Текст книги "Фальтерия. Ветер севера (СИ)"
Автор книги: Мари Лефейр
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
Вскрикнув от неожиданности, R обернулся. Вилка в его левой руке вонзилась в воображаемые небеса.
– Ох, простите! – спохватилась я. – Вошла без стука…
– Да все в порядке… – сказал он, откладывая фланелевую тряпицу. – Но я и правда тебя не заметил!
– Вы были так сосредоточены, что не хотелось вас отвлекать.
– Да, наверное… Хотя от чего тут отвлекать – хороший вопрос!
Смутившись, он снял очки и положил на стол рядом с фланелью.
– Тогда можно я поотвлекаю вас еще немного?
– Ну конечно! – воскликнул R. – Спускайся и посиди со мной!
Пробравшись на цыпочках между серебром на полу, я села на кровать.
– А ведь это очень ценные вещи! – сказал он, разворачиваясь в кресле ко мне лицом. – Теперь таких уже не достать.
– Ну, не знаю… Но для мамы они точно были сокровищем.
– Они явно стоят того, чтобы их натирать. Чем старательней за ними ухаживаешь, тем больше их благодарность.
– Благодарность? Какая же?
– Сияние, которое возвращается к ним из-под накипи прошлого. Не яркое, не ослепляющее. А спокойное, скромное и одинокое. Возьмешь в руку такую вилку – и кажется, что держишь в руках чистый свет. Они словно рассказывают тебе истории. Слушая которые хочется трогать их снова и снова.
– Вот уж не думала, что у серебра такой эффект, – сказала я, глядя на темно-синюю тряпицу, скатанную в шарик на столе.
То сжимая, то разжимая пальцы, R разминал усталую ладонь.
– Я слышала, когда-то в одном богатом поместье держали сразу несколько слуг для того, чтобы те начищали серебряную посуду, – сказала я. – Эти слуги сидели в каменной кладовой во дворе, с утра до вечера начищали столовое серебро и больше не занимались ничем. Посреди кладовой стоял длинный стол, они садились за него по обе стороны, и перед каждым громоздилось по кучке посуды – их дневная норма начистки. Чтобы серебро не мутнело от их слюны или даже дыхания, им запрещалось разговаривать, и трудились они в гробовом молчании. Внутри кладовой даже днем было зябко, солнце туда не проникало, и всю их работу освещала одна-единственная лампа. Лишь под ее дрожащим огоньком и можно было проверить, начищено ли все как нужно. Среди этих слуг непременно был старший, который за всех отвечал. Каждую начищенную вещь он подносил к стене и разглядывал в свете лампы под всеми возможными углами. И того, кто пропустил даже крошечное пятнышко, заставлял перетирать всю норму посуды заново и в наказание еще давал двойную норму на следующий день. А это значило, что заснуть бедолаге до завтра уже не удастся. Так что к вечеру каждого дня все слуги сидели опустив головы и дожидались результатов проверки, как приговора… Хотя, наверное, сейчас эта история неуместна? Простите!
Я вдруг поняла, что болтаю лишнее.
– Ну что ты! – отозвался R.
– Но вы, наверное, заскучали…
– Вовсе нет… – Он покачал головой.
Сидя с ним рядом, я еще пронзительней ощутила, каким хрупким стало все его существо. Раньше, во внешнем мире, он держался гораздо собранней. Каждая часть его тела играла свою отдельную роль, но все вместе выглядело очень цельным, без малейших зазоров. Однако теперь мне казалось, ткни его пальцем в грудь – и он тут же превратится в груду бессвязных обломков, точно марионетка с оборванными нитями.
– А знаете, что меня удивило больше всего? – продолжила я тогда. – Те, кто занимался этой работой особенно долго, постепенно немели. Ведь когда ты год за годом сидишь с утра до ночи в каменной кладовой и натираешь посуду тряпочкой, не говоря ни слова, ты и правда теряешь голос. И уже не боишься затуманить им серебро, а выходя после работы наружу, не помнишь, как он когда-то звучал… Хотя, конечно, люди были бедные, необразованные, и никакой другой работы, кроме чистки посуды, им все равно никто бы не предложил. Вот и думали – если деньги платят, то и голоса не жалко. Так они и немели один за другим, и постепенно в кладовой становилось все тише и тише. Из всех звуков для них остался только шелест ткани по серебру… И вот я думаю: а что же с ними случилось на самом деле? Может, сияние серебра обладает такой силой, что высасывает из людей голоса?
Подняв с пола, я поместила к себе на колени вазочку для десертов. Когда-то на вечеринках мама подавала в ней шоколадные конфеты. Меня при этом конфетами не угощали. «У детей от шоколада в животе заводятся червяки!» – пугала меня бабушка все мое детство. По краю вазочки бежала искусная гравировка – орнамент из виноградных лоз, такой потемневший и запыленный, что было ясно: до заботливых пальцев R его очередь пока не дошла.
– Кто его знает… Может, и так, – отозвался R после долгой паузы.
Переговорная воронка – над изголовьем. Простыни выстираны и накрахмалены. В календаре на стене все прошедшие дни зачеркнуты крестиками. Полки над кроватью, пустовавшие поначалу, понемногу заполнились книгами.
– Никакой спешки с этим серебром нет, – сказала я, ощупывая каморку долгим взглядом. – Когда захотите, тогда и заканчивайте.
– Ну да… Понимаю, – ответил он.
– Я себя не прощу, если вы потеряете голос.
Мы посмотрели друг на друга и улыбнулись.
Перед уходом я отдала ему то, что обнаружила в ящике на школьном дворе. Он тут же впился взглядом в детский портрет и долго молчал. Мне захотелось сказать ему что-нибудь, но что именно? В такую минуту, пожалуй, любые слова прозвучат бестактно. И я промолчала.
В его реакции, впрочем, особых эмоций я не заметила. Он просто сидел опустив глаза – так же спокойно, как читал мою рукопись или натирал серебро.
Молчание затягивалось.
– Мои поздравления, – сказала я, чтобы хоть как-то прервать тишину.
– Фотографии, конечно, уже исчезли? – пробормотал он внезапно.
– Фото… что?
О чем он спрашивал, я поняла не сразу. И лишь повторив это слово про себя еще пару раз, вспомнила наконец, что так мы когда-то называли гладкие бумажки с изображением людей, которые выглядели на них как настоящие.
– Ах, да, теперь вспомнила… Похоже, и правда исчезли!
Перевернув рисунок, он начал читать письмо. И когда дочитал, я сказала:
– Фотографии-то исчезли, но рамочки для них могли уцелеть. Хоть одна где-нибудь да завалялась. Принести вам, если найду? – предложила я, ставя ногу на стремянку.
– Спасибо, – ответил он, так и не поднимая глаз.
15
Происходит ужасное: однажды утром моя машинка выходит из строя.
Сколько я ни тарабаню по ней, металлические литеры не желают стучать по бумаге, а лишь дергаются в своих гнездах, точно лапки умирающей саранчи. Ни одна из клавиш – от А до Z и от 1 до 0, не говоря уже о запятой, отступе и вопросительном знаке, – даже не думает меня слушаться.
Еще вчера вечером, когда я напечатала ему «SPOKOINOI NOCHI», все работало как часы. Ни разу до этих пор я не роняла свою машинку и не лезла в ее внутреннее устройство. Так почему же, проснувшись сегодня, я больше не могу напечатать ни буквы? Конечно, иногда я устраивала ей какой-нибудь мелкий ремонт: то поправляла изогнувшиеся буковки, то смазывала ролики маслом; но она оставалась крепким и надежным механизмом, на который я всегда могла положиться.
Надеясь, что она прокашляется и теперь, я переставляю ее к себе на колени и начинаю колошматить по всем клавишам по порядку.
А он, подойдя ко мне, наклонился и стал следить за моими пальцами.
A, S, D, F, G, H, J, K, L… Когда я дошла до L, он обнял меня за плечи.
– Эдак ты ее только загубишь! – сказал он, забирая у меня машинку. – Дай-ка я посмотрю…
Отобрав у меня машинку, он водрузил ее обратно на стол, снял с нее крышку и осторожно подергал за какие-то рычажки.
Ну, как она? – срывалось у меня с губ, но спросить это вслух я не могла, а напечатать теперь было не на чем. И лишь мои пальцы по привычке все порхали в воздухе безо всякого смысла.
– М-да… – протянул он. – Плохо дело. Похоже, ей нужен серьезный ремонт.
Что же делать? – спросила я одними глазами.
– Отнесем ее в часовую рубку. Ту, что прямо над нашим классом. Церковь разрешила мне устроить там мастерскую. Там же я и держу все свои инструменты… Ну а не сможем починить – подберем тебе другую прямо на месте. В этой церкви бесхозных машинок столько, что тебе и не снилось. Совершенно не о чем волноваться!
Я даже не подозревала о том, что комната над нашим классом используется как мастерская. То есть я знала, что там, уже под самым шпилем башни, установлены механизмы, которые заставляют колокол бить дважды в день – в одиннадцать утра и в пять вечера. Но сама еще ни разу туда не заглядывала.
Сказать по правде, колокольного звона я с детства пугалась до дрожи в коленках. И даже находясь внутри башни, никогда не мечтала забраться на самый верх.
Эти мерные раскаты – слишком громкие, слишком тяжелые, никак не желающие утихать – напоминали мне стон умирающего. Дважды в день они растекались по всем закоулкам нашего городка. Сидела ли я за машинкой в классе, выбирала ли овощи на рынке, обнимала ли мужчину в постели, – при первом же ударе колокола мое тело деревенело, а сердце чуть не выскакивало из груди.
Как же его издают, такой звон? – с детства думала я. Наверное, под самым шпилем башни работает хитроумнейший механизм из огромных шестеренок, толстых цепей и свинцовых гирь, который и приводит в движение исполинские стрелки на циферблате. А ровно в одиннадцать и ровно в пять все его цепи напрягаются до предела – и тяжеленная колотушка, сорвавшись с места, лупит по колокольной чаше. И если в эту минуту вдруг оказаться там, под самым колоколом, все эти цепи затянутся у тебя на горле, шестеренки перемелют твое тело в кашу, а гири расплющат то, что осталось, о каменный пол…
Вот какие фантазии с малых лет приводили меня в ужас и не давали уснуть по ночам.
Дверь в часовую оказывается заперта. Распахнув пиджак, он достает из внутреннего кармана связку ключей и, почти не задумываясь, сразу находит нужный. В том же кармане, как я замечаю, он хранит и свой любимый секундомер.
Внутри часовой все выглядит совсем не так, как я себе представляла. За огромным циферблатом и правда громоздится постоянно шевелящийся механизм из пружин, рычагов и шестеренок, сцепленных между собой; но эта конструкция занимает лишь малую часть помещения. Все остальное пространство заполняют целые горы пишмашинок.
Застыв на пороге, я разглядываю эту картину – в шоке от самой мысли, что здесь уже очень долго они скрываются в таком невероятном количестве.
– Ну? Прошу! – говорит он, берет меня за руку и увлекает внутрь. Дверь за нашими спинами с лязгом захлопывается.
Потолок в этой комнате совсем низкий, а окон нет вообще, если не считать круглой застекленной амбразуры под самым шпилем. А еще здесь очень зябко и пыльно. Доски пола жалобно стонут при каждом шаге, а щели между ними такие, что проваливаются каблуки моих башмачков. Тусклая лампочка под потолком светит едва-едва, покачиваясь на шнуре, хотя никакого сквозняка нет.
Первым делом я осмотрела часы. При взгляде снизу они оказались куда больше, чем я думала. Между их механизмом и циферблатом оставался зазор, благодаря которому можно было прикоснуться к гигантским стрелкам рукой. Такая стрелка не сдвинется ни на миллиметр, даже если оседлать ее, обхватив сразу всеми конечностями. А вокруг этих стрелок темнеют вычурные римские цифры. Одна только цифра XII крупнее моей головы раз, наверное, в пять.
Церковный двор внизу кажется совсем крошечным. Земля теперь так далеко, что кружится голова. Каждая деталь механизма беспрестанно гремит и лязгает, в воздухе разлит запах машинного масла.
А над этой махиной и нависает сам колокол. Как оно все работает на самом деле, я понимаю плохо, но в назначенный миг часы заставляют колокол трезвонить на всю округу. Вероятно, когда-то он был позолоченный, но теперь – от макушки до края чаши – приобрел уныло-мышиный оттенок. Но массивные стенки металлической чаши, способные на такую вибрацию, заключают в себе столько достоинства, что я не удивлюсь, если под их тяжестью вдруг провалится хлипкий подвесной потолок.
– Посиди пока здесь, – говорит он, указывая на кресло у стола в центре комнаты. Это единственная мебель в помещении – старая и невзрачная. Которую, впрочем, регулярно оттирают от пыли.
– Ну, как тебе здесь? Нравится? – спрашивает он, обводя взглядом комнату, и небрежно швыряет мою машинку в целую гору таких же.
Гора с унылым скрежетом проседает.
Да какая разница, если мы пришли сюда чинить мою машинку? Что это вообще за вопросы?! – удивляюсь я про себя, усаживаясь в кресло.
Но он почему-то выглядит очень счастливым. И продолжает меня обхаживать, улыбаясь все радостней с каждой минутой.
– Ну же?
Ему очень хочется услышать, что я думаю о его «мастерской». Но все, что я могу, – это смотреть на него и улыбаться, кивая в ответ.
– Я знал, что тебе понравится! – объявляет он наконец, явно довольный собой.
Когда у меня нет машинки, я не могу найти себе места. Все балансы в моей жизни срывает, как ураганом. Даже то страшное отчаяние, что охватило меня после потери голоса, не сравнится с паникой, в которую я впадаю теперь, оставшись еще и без машинки.
Что же ты не начинаешь ее чинить?! – кричу я беззвучно, не представляя, как донести это послание до его сердца. Обшариваю все карманы в поисках блокнота с карандашом, но ничего не нахожу. «А ведь собиралась взять!» – ругаю себя. Но тут же вспоминаю, как он вынул у меня из кармана шариковую ручку с блокнотом перед уходом из дома.
– Я мигом все починю! – обещал он тогда. – Так, что и писать ничего не придется…
Я хлопаю его по плечу и тычу пальцем в свою машинку, которая теперь покоится на вершине целой груды ей подобных. Но он, даже не обернувшись, достает из кармана секундомер и принимается натирать его бархатной тряпочкой. Я теряюсь. Неужели мое послание так и не дошло до него? Или он просто таким образом намекает мне – мол, я все починю за пару минут, расслабься?
Снизу слышатся чьи-то голоса. То и дело смеются дети. Кажется, у церкви собирается все больше народу. Репетиция церковного хора? Или какая-то ярмарка? Хотя сама церковь стоит рядом с башней, шум толпы может доноситься и откуда-нибудь еще.
Но сколько я ни жду, он продолжает натирать свой секундомер, даже не думая останавливаться. Ну и ну, поражаюсь я. Сколько же времени можно тратить на такую маленькую вещицу? Но его дотошные пальцы все снуют и снуют, не пропускают ни ребрышка на головке завода, ни звена у цепочки, ни завитушки в эмблеме на задней крышке.
– Сегодня у среднего класса контрольная, – говорит он, не поднимая головы. – Нужно все натереть в лучшем виде… Тебе, кстати, никогда не давались проверки на скорость, так? После них на твои распечатки было просто больно смотреть!
Он даже не поднимает на меня глаз, и я застываю с ним рядом без всякого выражения: ни качать головой, ни показывать пальцем, ни закусывать губы, ни улыбаться больше нет ни малейшего смысла.
Я снова обвожу взглядом комнату. Груды железа, каждая высотой с меня, громоздятся так плотно, что и стен не разглядеть. Что и говорить – столько пишущих машинок, собранных в одном месте, я вижу впервые в жизни.
Каких агрегатов здесь только нет! Угрюмые, как шкафы, – и элегантные, как игрушки; с квадратными клавишами – и с круглыми кнопками; на простеньких деревянных подставках – и на элитных мраморных постаментах… И хотя каждая глядит в свою сторону, теперь, сваленные в одну кучу, они сцепились друг с дружкой так, что не проскочит и мышь.
Моя машинка все еще ждет меня там, куда он забросил ее. Но другие, погребенные под грудами себе подобных, давно уже потеряли свой первоначальный вид, – их внутренности раскурочены, крышки продавлены, а букв на клавишах не различить под слоями пыли. И даже самые целые из механизмов изъедены ржавчиной чуть не до сердцевины.
Неужели все они так и ждут своего ремонта? Но их здесь сотни, если не тысячи! Почему бы сразу не избавляться от тех, кого уже явно не починить? Озадаченная этим, я встаю, приближаюсь к железной куче. И тут меня осеняет. Как же я сразу не догадалась? Наверное, моя фантазия выключилась при виде стольких машинок сразу. Ну конечно! Я ведь могу использовать любую из них, какую сама захочу. И общаться с ним дальше, как делала до сих пор…
Из огромной груды железа я выбираю самую новую и вроде бы целенькую машинку. Но сколько ни тарабаню по ее клавишам, в ней не движется ничего. Я хватаю соседнюю, но у той изжевана и перекручена вся чернильная лента. У третьей половина литер раскурочена вдребезги. У четвертой перекосилась каретка… За какую машинку ни возьмись – результат один: каждая так или иначе парализована.
Не желая сдаваться, я раскапываю гору, пытаясь выудить что-нибудь из ее недр. Но стоит мне потянуть за очередную находку, как вся груда с диким скрежетом перекашивается: еще движение – и она рухнет, похоронив меня под собой.
– Не изводи себя! – говорит он спокойно, все еще глядя на секундомер. – Ни одна из них уже не сможет напечатать ни буквы…
И тут наконец я замечаю очень простую вещь. В этой комнате нет вообще никакой бумаги. Не только страниц для печатания; не на чем нацарапать даже простой записки. Какой же смысл искать в таком месте работающую машинку?!
Как только я понимаю, что больше никаким способом моих посланий не передать, все невысказанные слова закипают в груди и начинают душить меня изнутри.
«POCHINI ZHE EYO SKOREE!» – выбивают в воздухе мои пальцы. Но не находят упора и просто болтаются в пустоте. Не в силах больше терпеть, я выхватываю из железной кучи свою машинку и с грохотом выставляю на стол перед ним.
Почему ты не хочешь ее починить?! Что с ней не так?? Если я не смогу с тобой говорить, я сойду с ума!!
Вцепившись ему в плечо, я изо всех сил пытаюсь сделать такое лицо, чтобы он услышал меня.
Его пальцы наконец замирают. Он вздыхает – протяжно и глубоко. Заворачивает свой секундомер в бархатную тряпицу, кладет на стол.
– Твой голос уже не вернется к тебе, – произносит он.
Что он хочет этим сказать, я не понимаю. Проблема-то сейчас не в голосе, а в машинке…
«EYO UZHE NE POCHINIT’?» – выстукивают мои пальцы на клавишах. Но, как и прежде, ни одна из литер даже не шелохнется.
– Теперь твой голос хранится в этой машинке. Он не сломан. Просто его миссия завершилась, и он запечатан здесь.
Запечатан… Запечатан… Запечатан…
Удар за ударом это слово разносится по закоулкам моего тела и никак не желает затихнуть.
– Взгляни, – продолжает он. – Грандиозное зрелище, ты не находишь? Целые горы отзвучавших свое голосов! Никогда больше от них не завибрирует воздух. Все они хранятся здесь, обеззвученные и обессиленные, в ожидании полного исчезновения. А сегодня к этим голосам присоединился и твой.
Небрежно, одной рукой он стаскивает мою машинку со стола и швыряет ее туда же, откуда я ее вытащила. Железо лязгает по железу – так, словно захлопывается толстенная дверь, отрезая моему голосу любые пути к побегу.
Зачем? Зачем ты все это делаешь?! – лепечу я уже одними губами.
– Глупышка… Не понимаешь? Тебе больше не нужно тратить силы на болтовню!
Его левая ладонь зажимает мне рот. От нее веет холодом и каким-то металлом, вдруг замечаю я. Так вот как он пахнет, его секундомер…
– Ты скоро вообще забудешь, что у тебя когда-то был голос, – продолжает он. – Сперва, конечно, растеряешься с непривычки. Будешь шлепать губами, вот как сейчас, клянчить машинку или блокнот. Но очень скоро поймешь, что все это бессмысленно. Что производить слова нет никакой нужды. Что все в порядке и больше не о чем волноваться. Ведь ты наконец-то стала только моей.
Его пальцы расползаются от моих губ к щекам, соскальзывают к подбородку. А затем спускаются еще ниже и долго, задумчиво поглаживают каждую ложбинку на моем горле. Словно проверяют, действительно ли голос, который там был, исчез навсегда.
Я хочу закричать что есть силы, как можно громче. Оттолкнуть его прочь и убежать из этой комнаты со всех ног. Но лишь застываю, как деревянная, не в силах пошевелиться. Касания его пальцев обездвиживают меня, точно проволока, виток за витком.
– Теперь понимаешь, почему я стал учителем машинописи? – спрашивает он, не переставая ласкать мое горло.
Нет… Я ничего не понимаю! – мотаю головой, но его пальцы не исчезают.
– Там, в классе, все вы двигаете пальцами так, как я вас учил. Для буквы T – левый указательный, вверх-направо. Для I – правый средний, строго вверх. Для Q – левый мизинец, вверх-налево. «Абзац» – правый безымянный, вниз-направо… Для каждого движения свое правило. И каждая из вас заучивает эти правила назубок. Двигать пальцами как попало нельзя. Изменять правила по своему желанию, разбавлять их своими идеями – недопустимо. Пальцы каждой из вас, сидящих передо мной, движутся только так, как говорю вам я. Любую, кто нарушила эти правила, я наказываю так, как считаю нужным. Могу заставить напечатать пропущенную букву тысячу раз. А могу опозорить перед всем классом так, чтобы впредь никто не посмел повторить ее ошибку. Это решаю я сам. И все ваши пальцы передо мною бессильны…
О чем ты говоришь? Я же просто хотела научиться печатать! Вот и все, разве нет?!
– Но чтобы печатать, тебе не нужен голос…
Его рука у меня на горле сжимается. Пальцы продавливают мою кожу все глубже. И словно выцеживают оттуда последние остатки моего голоса.
– В моем классе все вы немы как рыбы. Ни одна из вас не болтает, когда печатает. Все ваше внимание должно быть сосредоточено только на пальцах. Для пальцев правила есть, а для голоса правил нет! Вот что терзает мое сердце сильнее всего. Но когда, кроме грохота ваших машинок, не раздается ни звука и только ваши пальцы выстреливают, все точнее и прицельнее, букву за буквой по моему приказу… Божественная сцена, ты не находишь? Однако урок подходит к концу. Твои пальцы слетают с клавиш. И ты начинаешь снова болтать – обо всем, что взбредет в твою птичью головку. «Ах, давай съедим тортик по дороге домой! – О, я нашла замечательную кафешку! – А что ты делаешь в эту субботу? – Может, в кои-то веки сходим в кино?..» Какая невыносимая скука! Твои пальцы, такие послушные еще минуту назад, теряют всю свою собранность и уже суетятся бездарно, то застегивая сумочку, то поправляя прическу, то цепляясь за мою руку…
Но это же нормально! Я всегда болтаю о чем хочу и двигаю пальцами как хочу… Ты можешь приказывать мне только в классе!
– Я так рад, что сумел заставить твой голос исчезнуть. Ты знала, что, если насекомым отрезать их усики-антенны, они вмиг утрачивают активность? Сразу же замирают, скрючиваются и отказываются принимать пищу. Вот и с тобой то же самое. Лишившись голоса, ты потеряла способность держать себя в форме. Но не волнуйся. Теперь ты останешься здесь. Будешь жить среди таких же голосов, отговоривших свое и запечатанных в этих машинках. Ну, а я останусь рядом, буду присматривать за тобой. Ничего сложного, ты научишься. Так же, как научилась печатать на машинке.
Он наконец отпускает меня. Я падаю в кресло, роняю голову на стол и испускаю долгий протяжный вздох. Горло отзывается дикой болью.
– У среднего класса вот-вот начнется урок. Пойду-ка я вниз! – Он прячет секундомер в карман пиджака. – Сегодня будем набирать один медицинский трактат. Настоящая пытка для пальцев, я весь в предвкушении… Ну, а ты будь паинькой и жди меня здесь.
Дверь за ним закрывается. Ключ в замке лязгает, запирая меня, эхо его шагов на лестнице затихает. И я остаюсь внутри совершенно одна.
* * *
«Итак, героиня в моей книге тоже оказывается заперта?» – озадаченно думала я, собирая в стопку написанные за день страницы, прижимая их стеклянным пресс-папье и выключая торшер на столе. Изначально-то эти двое должны были воспылать друг к дружке страстной любовью и, пустившись на поиски ее пропавшего голоса, долго обшаривать фабрику пишмашинок, маяк на краю утеса, холодильник на кафедре патологий и склад канцелярского магазина; но неожиданно все повернулось вот так. Впрочем, в моей писанине часто случалось, что задуманная история вдруг сворачивала куда-то совсем не туда, и потому я заснула, совершенно ни о чем не переживая.
А на следующее утро, когда я проснулась, исчезли календари.
* * *
Во всем доме я нашла только три или четыре календаря. Все они были с рекламой каких-то фирм или торговых кварталов и никаких личных воспоминаний не вызывали. Даже R вряд ли стал бы горевать по ним так же, как по своим «фотографиям». Если подумать, календарь – это просто хронологическая последовательность неких чисел. Конечно, поначалу будет не очень удобно. Но люди наверняка придумают и другие способы подсчитывать дни своей жизни.
Календари я сожгла в садовой печи. Очень быстро они прогорели дотла, оставив после себя только проволочные пружинки, когда-то скреплявшие их страницы.
Жаровня в печи утопала под толстым слоем золы. Очень плотной, но такой мягкой, что стоило поворошить ее кочергой, как взмывало, танцуя, облачко пепла. При виде этой золы мне всегда начинало казаться: а может, все эти исчезновения вовсе не так важны, как пытается убедить нас Тайная полиция? Ведь почти любая вещь на свете, если бросить ее в огонь, исчезнет так же бесследно. И ее пепел точно так же развеет ветром, чем бы она ни была и как бы ни выглядела когда-то.
Такой же пепельный дым поднимался и над двориками вокруг. Низко стелющиеся облака всасывали его без остатка. Снегопад прекратился, но утро оставалось промозглым, как и всегда. Дети с туго набитыми ранцами поверх тяжелых пальтишек пробирались по сугробам в школу. Соседский пес, вывалив морду из конуры, с сонным видом тыкался носом в снег. На улочке перед домом начали собираться соседи.
– Что-то давно не видать твоего старого друга! – крикнул мне через забор бывший шляпник. – С ним все в порядке?
– Да захворал немного, – ответила я. – Но уже идет на поправку!
На секунду я испугалась: уж не знает ли он, что старика забирала Тайная полиция? Но он, похоже, спрашивал не поэтому.
– Ну еще бы, – услышала я в ответ. – Любой захворает, когда такая холодрыга изо дня в день…
– И не говорите! – подхватила соседка из дома напротив. – Особенно если на рынке шаром покати, а за тем, что осталось, сплошные очереди! Полчаса проторчишь в сугробах – околеешь от такого шопинга…
– А мой внук с тонзиллитом слег, – подал голос служащий мэрии из дома справа. – Третий день просит молочного пудинга, чтобы глотать легче стало. Я весь город уже оббегал – нигде не нашел…
– Молочный пудинг теперь большая роскошь! – качает головой моя соседка слева. – Для него нужны яйца, но яиц в такие морозы курицы нести не хотят. Вчера простояла за яйцами целый час, а продали мне только четыре штуки…
– А я хотел цветной капусты купить. Пять овощных обошел, но везде оставалась только бурая, сморщенная…
– У мясников витрины пустеют день за днем. Раньше-то как ни зайдешь – за колбасами над головой просто потолка не видать! А теперь если и выбросят парочку, все распродано уже к десяти утра…
Все соседи один за другим только и жаловались на нехватку продуктов.
– Да если бы только еда! – подхватила старушка, жившая за пару домов от меня. – Уже и керосин берегут как зеницу ока! Прошлым вечером у меня в печке весь прогорел, чувствую – вот-вот околею. Да еще и ноги больные, скрутило сил нет… Ну, думаю, до соседей доковыляю – займу немного, лишь бы до утра дотянуть. Постучалась, а мне – от ворот поворот! Даже ради приличия извиняться не стали…
– О, на этих сквалыг даже не рассчитывайте! Они и на улице-то от соседей нос воротят, а уж предложишь в кассе взаимопомощи поучаствовать – такого наслушаешься! Очень странная парочка. Никогда не знаешь, что у них на уме…
Речь явно шла о супругах в доме справа, тех, что держали пса. О них я знала немного: обоим лет под сорок, оба работают, детей нет.
Все дружно принялись их осуждать, и я сразу захотела домой, но предлога, чтобы откланяться, сочинить не смогла и продолжила сбивать кочергой снег с забора, лишь изредка поддакивая говорящим. Соседский пес, будто почуяв, что его хозяевам перемывают кости, сердито загавкал на всю округу.
– И все-таки… – сказал бывший шляпник, меняя тему. – Когда же придет весна?
Остальные тут же закивали.
– А может, она вообще уже не придет… – пробурчала старушка с больными ногами.
– А?? – донеслось со всех сторон сразу.
Бывший шляпник задернул молнию куртки до самого верха. Я перехватила поудобнее кочергу.
– В обычный год ветер давно бы уже поменялся, на деревьях показались бы почки, а море бы посветлело, – произнес бывший шляпник. – А в этом году снег все валит как сумасшедший и даже не думает таять. Это очень странно, как ни крути.
– Ну, лет тридцать назад вроде случалась какая-то аномалия, разве нет?
– Э, все не так просто… Подумайте сами! Раз исчезли календари – значит, нам будет нечего перелистнуть, чтобы знать, какой месяц закончился, верно? Стало быть, и нового месяца не начнется, сколько бы мы ни ждали. А значит, не придет и весна.
– Но… что тогда будет дальше?
– Вы хотите сказать, не будет весны – не наступит и лето? И снег не сойдет с полей? Как тогда вырастить урожай?!
– Если холод не прекратится, нам всем конец. Керосин уже у всех на исходе!
Жалобы сыпались со всех сторон, то по очереди, а то и одновременно. Ветер, еще холоднее прежнего, пронесся вихрем по улице. Устало урча, проехал заляпанный грязью автомобиль.
– Не волнуйтесь. Не стоит паниковать. Календари – это всего лишь бумажки! Просто нужно еще чуть-чуть потерпеть. Все наладится. Все будет в полном порядке, – только и повторял бывший шляпник, словно пытаясь убедить себя самого.
– Ну да… Ну да… – кивали и мы ему в ответ.
* * *
Но в итоге все вышло так, как предсказала старушка с больными ногами. Сколько мы ни ждали, весна не пришла. И вместе с пеплом календарей снег запечатал под собою нас.
16
День рождения старика мы решили отметить в убежище.
– Ну, теперь-то календарей больше нет, кто в какой день родился, уже и не вспомнить… Право, не стоит из-за этого так суетиться! – смущенно пожал он плечами.
Но в нашем доме праздновать дни рождения было заведено еще до того, как я появилась на свет. И хотя мы и правда больше не помнили дат, я давно привыкла, что к рождению старика каждый год расцветает сакура[11], и в том, что оно приближается снова, даже не сомневалась. А кроме того, небольшая вечеринка могла бы неплохо скрасить жизнь R, совсем уже заскучавшего в своем унылом убежище.
Целую неделю я упорно ходила на рынок, закупая продукты для угощения. В магазинах, как и жаловались соседи, все прилавки пустовали, повсюду так и вились длинные очереди, а отыскать деликатес или просто что-нибудь качественное становилось с каждым днем все труднее. Но я старалась не унывать и обшаривала рынок до последнего уголка.
На двери овощной лавки висела бумажка с объявлением: «Завтра в 9 утра завоз помидоров (20 кг) и спаржи (15 кг)». Ни помидоров, ни спаржи я не встречала уже месяцами. Попадись они мне – сготовила бы отличный свежий салат! На следующее утро я примчалась к той лавке за два часа до объявленного, но там уже выстроилась длинная очередь. Стоя в ней, я чуть не целый час пересчитывала, сколько народу осталось передо мной. А когда подошел мой черед, на дне картонного ящика остались только парочка мелких зеленых помидоров да кучка увядшей спаржи. И все-таки мне повезло куда больше, чем бедолагам за мной, которые прождали так долго, но ушли с пустыми руками.
