Текст книги "Бывшая любовь. 12 лет без тебя (СИ)"

Автор книги: Мари Лисса

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 6 страниц)

Глава 9

Глава 9

Глава 9

Не сплю.

Лежу в темноте и слушаю, как ровно дышит Аришка рядом. Тихое сопение, тёплое плечо у моего бока. Она спит так крепко, так безмятежно, будто не было сегодня ни пьяного отца в больничном коридоре, ни слёз. Ни-че-го.

Вот бы мне так.

Смотрю на неё в темноте и в который раз думаю о том, как она похожа на него. За эти годы образ Миши немного размылся в памяти, стал менее острым. Но теперь, когда я видела их рядом, сомнений не осталось. Та же линия скул. Тот же разрез глаз. То же упрямство в складке губ, когда она чем-то недовольна.

Не удивительно, что Саша сорвался. Он смотрел на неё одиннадцать лет и видел чужого человека.

А я смотрела одиннадцать лет и видела ЕГО.

Встаю тихо, накидываю плед на плечи. Мне нужен воздух.

Балкон в соседней комнате. Стараясь не шуметь, выскальзываю в темноту и толкаю стеклянную дверь.

И сразу же натыкаюсь на него.

Миша стоит у перил, смотрит на ночной город. Оборачивается на звук моих шагов.

– Не спится?

Качаю головой. Подхожу, встаю рядом. Внизу горят редкие огни, воздух свежий и прохладный, пахнет асфальтом и чем-то далёким, хвойным.

Я ёжусь, натягиваю плед плотнее.

Стоять рядом с ним вот так, в тишине ночи, почти как тогда. Почти. Только тогда я не знала ещё, что всё кончится именно так.

– Кать, – говорит он тихо. – Почему ты не захотела тогда поговорить? Ты ведь не знаешь, как всё было на самом деле.

– А чего тут знать? – хмыкаю, не глядя на него. – Зашла в гараж, а там ты и Анька Рыжкова. Полуголая. Что тут понимать, Миша?

Злость поднимается мгновенно, горячая, почти физическая. Двенадцать лет. Двенадцать лет прошло, а картинка та стоит перед глазами как живая. Как будто я снова восемнадцатилетняя девчонка, которая только что получила письмо о зачислении и бежит поделиться счастьем с любимым человеком.

Ненавижу его за это. За то, что так до сих пор больно.

– Кать, твоя Аринка...

Я напрягаюсь.

Вот оно. Дошло. Разглядел. Что теперь?

– Она точно Сашкина дочь?

Хочется закричать. Вот прямо в это тихое ночное небо: нет, идиот, неужели ты сам не видишь?! Посмотри на неё! Это же ты, это твои глаза, твой подбородок, твоя кровь!

Но я мысленно осаживаю себя. Прибиваю гвоздями к месту, боясь даже шевельнуться.

– Конечно его. А чья ещё? Я, в отличие от некоторых, Самсонов, по кроватям не скакала.

Он резко поворачивается ко мне, и я вдыхаю его парфюм. Терпкий, головокружительный.

Зачем он так пахнет? Это нечестно.

– И я не скакал, Петрушка! Не надо приписывать мне того, чего не было!

– Не было?! Да иди ты...

Я поворачиваюсь, чтобы уйти, но его рука смыкается на моём запястье. Крепко, уверенно, не давая двигаться. Я дёргаюсь, тяну руку, но бесполезно.

Мы оказываемся нос к носу. Я чувствую его дыхание на своём лице. Сердце на мгновение забывает, как биться, и вспоминает что-то давнее, запретное, то, что я так старательно похоронила.

Не смей. Не смей даже думать об этом.

– Я не изменял тебе, Кать. Хочешь верь, хочешь нет, но это правда. Она зашла сама. Стала лезть ко мне, я послал её. Не угомонилась, стала раздеваться. Я как раз хотел вышвырнуть её, но тут вошла ты. Не было между нами ничего.

– И ты предлагаешь мне в это поверить?!

Голос дрожит. Предаёт меня, как всегда в самый неподходящий момент. В горле стоят слёзы, и я ненавижу себя за это. Я клялась, что никогда больше не заплачу из-за него. Ни слезинки. Не дождётся.

– Больше десяти лет прошло, а ты всё копишь обиды, которых, может, и не было вовсе. Я рад, что у тебя дочь, но ты... ты сама нас разрушила. Той своей истерикой в гараже.

– Истерикой?!

Это слово ударяет меня как пощёчина. Истерика. Он называет это истерикой.

– Катись к чёрту, Миша. Вот тебе новая истерика.

Я толкаю его, вхожу в номер, и слёзы уже текут сами, горячие, злые, совершенно не прошенные.

Двенадцать лет назад

– Катерина, надо поесть, – тихо говорит мама с порога. – Что ж ты так убиваешься.

Я не отвечаю. Лежу лицом в подушку и плачу. Уже, кажется, не первый час. Или не первый день. Не знаю.

Внутри всё словно кровоточит. Будто кто-то голыми руками вырвал сердце и ушёл, даже не оглянувшись.

Не помню, как добежала до дома тогда. Только своё бледное отражение в зеркале прихожей и испуганный мамин голос. А потом он пришёл. Стучал, просил открыть. Я не открыла. Мама потом сказала, что Миша просидел на ступеньках в подъезде до самой ночи.

Мне было все равно.

– Ну такие они, мужики, – вздыхает мама, садится на край кровати. – Простишь, помиритесь, будет будто ничего и не было.

– Не прощу. – Я поднимаю голову, смотрю на неё. – Никогда, мам. Ненавижу его. Уеду в Москву, а там парней полно нормальных.

– Вот это правильно. Пошли, хворост напекла.

Он приходил каждый день. Стоял под окнами, кричал в открытую форточку.

– Кать, пожалуйста! Выйди, я объясню! Слышишь?!

Я слышала. И не выходила.

Мама прогоняла его. День отъезда был все ближе и ближе, а внутри меня становилось все холоднее и холоднее. Будто кто-то украл все мои чувства и эмоции, оставил пепелище на месте цветущего города.

Мне дали общагу, что оказалось настоящим счастьем. Вещи были упакованы в две сумки-баула, и поезд умчал меня за много километров от дома. Туда, где шанс втретить Мишу среди миллионов жителей был слишком мал.

Через два месяца я вернулась.

Не одна.

Тошнота по утрам, рвота, прием у врача… Диагноз, который и не был диагнозом…

Мама не упрекнула меня ни разу. Ни одним словом, ни одним взглядом. Просто обняла, и мы долго так сидели на кухне, пока за окном шёл дождь, а она гладила меня по голове как маленькую.

– Скажешь ему? – спросила она тихо.

– Нет.

– Почему?

– Нет, – мотнула я головой. – Мы с Машкой переписывались на днях. Она говорит, у него девушка, новая любовь. Жениться, вроде как, собрался.

– Или дело не в этом?

– Может и не в этом, – тихонько согласилась я.

Тогда признаться самой себе, что я до смерти обижена на него, я не могла. Я же гордая, я же сильная. Но так и было – он так сильно разбил мне сердце, что я не хотела больше ничего с ним делить.

Даже нашего ребенка.

ОСОБЕННО нашего ребенка.

Глава 10

Глава 10

Глава 10

Я лежу в темноте и считаю минуты.

Арина давно спит – дышит ровно, почти беззвучно, свернувшись калачиком на краю огромной кровати. Я отодвинулась к стене и смотрю в потолок уже, наверное, час. Или два. Часы на телефоне показывают начало третьего.

Спать. Надо спать. Завтра забрать Арину из номера, вернуться домой, разобраться с Сашей, понять, что делать дальше.

Длинный список. Правильный список. Ни одного пункта в нём нет про Мишу.

Тогда почему я думаю только о нём?

Осторожно встаю, стараясь не потревожить дочь. Накидываю плед – тот же, что был на балконе. От него почему-то пахнет его парфюмом, и я почти бросаю его обратно на кровать.

Почти.

Выхожу в соседнюю комнату. Здесь темно, только из-за неплотно задёрнутых штор пробивается желтоватый свет уличных фонарей. Диван у дальней стены. Миша лежит на спине, одна рука заброшена за голову.

Я останавливаюсь посреди комнаты.

– Все еще не спится?.

Вопрос застает врасхплох, я вздрагиваю.

Уйди. Скажи, что хотела воды, и уйди. Это единственное правильное решение из всех возможных.

– Не могу, – говорю вместо этого.

Тишина. Долгая, плотная, такая, что слышно, как где-то за окном проезжает редкая ночная машина.

– Иди сюда, Кать.

Голос тихий. Не приказ, а просьба. Почти.

Я должна сказать нет. Я должна развернуться и уйти обратно за закрытую дверь, лечь рядом с дочерью и лежать до утра с открытыми глазами, если придётся. Это правильно. Это разумно. У него жена. У меня муж.

Я делаю шаг вперёд.

Он не встаёт навстречу – ждёт, пока я подойду сама. Я останавливаюсь в шаге от него, и тогда он берёт меня за руку . Осторожно, как берут что-то хрупкое.

– Миш, я сама не знаю, что делаю, – говорю я.

– Понимаю.

Я опускаюсь на диван рядом с ним. Он не торопит, не тянет к себе – просто сидит, и наши плечи касаются, и это касание такое простое и такое невыносимое одновременно, что я закрываю глаза.

– Ты злишься на меня, – говорит он тихо. – До сих пор.

– Да.

– И всё равно пришла.

Что мне ответить? Что я сама не понимаю, зачем пришла? Что я лежала там, в темноте, и думала о его дыхании на своём лице, о его руке на моём запястье, о том, как он пах на балконе, и поняла, что не засну, пока не...

– Пришла, – соглашаюсь я.

Он поворачивается ко мне. В полутьме лицо его близко, очень близко, и я вижу, как он смотрит – внимательно, серьёзно, без той насмешки, что бывает днём.

Я первая тянусь к нему.

Поцелуй получается не нежным.

В нём слишком много всего накопленного – злость, и боль, и те двенадцать лет, и балкон, и его голос в ресторане, и вся эта сумасшедшая история, которая началась с фингала и тональника в аптеке.

Он отвечает сразу, наполняя поцелуй страстью.

Я помню его. Тело помнит, даже когда голова пыталась забыть. Помнит, как он целует – требовательно, глубоко, с той уверенностью, которая когда-то сводила меня с ума восемнадцатилетнюю.

Сейчас тоже сводит. Мне тридцать два, и я ничуть не умнее той девчонки.

Плед падает с плеч. Его руки – в моих волосах, на моей спине, везде сразу, горячие и уверенные. Я слышу собственное дыхание. Оно уже не ровное, совсем не ровное, и мне должно быть стыдно, но стыда нет.

Есть только он. Его запах, его руки, его голос, который говорит моё имя снова и снова – тихо, почти на выдохе.

– Арина... – выдыхаю я, когда у меня хватает на это воздуха.

– Дверь закрыта. – Он касается губами моей шеи. – Она спит.

Знаю. И всё равно боюсь. Боюсь всего: что она проснётся, что я потеряю голову окончательно, что утром буду жалеть. Что не буду жалеть.

Что это ничего не решает и одновременно меняет всё.

Но он целует меня снова, и мысли уходят.

Я толкаю его в грудь, заставляю лечь на диван. Мир кружится и перестает существовать. Остается только страсть, стирающая все рамки и границы.

Я снова его. Он снова мой.

На одну ночь.

Мы лежим в тишине.

Я на его плече, он смотрит в потолок, пальцы его медленно, рассеянно скользят по моему плечу. За окном начинает светать – совсем чуть-чуть, едва заметно, но темнота уже окрасилась в розовый.

Надо встать. Вернуться в спальню до того, как Арина проснётся.

Не могу.

– О чём думаешь? – спрашивает он тихо.

– О том, что я дура, – отвечаю честно.

Он усмехается. Я чувствую это по тому, как двигается его грудь.

– Почему?

– Потому что это всё усложняет.

– Оно и так было сложно, Кать.

Правда. С той минуты, как я влетела в него у дверей магазина, всё стало сложно. Или ещё раньше: с той минуты, как он вообще появился в нашей школе в девятом классе и сел рядом со мной.

– Миша. – Я поднимаю голову, смотрю на него. – Что теперь?

Он смотрит на меня в полутьме – долго, серьёзно.

– Не знаю, – говорит честно.

Вот в этом весь Самсонов. Никаких обещаний, никаких красивых слов. Просто и страшно одновременно.

Я не отвечаю. Кладу голову обратно на его плечо.

За дверью спит моя дочь. Его дочь. Он пока не знает этого – или знает, но мы не сказали вслух. Но сейчас это и не важно.

Сейчас есть только эта комната. Его плечо. Рассвет за шторой.

Тишину обрывает вибрация.

Миша встает, лостает из брюк телефон. На мгновение я вижу имя звонящего – “Кристина.”

Внутри все обрывается.

Самсонов бросает на меня быстрый взгляд и уходит на балкон. Закрывает дверь. Он берет трубку, и даже через стекло я слышу его бодрый голос:

– Да, малышка.

Скидываю плед. Иду в душ.

Глаза жжет, но я прогоняю слезы злостью.

Глава 11

Глава 11

Глава 11

Душ я принимаю долго.

Стою под горячей водой и смотрю на кафельную стену, пока пальцы не начинают морщиться. Вода смывает его запах с кожи, и я не знаю, хочу я этого или нет. Наверное, хочу. Наверное, так правильно.

Малышка.

Бодрым голосом, в три часа ночи, когда я лежала у него на плече.

Дура. Дура, дура, дура.

Выхожу из душа. Натягиваю вчерашнее платье – другой одежды нет, и это ещё одно унижение к коллекции за сегодняшнюю ночь. Смотрю на себя в зеркало. Тушь размазана, волосы влажные, под подбитым глазом синяк всё ещё желтеет.

Вот она, Катя Петрушкина. Тридцать два года, муж-алкоголик, любовник с женой и полное отсутствие идей, что делать дальше.

Выхожу из ванной.

Миша стоит посреди комнаты. Одет, телефон убран в карман, смотрит на меня так, будто уже всё знает и заранее готовится к разговору.

– Кать...

– Разбужу Арину, – говорю ровно, не останавливаясь. – Нам пора.

– Подожди. Дай мне объяснить.

– Не надо ничего объяснять.

Прохожу мимо него в спальню. Сажусь на край кровати, трогаю дочь за плечо.

– Аришка. Просыпайся, солнышко.

Она мычит, переворачивается, натягивает одеяло на голову.

– Мам, ещё пять минут...

– Нет, вставай. Едем домой.

Чувствую, что Миша стоит в дверях. Не смотрю на него.

Арина садится, щурится на свет, видит незнакомую комнату и вспоминает всё сразу, это видно по выражению лица. Больница. Папа. Гостиница.

– Уже уходим? – спрашивает тихо.

– Уже уходим.

Она не спорит. Слезает с кровати, ищет кроссовки, находит под кроватью. Собирается молча.

В лифте мы стоим втроём.

Арина смотрит в телефон. Наверное, пишет Лене про гостиницу, которую не успела толком сфотографировать. Миша смотрит на меня. Я смотрю на цифры над дверью.

Семь. Шесть. Пять.

Только бы он не начал говорить при Арине.

Не начинает.

У выхода он останавливает нас. Нет, не так… Он останавливает Арину.

– Подожди секунду, – говорит он ей. Лезет в карман, достаёт купюру, протягивает. – Купишь себе завтрак в том кафе напротив. Вон там, видишь вывеску? Подожди нас там.

Арина смотрит на меня. Я киваю. Коротко, без энтузиазма, но киваю.

Дочь уходит. Мы остаёмся вдвоём у стеклянных дверей гостиницы, и я скрещиваю руки на груди.

– Говори.

– Это не то, что ты думаешь.

– А что я думаю?

– Что я позвал тебя, зная, что дома ждёт жена.

Именно так я и думаю.

– Разве не так?

Он молчит секунду, и это молчание красноречивее любого ответа.

– Наш брак... это сложно объяснить.

– Попробуй.

– Не здесь. Не сейчас.

– Тогда когда, Миша? – в голосе прорывается что-то острое, и я не успеваю это сдержать. – Ты спал со мной. Сегодня. И говоришь – сложно объяснить. Что тут объяснять?

– Кать...

– Не надо. – я делаю шаг назад. – Я сама виновата. Я пришла сама, никто не тащил. Просто не надо делать вид, что всё иначе, чем есть.

– Я не делаю вид.

– Делаешь. – смотрю на него прямо. – Ты женат, Миша. У тебя сын. А я... я просто старая история, которую удобно вспомнить на одну ночь.

Что-то меняется в его лице. Резко, болезненно.

– Ты в это сама веришь?

Нет. Не знаю. Не хочу думать об этом прямо сейчас, стоя у стеклянных дверей гостиницы в помятом вчерашнем платье.

– Вызови нам такси, пожалуйста, – говорю вместо ответа.

Долгая пауза. Он смотрит на меня так, что хочется отвести взгляд. Не отвожу.

– Хорошо, – говорит наконец.

Достаёт телефон. Вызывает. Мы стоим рядом и молчим.

Минута. ДВе. Три.

Арина возвращается из кафе с круассаном в руке и довольным видом. Смотрит на нас по очереди, но ничего не не говорит.

Машина приходит быстро.

Миша открывает дверь Арине, потом мне. Я сажусь, не глядя на него. Слышу, как он тихо говорит:

– Я напишу. Нам надо все обсудить.

Не отвечаю. Дверь закрывается.

В такси Арина прижимается ко мне плечом и молчит всю дорогу.

Моя девочка. Лучшая девочка на свете. Целую ее в макушку.

Дома тихо. Саши нет – куртка не висит на крючке. Я останавливаюсь посреди прихожей, смотрю на пустую вешалку.

Надо радоваться. Его нет – и хорошо.

Но радость не приходит. Есть только усталость, такая глубокая, что хочется лечь прямо здесь, на коврике у двери, и не вставать.

– Мам, я к Лене? – спрашивает Арина осторожно. – Мы вчера так и не закончили танец...

– Иди, – говорю. – Только пообедать вернись.

Она исчезает быстро, с явным облегчением. Умница. Чувствует, что маме нужно побыть одной.

Иду на кухню. Ставлю чайник. Сажусь за стол и смотрю в окно на серое утреннее небо.

Что я наделала.

Нет, стоп. Не надо так. Не надо сейчас себя казнить – это ни к чему не приведёт. Надо думать, что делать дальше. Развод. Жильё. Деньги. Арина. Всё это реальное, всё это требует решений.

Миша ... А Миша – это отдельная история, которую надо сложить аккуратно и убрать подальше. Он женат. Точка. Перелестнем страницу и забудем об этой ночи.

Телефон вибрирует на столе.

Смотрю на экран.

"Дай объяснить. Пожалуйста."

Пожалуйста. Надо же.

Кладу телефон экраном вниз. Чайник закипает, я встаю, завариваю чай. Возвращаюсь к столу. Смотрю на перевёрнутый телефон.

Не буду читать. Не буду отвечать. Всё правильно. Всё так, как надо.

Сижу так долго. Чай остывает нетронутым.

Потом переворачиваю телефон.

Его сообщение всё ещё там.

Не пишу. Но и не убираю телефон обратно.

Просто смотрю на его имя на экране и думаю о том, что ненавижу его. Что он не изменился ни капли. Что я дура.

И что его плечо пахло так, будто всех этих лет не было.

В замке проворачивается ключ, и я вздрагиваю. Быстро удаляю сообщение с телефона, будто Саша в него полезет.

Не успеваю убрать смартфон в сторону, как муж заходит на кухню.

Глава 12

Глава 12

Глава 12

Саша входит на кухню и останавливается.

Гипс на руке, ссадины на лице подсохли и потемнели. Выглядит трезвым. По-настоящему трезвым, собранным, почти незнакомым. Смотрит на меня, потом на нетронутую чашку чая, потом снова на меня.

– Привет, – говорит тихо.

Не отвечаю. Смотрю в окно.

Он садится напротив. Осторожно, как садятся рядом с чем-то, что может взорваться. Кладёт загипсованную руку на стол. Молчит.

Интересно, сколько он так просидит?

– Кать.

– Что.

– Я… – он запинается, трёт здоровой рукой висок. – Я хочу попросить прощения. За вчера. За всё.

За всё. Ёмкое слово. Под него много чего можно подогнать.

– Хорошо, – говорю ровно.

Он явно ждал другого. Смотрит на меня растерянно.

– Ты… не злишься?

– Злюсь. Но прощения ты попросил, я услышала. Что ещё?

Саша молчит. За окном где-то внизу смеются дети, проезжает машина. Обычная жизнь, которой нет никакого дела до нашеих проблем.

– Я не хочу развода, – говорит он наконец.

– Знаю.

– Кать, я исправлюсь. Я пойду к наркологу, я найду работу, я…

– Саша. – смотрю на него. – Ты это уже говорил. Месяц назад. Три месяца назад. И сколько раз я еще это услышу?

Он закрывает глаза. Открывает. В них что-то такое, что в другое время, может, и разжалобило бы меня. Сейчас – нет.

– Я знаю. Я знаю, что говорил. Но сейчас – правда, Кать. Вчера… вчера я испугался. Когда упал с лестницы и лежал там, я думал, что, если сломал не руку, а шею… Что поделом мне было бы за то, что я вам наговорил с Аришкой.

Арина. Он говорит про Арину, которую вчера в больнице назвал чужой и выгнал прочь. Как быстро всё меняется, когда трезвеешь.

– Ты вчера сказал ей, что она тебе не дочь.

Он морщится. Болезненно, искренне.

– Я был пьян.

– Пьяный говорит то, что трезвый думает.

Молчание.

– Я виноват, – говорит он тихо. – Во всём виноват. В том, что пил, в том, что руку поднял, в том, что на Аришку орал. Но ты… ты тоже не святая, Кать. Ты вчера была с ним.

– Я была на встрече выпускников, – отвечаю холодно.

– А в гостинице? Ты же там ночевала. С ним.

Ясно. Значит, звонил Арине, узнавал.

– Арина ночевала. Я тоже. А Миша… Он спал в дургой комнате.

Ложь. Господи, как я устала лгать. И ему, и себе, и всем.

Саша смотрит на меня долго. Потом что-то в нём ломается, где-то внутри, в самой глубине.

– Ты любишь его. До сих пор.

Не отвечаю.

– Ты всегда его любила, – говорит он, и в голосе не обвинение, а что-то похожее на усталое признание. – Я всегда это знал. Просто… надеялся, что пройдёт. Что я смогу заменить. Не смог.

– Саша, – говорю устало. – Зачем ты вообще женился на мне? Если знал?

Он усмехается. Невесело, почти горько.

– Потому что любил тебя. По-настоящему. Больше, чем ты думаешь.

Тихий мальчик из соседнего двора. Я вспоминаю его вдруг, того – прежнего. Как он смотрел на меня исподтишка, никогда не подходил первым. Однажды оставил у двери три ромашки. Без записки, просто положил и ушёл. Я тогда даже не поняла, от кого.

А потом всё случилось… И он первым оказался рядом.

Молчу. Он тоже молчит. И в этом молчании есть что-то очень тяжёлое и одновременно окончательное.

– Значит, всё? – спрашивает он наконец.

– Всё, Саша.

Долгая пауза.

– Он тебя не стоит, – говорит он тихо. Без злости, просто говорит. – Самсонов… он тогда тоже не оценил, что имел.

– Не надо.

– Нет, погоди. – что-то меняется в его голосе. – Ты всё равно узнаешь рано или поздно. Лучше от меня.

Я замираю. Не знаю почему, но что-то внутри сжимается.

– Что узнаю?

Саша смотрит на стол. На свою загипсованную руку. На стол снова.

– Тогда. В гараже. Анька Рыжкова не сама туда пришла.

Тишина.

– Что? – слышу собственный голос как будто издалека.

– Я её попросил. – он произносит это ровно, почти буднично, будто давно отрепетировал. – Сказал ей, где он будет, сказал, что он сам хотел. Она… она давно на него глаз положила, ей много не надо было. А я знал, что ты придёшь. Ждал тебя с почты.

Ждал с почты.

Он знал про письмо. Знал, что я побегу к Мише сразу, как получу. И всё рассчитал.

– Ты знал про зачисление? – говорю медленно.

– Ты всему двору говорила, что ждёшь письмо из Москвы.

Конечно. Конечно, я говорила. Я была счастлива и не умела это прятать.

Голос наливается его неприкрытой злобой, когда он заканчивает:

– Ты должна была увидеть их! Вы расстались, я буду рядом. Но Самсон… Этот козлина дежурил у твой двери, я не мог никак прийти к тебе. Ты уехала. А потом вернулась.

– Саша. – голос мой звучит странно, чуждо. – Ты понимаешь, что сделал?

Он наконец смотрит на меня. Прямо, без бегства.

– Понимаю.

– Ты сломал мне жизнь, – говорю тихо. – Мне было восемнадцать лет. Я уезжала в Москву. Я любила его. И ты всё это взял и…

Слова заканчиваются.

Я вдруг вспоминаю тот день с такой яркостью, что больно. Гараж, распахнутая дверь, то, что я увидела. Как бежала обратно через пустырь, не разбирая дороги, слёзы – горячие, злые, застилали глаза. И голос за спиной… Чужой, незнакомый.

"Катя! Катя, подожди!"

Я оглянулась на секунду. Саша стоял у забора гаражного кооператива. Смотрел на меня. Я не поняла тогда, что он там делал, мне было не до того. Пробежала мимо, не остановилась.

Он ждал. Он стоял там и ждал, когда я выбегу.

Господи.

– Ты стоял там, – говорю я вслух. – Тогда, у гаражей. Ты видел, как я бежала.

Саша не отвечает. Молчание – это тоже ответ.

– Ты всё спланировал заранее. Рыжкова, гараж, я… А потом появился в нужный момент, когда я вернулась беременной. Добрый, тихий, с готовым плечом.

– Кать…

– Не надо.

Встаю. Ноги держат, но колени ходят ходуном.

– Ты использовал меня, когда я была сломана. Ты знал, что я не в себе, что мне больно, что я уязвима. И вошёл именно тогда. Это не любовь, Саша. Это не любовь!

Он сидит и молчит. Не возражает. Наверное, сам знает.

– Уйди, пожалуйста, – говорю. – Не хочу тебя видеть.

– Куда я…

– Тогда я уйду.

Я бросаюсьб прочь из кухни, но он хватает меня за руку. Я вырываю ее, и Саша садится на место. Больше он не пытается меня остановить.

Достаю с антресолей старую сумку. Открываю шкаф.

Что мне нужно. Документы Аринины и мои. Деньги – всё, что есть на карте. Смена одежды, две. Лекарства. Зарядка от телефона. Аришкины вещи. Она у Лены, заберу по дороге.

Складываю методично, почти механически. Руки работают, голова словнло отдельно. В ней пусто, и это хорошо. Когда в голове пусто, можно делать то, что нужно.

Двенадцать лет. Двенадцать лет моей жизни выросли из одного летнего дня, который кто-то срежиссировал за меня. Москва, которой не было. Миша, которого я потеряла. Арина, которая росла без отца. Саша, которому я была нужна сломанной, потому что целую он бы не удержал.

Всё это – из одного момента у гаражей за девятиэтажкой.

Застёгиваю сумку.

Беру телефон, набираю маму.

– Мам. Я хочу приехать. Прямо сейчас. Можно?

Мама не задаёт вопросов. Она никогда не задаёт вопросов, когда слышит мой голос таким.

– Жду, детка. Картошку как раз поставила в духовку, пообедаем.

Я закрываю глаза на секунду.

Все будет хорошо.

Открываю.

Достаю телефон и пишу Арине: "Собирай вещи. Едем к бабушке."

Ответ приходит через тридцать секунд. Три восклицательных знака и смайлик с сердечком.

Хоть кто-то рад.

Прохожу по квартире. Быстро, не задерживаясь. Саша так и сидит, даже не шевелится. На мгновение мне становится его жаль, но я тут же вспоминаю о том, что он сделал. Жалость исчезает.

На пороге останавливаюсь на секунду. Хочу сказать что-то на прощание, но понимаю, что в этом нет смысла. Так и ухожу без слов. Закрываю дверь. Спускаюсь вниз.

На улице пахнет летом и бензином, и где-то совсем рядом свежескошенной травой. Иду к соседнему дому, где уже ждет Арина, с сумкой на плече, и спина у меня прямая.

Нам надо в деревню. Нам нужна мама и тишина, в которой можно наконец подумать без помех.

И, конечно, картофель из духовки.