Текст книги "Бывшая любовь. 12 лет без тебя (СИ)"

Автор книги: Мари Лисса

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 6 страниц)

Бывшая любовь. 12 лет без тебя
Мари Лисса

Глава 1

Озираясь по сторонам, прошмыгиваю между стеллажами. Быстро, бесшумно, с опущенной головой. Капюшон натянут почти до подбородка. Я выбрала именно этот час, именно этот магазин – маленький, полупустой, чтобы никого не встретить.

Только бы никого знакомого.

Только бы никого…

– Петрушка? Это ты?

Сердце проваливается куда-то вниз. Я замираю прямо посреди ряда с косметикой, пальцы сжимаются на тюбике тоналки.

– Катя Петрушкина! Ну, точно ты!

Голос знакомый. Почти узнаю, но не до конца. Впрочем, уже неважно – отступать некуда.

Поворачиваюсь медленно, всем телом, стараясь держать левую сторону лица в тени. Смотрю на мужчину перед собой и узнаю его почти сразу.

– Андрей? Емельянов?

Бывший одноклассник. С самого выпускного не виделись. Он раздался вширь, обрюзг немного, на макушке наметилась уверенная лысина – но в глазах всё та же шутовская искра, что горела ещё в девятом классе.

Андрюша никогда и не был стройным – всегда любил пирожки на переменах больше, чем физкультуру. Не то что его дружок Самсонов. Тот был другим. Совсем другим.

Сердце сжимается. Резко, больно… И я злюсь на себя. Двенадцать лет. Я давно его вычеркнула. Давно прокляла и забыла. А он все равно умудряется влезть в мои мысли.

Ненавижу.

– Ты прямо как тогда, – говорит Андрей, и во взгляде его теплота, а не насмешка. – Всё такая же. Стройная. Красивая.

Его глаза скользят вверх и останавливаются. Там, где капюшон не справляется со своей задачей. Где под слоем пудры, которую я нанесла наспех ещё в подъезде, просвечивает что-то тёмно-синее.

В глазах Емельянова мелькает то ли удивление, то ли тревога, и тут же гаснет. Он не говорит ничего. Никогда не лез туда, куда не просят. Балагур, шутник, но не сует нос, куда не просили, таковы его правила. За это я всегда его уважала.

– Ты чего тут? – спрашивает он, нарушая повисшую тишину.

– За тоналкой, – отвечаю коротко.

– Аааа…

Я понимаю – он хочет заполнить неловкую паузу.

– А ты?

Он широко улыбается, и у рта проступают первые морщинки. Совсем неглубокие, почти незаметные.

– В хозотдел заскочил. Мы же на шашлыки собрались, ты не в курсе? Машка Сазанова обещала твой номер найти, да, видимо, не вышло. Она теперь в полиции, знаешь? Подполковник уже…

Он вздыхает. Тихо, почти незаметно. И мне становится его жаль.

Андрей был влюблён в Машу с первого класса. Она никогда не отвечала взаимностью. Жёсткая, целеустремлённая, она видела в нём только тюфяка и кривилась при встрече. Много парней по ней сохли, такая уж она была.

– В общем, – продолжает он, – поехали с нами. Сегодня в тесном кругу, те, кто успел вернуться, а завтра уже все остальные. Разбежались же все по стране, не виделись толком…

Он смотрит на меня чуть пристальнее, чем нужно.

– А ты здесь так и живёшь? Я думал, ты уехала давно. Ты же мечтала в Москву, на дизайнера. Мы все думали, ты нас уделаешь.

Тихий смех. Добрый.

Что мне ему сказать? Что его лучший друг сломал мне жизнь? Что вместо Москвы и лекций я стирала пелёнки и считала копейки до зарплаты?

Горькая усмешка касается губ и застывает.

– Завтра вечер встреч, Кать. В «Атланте», в семь. Приходи обязательно. И сегодня давай, посидим, поболтаем…

– Меня муж ждёт.

Говорю это ровно. Без эмоций. Отрезаю нашу нить разговора.

Андрей кивает. Медленно. И снова смотрит на мой фингал, совсем коротко, одну секунду, и в глазах такая жалость, что я почти не выдерживаю.

– Я пойду. Магазин закрывается – оплатить не успею.

– Да, конечно. Но завтра приходи, Кать. Обязательно.

Почти бегу к выходу. Глаза щиплет. Неожиданно, предательски.

Только не сейчас. Только не здесь.

Я в домашних штанах и тапках. На лице – синяк в пол-щеки, который никакая тоналка не спасёт. Глаза опухли. И вот – одноклассничек. Хорошо хоть не Самсонов. Вот тогда бы унижение было настоящим.

Толкаю дверь плечом и почти вылетаю на улицу. С размаху врезаюсь в кого-то.

Меня качает назад, я не успеваю поймать равновесие, но чужие руки успевают раньше. Крепкие пальцы смыкаются на моих плечах, удерживают. Я ощущаю тепло сквозь ткань куртки.

– Осторожнее.

Голос низкий. Бархатистый. Такой, от которого что-то внутри проваливается в пропасть.

Я знаю этот голос. Знаю каждую его нотку. Он изменился, и он все такой же.

Сердце пропускает удар.

Вырываюсь, резко, почти грубо, и почти бегу через парковку. Десять метров. Пятнадцать. Только потом разрешаю себе обернуться.

В дверях магазина стоит он.

Самсонов. Миша.

Моя самая большая любовь. Моя самая большая боль.

Двенадцать лет, а он всё такой же. Высокий. Плечи широкие. Только взгляд стал другим – твёрдым, как стекло, холодным. Взгляд человека, которого жизнь не баловала или который сам выбрал не быть мягким.

Он смотрит на меня. Узнал? Не узнал? Сердце колотится так, что больно дышать.

Из дверей выскакивает Андрей:

– Миха, ты не дождался? Я уже взял всё! Прикинь, я сейчас Петрушку видел!

Я отворачиваюсь и почти бегу к арке в свой двор, в темноту, подальше от этого лица, от этого голоса, от этих двенадцати лет, которые вдруг навалились разом.

Двенадцать лет прошло…

Двенадцать лет мы не виделись. И столько же он не знает, что у нас есть ребёнок.

И не узнает.

Никогда.

Дорогие читатели!

Не забывайте добавлять книгу в бибилотеку, чтобы не потерять!

Спасибо за ваши звездочки и комментарии :З

Глава 2

Глава 2

Глава 2

Дверь открывается почти без звука – я уже привыкла так входить. Проскальзываю внутрь, замираю в прихожей.

Прислушиваюсь.

Из гостиной доносится храп. Ровный, тяжёлый. Значит, спит.

Выдыхаю.

Бесшумно иду на кухню. На столе – пустая бутылка, опрокинутая на бок. Лужица растеклась по скатерти, и в воздухе висит знакомый тошнотворный запах – тот самый, который я уже не могу вынести без того, чтобы не сжались зубы. В тарелке нетронутый пирог – я испекла его утром, до работы, встав в шесть. Он к нему не притронулся. Он никогда не закусывает.

Поднимаю стул с пола. Ставлю на место. Сажусь.

Прижимаю пальцы к вискам и сижу так в тишине, в темноте, в этой кухне, которая раньше казалась мне уютной, а теперь только давит стенами.

Несколько часов назад

Я почуяла неладное ещё с порога.

Знакомый стук стакана о стол, низкое недовольное бормотание из кухни. Запах – тот самый. Я ещё не успела снять пальто, а уже всё поняла.

Из своей комнаты вышла Арина. Молча посмотрела на меня, и в этом взгляде было столько взрослого, что у меня сжалось сердце.

– Ма. Папа снова напился.

Одиннадцать лет. Моя девочка… одиннадцать лет, и она уже знает, как это звучит, как это пахнет. Уже умеет определять по звукам из кухни, насколько всё плохо.

– Солнышко. – Я повесила пальто, погладила дочку по голове, заглянула в глаза. – Собери рюкзак и иди к Лене. Переночуй у неё, завтра вместе в школу..

Арина кивнула. С облегчением, которое она даже не пыталась скрыть. Убежала в комнату, через две минуты уже стояла в прихожей с рюкзаком. Потянулась ко мне, чмокнула в щёку быстро, как птичка.

– Ты уверена, что хочешь остаться с ним одна?

Одиннадцать лет. Господи.

– Уверена. – Я улыбнулась. – У папы просто тяжёлый день. Не переживай.

Дочка вышла. Я закрыла за ней дверь и только тогда позволила себе опустить плечи.

Не надо ей это видеть. Не надо ей это знать. Хотя она, кажется, уже знает, понимает. Всё и давно.

Полгода назад Саша ещё был другим.

Или я просто не замечала?

Не пил, во всяком случае, не так. Не уходил в недельные запои. А потом уволился, осел дома, и понеслось. Говорил: ищу работу, не берут. На каждое моё предложение находился повод отказаться: то платят мало, то график неудобный, то далеко ехать. А я вкалывала за нас двоих и молчала. Ждала. Верила.

Сегодня я решила поговорить.

Села напротив него за стол. Заглянула в глаза – мутные, плавающие.

– Саш.

Он усмехнулся – криво, с той пьяной снисходительностью, которую я возненавидела больше всего.

– А, наша блудница явилась. Где шлялась? С хахалями?

– На работе, – ответила я ровно. – Зарабатывала деньги. На еду. На кружки Арине. На квартплату.

– Осуждаешь меня? – лицо его скривилось. – Да ты благодарна мне должна быть! Я тебя подобрал. С пузом. Ты вообще понимаешь, что я для тебя сделал?

Я знала, что он это скажет. Он всегда это говорит, когда ему нечего больше сказать.

– Ты сам этого хотел, – ответила тихо. – Говорил, что любишь меня. Что готов принять моего ребёнка. Так и было все эти годы. Что изменилось, Саша?

Он опрокинул ещё стакан. Крякнул. Посмотрел на меня, и в глазах что-то такое мелькнуло, от чего мне стало не по себе.

– Ты Аринку видела? Или в шары долбишься?

Я не поняла. Качнула головой.

– Да она же его копия, – выдохнул он с отвращением. – Копия этого говнюка. Ты нагуляла его копию, Катька, и притащила мне. Как мне это любить? Как?

Я встала.

Гнев поднялся откуда-то снизу, горячий, чистый, без примеси страха.

– Не смей так говорить о нашей дочери. Она считает тебя отцом. Она тебя любит.

Саша тоже встал. Медленно, чуть покачнувшись, держась за край стола.

– Мне срать, кого она там любит. Я её ненавижу. И тебя, – он сделал шаг, – тоже ненавижу.

Я видела это. Секунду – не больше. Его руку, которая поднялась слишком быстро.

Удар обрушился на скулу… тяжёлый, тупой. Я упала, стул рухнул рядом, ударив по ноге. В голове зазвенело. Под левым глазом сразу же начало пульсировать.

Саша опустился рядом на корточки. Голос тихий, почти ласковый был страшнее крика.

– Ты думаешь, я тебе позволю уйти? Никуда ты не уйдёшь, Катенька. Или будет хуже. Намного хуже. И Аринке расскажу, как ее мамка по постелям скакала, а потом мне ее принесла…

– Саша… – выдохнула я.

Первый раз. Первый раз он ударил меня.

Но не последний, я уверена в этом.

Он встал. Едва не сбил стол.

– Прибери тут. И не ной.

И ушёл. Через минуту из гостиной донёсся телевизор.

Я достала из морозилки пакет с горошком. Приложила к лицу. Сидела так долго, глядя в окно, в темноту за стеклом, пока пальцы не онемели от холода.

Не помогло.

Синяк всё равно расплылся. Утром на работу. Потом придёт Арина и увидит…

Вот так, в тапках, в домашних штанах я и вышла из квартиры. Просто вышла и пошла в магазин по-соседству, молясь о том, чтобы не встретить лишних глаз.

И всё равно не помогло.

Андрей Емельянов – это ещё куда ни шло.

Но Самсонов.

Миша…

Зачем ты вернулся?

Глава 3

Глава 3

Глава 3

За ночь я не сомкнула глаз.

Лежала в темноте и смотрела в потолок. Всё крутилось по кругу: удар, Аринкин взгляд в прихожей, пустая бутылка на столе, слова Саши… И поверх всего тот, другой голос. Бархатный, низкий, от которого земля уходит из-под ног. Самсонов. Миша. Явился – не запылился, спустя двенадцать лет.

Я загнала эту мысль поглубже. Сейчас не до него.

К рассвету голова гудела, глаз под рукой пульсировал тупой болью. Я встала раньше будильника – тихо, осторожно, как делаю всё в последние месяцы. Прислушалась.

Из гостиной храп. Спит.

Выдыхаю.

На кухне открываю окно настежь. Запах никуда не делся, несмотря на то что я час отмывала стол и пол. Он въелся в стены, в воздух, в меня саму, и кажется, я его уже не замечаю, только когда возвращаюсь с улицы.

Привыкла. Вот это страшно, что привыкла.

Ставлю чайник, достаю сковороду. Руки двигаются сами: нарезать, посолить, включить огонь. Тело живёт своей жизнью, пока голова ещё где-то там, в ночи.

– Доброе утро.

Я не оборачиваюсь. Не отвечаю.

Слышу его шаги. Медленные, осторожные. Такими шагами ходят, когда знают, что виноваты, но ещё не решили, как именно будут это обыгрывать.

– Кать, ты прости. Погорячился вчера.

Руки обнимают меня сзади, будто вчера ничего не было. Будто я не лежала на полу с заплывшим глазом. Будто он не говорил то, что говорил.

Погорячился. Вот как это теперь называется.

– Не дуйся, зайка. У меня сегодня собеседование, слышишь? Может, возьмут. Должность хорошая, нормальные деньги.

Я отталкиваю его руки и разворачиваюсь. Смотрю прямо в глаза.

– Мне плевать, Саша. Пошёл ты к чёрту. Я не шутила – я подаю на развод.

Он смотрит на мой синяк. Одну секунду на его лице что-то мелькает. Не раскаяние даже, просто что-то похожее на него. Потом лицо становится ровным. Он садится за стол, облокачивается, смотрит с той ленивой насмешкой, которую я когда-то принимала за уверенность.

– И куда ты пойдёшь, Катька? К маме? В деревню? – он чуть наклоняет голову. – Квартира моя, если ты не забыла. А Аришка что, тоже коровам хвосты крутить? Школу сменит, кружки бросит, друзей потеряет?

Я складываю руки на груди.

– А тебе какое дело? Не ты ли вчера орал, что ненавидишь её?

Что-то меняется в его глазах – они становятся холоднее, расчётливее.

– Я слишком много в неё вложил, чтобы вот так.

– Ты любишь её?

Молчание.

– Саша. Любишь или нет?

Я знаю ответ. Знала, наверное, давно. Но всё равно хочу услышать – вслух, словами, чтобы больше не притворяться, что всё не так плохо.

– Она не моя дочь, – говорит он тихо. – Я пытался. Все эти годы делал вид. Ради тебя. Но... не люблю. Хотя и чужой она мне тоже не стала.

Слёзы подкатывают мгновенно, горячие, злые. Не от жалости к себе. От злости на саму себя.

Я думала, что делаю лучше для Арины. Что хоть какой-то отец лучше, чем никакого. Думала, он привяжется, полюбит, ведь раньше был таким нежным, таким... Дура. Дура, дура, дура.

– А ты меня любишь, Кать? – спрашивает он вдруг.

Я открываю рот и не могу ответить.

Молчание длится слишком долго. Мы оба это понимаем.

– Вот именно. – он усмехается, и в этой усмешке столько усталой горечи, что на секунду мне становится его жаль. – Ты кроме своего урода никого и не любила. Он навсегда с тобой, хоть и выбросил тебя, как ненужную вещь. А я... получил объедки. И сам дурак, что соглашался.

Он встаёт. Медленно подходит, и что-то в этом движении заставляет меня напрячься. Нависает надо мной, и угроза исходит от него физически, как жар от огня.

– Ты сломала мне жизнь, Катя. Я мог найти женщину, которая любила бы меня по-настоящему. А получил пустышку. И я тебе этого не прощу.

Пальцы сжимают мой подбородок.

Я не думаю. Рука сама тянется к тумбе, пальцы смыкаются на ручке половника, и я бью.

Саша вскрикивает, отшатывается. Хватается за руку, смотрит на меня – и в глазах уже нет того огня. Только боль и злость.

– Не смей. – голос мой тихий, но не дрожит. – Не смей трогать меня. Или я иду в полицию.

Он скалится.

– Попробуй. Вышвырну тебя из квартиры, а Арина останется со мной. И когда она узнает, как ты ей врала все эти годы, думаешь, захочет жить с тобой? Думаешь, суд встанет на сторону матери, у которой нет жилья?

Попала. Он знает, куда бить.

Он уже идёт к выходу. Поправляет куртку, не глядя на меня.

– И маме своей передай привет. Деревня, халупа деревянная... знаешь, как оно бывает – не уследишь, и загорится. Старые дома горят быстро.

Дверь хлопает – он ушел.

В тишине я слышу, как на сковороде горит зажарка. Едкий дым ползёт по кухне. Я стою и не двигаюсь.

Он угрожал маме. Мне. Арине.

Это больше не просто разрушенный брак. Это что-то другое – страшное, нереальное.

Сковороду я выключаю машинально. Опускаюсь на стул, кладу руки на стол и смотрю на них.

Чужие какие-то, бледные.

Мне некуда идти. Квартира его. Денег на съём нет. У Арина школа, кружки, подруги. Мама в деревне с тех пор, как продала квартиру семь лет назад, и теперь даже туда я не могу уехать.

Я в ловушке.

За окном просыпается город. Где-то внизу хлопает подъездная дверь, смеются дети, гудит машина.

Жизнь идёт дальше. А моя – кажется, нет.

Глава 4

Глава 4

Глава 4

Тональник покупаю по дороге на работу в аптеке у остановки, торопливо, не глядя на кассиршу. В туалете офиса накладываю слой за слоем, растушёвываю, отхожу на шаг от зеркала.

Всё равно видно. Всё равно.

Коллеги пялятся весь день. Молча, украдкой, с тем особым выражением, которое хуже любых слов. В колл-центре не поболтаешь – наушники, скрипты, звонки. Обед я пропустила: ушла в переговорку с кофе и телефоном, уставилась в стену и просидела там все сорок минут.

Расспросов удалось избежать.

Почти.

Уже у выхода меня нагнала Тома из отдела по работе с вип-клиентами. Обогнала, развернулась, смерила взглядом.

– Эт что, фофан? – усмехнулась она без злобы, но и без жалости. – Катька, я бы на твоём месте такого не позволяла.

– Упала, – говорю коротко и обхожу её.

– Ага. На чей-то кулак, – летит мне в спину.

Я не останавливаюсь.

Дома стоит тишина. Саши нет, и я выдыхаю так, будто не дышала с утра.

Но нет и Арины. Через час вернётся с танцев – увидит меня, увидит лицо. Одиннадцать лет, но она всё понимает. Всё.

Набираю её номер.

– Алло, мамуль!

Голос – звонкий, живой, совершенно беззаботный. Я прикрываю глаза.

– Солнышко. Как переночевали?

– Отлично! Мы с Леной танец учили из тик-тока один, почти выучили уже, но спать надо было...

Слышу в голосе разочарование, и хватаюсь за него, как за спасательный круг.

– Может, сегодня снова к ней? Я с тётей Таней поговорю – она любит, когда ты гостишь. Дотанцуете.

– Мамуль! – Аринка взвизгивает от радости. – Ты лучшая, правда!

Горло перехватывает.

Лучшая. Была бы лучшей, не допустила бы того, что происходит последние полгода. Не ждала бы, не терпела, не придумывала оправдания.

– Только сначала уроки, договорились?

– Конечно, мамуль!

Короткие гудки. Я долго смотрю на погасший экран.

Это не может продолжаться. Ночёвки у подруг, битая посуда, запах в квартире. Я в ловушке, и с каждым днём стены сжимаются чуть теснее.

Но я не знаю, как выбраться. Ещё не знаю.

Саша вернётся сегодня. Может с бутылкой. Может уже не в себе. Оставаться здесь и ждать его – выше моих сил.

И тут память подбрасывает – услужливо, некстати, что сегодня вечером в «Атланте» собираются одноклассники.

Может, сходить? Просто чтобы не быть здесь. Чтобы не ждать звука ключа в замке.

А думать буду потом. Когда немного устаканится.

Сейчас лишь бы не быть здесь.

Решено.

Новый слой тональника. Тушь почти засохшая, но сойдёт. Помада, которую я не открывала года три. Платье из дальнего угла шкафа. Сапоги на каблуке – чуть непривычно, я уже отвыкла от каблуков, всё больше кроссовки.

Смотрю на себя в зеркало. Почти нормально. Если не знать, не заметишь.

Такси приходит быстро. И через полчаса я уже стою на крыльце кафе и не двигаюсь.

Зачем я сюда пришла? Серьёзно, зачем? Я не общалась ни с кем из них двенадцать лет. У меня фингал под слоем тональника и жизнь, которая разваливается на части прямо сейчас.

Надо уходить.

Я уже почти разворачиваюсь, но дверь кафе распахивается, и наружу шумной гурьбой вываливаются несколько мужчин.

Секунда, и я узнаю их. Постаревших, но всё тех же.

– Опа, какая кг'аля! – Юра Тимошкин смотрит на меня с той же улыбкой, что и в девятом классе. Совсем не изменился и даже картавит так же.

– Петрушка! – Денис Антонов перескакивает через ступеньку, обнимает крепко, почти по-братски. От него пахнет хорошим парфюмом и немного вином. – Вот это встреча! Ты что, эликсир молодости пила все эти годы? Ты и Самсон вообще не меняетесь, завидки берут!

Улыбка сходит с моих губ.

Самсон.

– Да-да, он тут, – подхватывает Тимошкин. – Пг'иехал всё-таки, смог. Кать, а чего у вас с ним случилось-то? Такая любовь была – я думал, вы...

– Юр. – Денис бросает на него короткий взгляд – острый, предостерегающий. – Ты дурак вот такое спрашивать? Зелёная юношеская любовь, прошла и прошла, с кем не бывает. У всех давно свои семьи. У тебя ведь семья, Кать?

Я киваю.

Внутри что-то сжимается.

– Вот! И у Самсона семья – жена, сын. Так что помолчи, Юра, и не лезь куда не просят.

Жена. Сын.

Я знала это. Конечно знала – прошло двенадцать лет, я не наивная. Но знать в голове и услышать вслух – это разные вещи. Совершенно разные.

Сын. У него есть сын. И он не знает, что есть ещё дочь.

– Пошли, Петрушка, хватит задницу студить!

Денис приобнимает меня за плечи и ведёт внутрь. Легко, уверенно, не давая ни опомниться, ни отступить.

Мы входим в зал.

Шум, голоса, смех, запах еды и вина – всё это обрушивается разом. Несколько лиц поворачиваются к нам, кто-то машет рукой, кто-то улыбается.

Но я вижу только одного.

Самсонов стоит у дальнего стола – высокий, прямой, с бокалом в руке. И смотрит на меня.

Я не успеваю отвести взгляд. Он тоже не отводит. Мы так и стоим. Секунду, две, три, а зал вокруг будто замирает, ожидая исхода.

Двенадцать лет.

А смотрит так же. Именно так, как будто видит насквозь, как будто знает всё, что было за эти нелегкие годы.

Но он не знает ничего.

Я отворачиваюсь первой. С трудом – как будто что-то физически держит.

Грудь горит. Дышать неудобно.

И тут на меня налетает Маша Сазанова, как весенний ветер, пахнущая знакомыми духами.

– Подруга! Ты что ли?! – она стискивает меня в объятиях так крепко, что я почти не могу вздохнуть. – Сколько лет, сколько зим!

Я зарываюсь лицом в её плечо и закрываю глаза.

Когда открываю, Самсонов уже не смотрит. Отвернувшись, он говорит с мужиками.

Но почему-то легче не становится.