. Звёзды близко. И этот человек смотрит на меня так, что думать ни о чём другом невозможно.

Киваю.

Он на секунду замирает. Потом понимает.

– Это да?

– Это значит – не уезжай.

Он улыбается – медленно, тепло, по-настоящему – и это лучшее, что я видела, наверное, за много лет.

Ночью я лежу и слушаю, как дышит деревня за окном.

Миша рядом – спит, рука его тяжёлая и тёплая поверх моей. За окном кузнечики, далёкая собака, ветер в яблонях. Всё то, что я слышала здесь каждое лето в детстве, когда приезжала к бабушке.

Тогда я думала, что вырасту и уеду навсегда. В Москву, на дизайнера, в большую жизнь. А в итоге я осталась в своем городке, где больше нет квартиры, а езжу сюда – в деревню. Не всем ожиданям суждено сбываться.

Но сейчас, в этой тихой комнате, с этим человеком рядом, я думаю – может, всё шло именно так, как нужно. Просто очень длинной дорогой.

Я смотрю в потолок и думаю, что надо сказать ему про Арину. Завтра. Утром, до отъезда. Хватит откладывать.

Он должен знать. Давно должен знать.

Утром. Обязательно утром.

Миша что-то тихо говорит во сне – неразборчиво, но мирно. Я улыбаюсь темноте.

Утром.

Но утром он просыпается раньше меня. Когда я открываю глаза, его уже нет рядом – только вмятина на подушке и запах его парфюма на простыне. Из-за двери слышны голоса – Мишин, тихий, и Аринин, удивлённый.

– Дядь Миш, вы так рано встали?

– Я всегда так встаю.

– А, ну понятно. А пирожки будете? Бабушка вчера напекла.

– Буду.

– Тогда садитесь, я сейчас чай поставлю.

Я лежу и слушаю, как моя дочь деловито гремит чайником на кухне, угощая завтраком мужчину, которого я так и не нашла сил назвать ей отцом.

Скажи ему сегодня. До того, как уедет.

Но когда я выхожу на кухню, Арина уже затеяла какой-то спор про петуха Гришу, Миша смеётся, мама режет хлеб, и момент уходит.

Уходит снова.

Скажу в городе, – говорю себе в который раз. – Когда устроимся. Когда будет правильный момент.

Я не знаю ещё, что правильного момента не будет. Что момент выберет себя сам.