Текст книги "Лики ревности"
Автор книги: Мари-Бернадетт Дюпюи
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 33 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]
– Конечно, Арман, все сделаю, – вздохнув с облегчением, пообещала Изора. – Мне так хочется увидеть море!
– Fan de vesse! Сил нет выслушивать весь этот вздор! – снова повысил голос Бастьен. – На море ей приспичило! А я его видел, твое море?
– Времена меняются, отец, – вмешался Арман. – Изора имеет право жить, как ей хочется, и путешествовать в свое удовольствие. Кто тяжело трудился, пока здоровые молодые мужчины были на фронте? Женщины – такие, как мама и Изора. И не только в наших краях, но и по всей Франции – на заводах, на полях!
– Ой, я сейчас заплáчу! Не желаю больше слушать о замученных работой женщинах и о каких-то там переменах! Выпьем лучше по стаканчику красного!
Все еще хмурясь и качая головой, фермер налил себе вина и прищелкнул языком. Люсьена подала ему миску с супом и отошла, чтобы помешать рагу в котелке, подвешенном на треноге над горячими угольями.
– Будет тебе сердиться, муженек, – приговаривала она. – Вся семья собралась за столом, а для меня это – радость!
– Ты права, мама, – подхватил Арман. – За меня не волнуйтесь. Раз уж завтра я остаюсь в доме один, как следует вымоюсь и лягу спать. А ты, сестренка, если найдешь на пляже раковину, привези мне в подарок! Я видел океан в июле 1914-го, когда мы с Женевьевой ездили в Ле-Сабль-дʼОлон. Красивее нет ничего на свете…
– Обязательно привезу тебе ракушку!
Кончиками пальцев она провела по руке брата, лежащей на столе, выражая ему свою признательность. Он все понял и ответил таким же нежным жестом.
«Думаю, Женевьева была бы счастлива вот так к нему прикоснуться. Просто дотронуться!» – подумала Изора.
Она будто бы заново переживала их с Арманом вчерашний разговор, который состоялся после ее возвращения из Феморо. Как и сегодня, на брате был нелепый тюрбан, полностью закрывающий лицо. «Когда я вошла к нему в спальню, он сидел с книгой в кресле возле переносной печки. В комнате было тепло, и Арман, на первый взгляд, казался умиротворенным…» – вспомнила девушка.
Она в деталях описала ему разговор с Женевьевой, но брат сохранял полнейшее спокойствие. А потом задумчиво сказал:
– Что ж, пускай мне напишет, если ей от этого станет легче. Или поступим по-другому: я сам напишу, первым! Мы никогда не будем вместе, и ей придется смириться! Я поступаю так, потому что люблю и хочу, чтобы ее жизнь была счастливой и полной.
Весь вечер они провели вместе. Арман рассказывал о первых днях на фронте, а Изора – о том, как училась в «Эколь нормаль», а потом работала у Понтонье, и о своей размолвке с графиней де Ренье. В четыре часа Изора спустилась на кухню и под благосклонным взглядом матери приготовила полдник для всей семьи. То воскресенье навсегда останется в памяти, Изора это знала. Ее любовь к брату только крепла.
«Сегодня он опять защищал меня перед отцом!» – улыбнулась она.
Сен-Жиль-сюр-Ви, на следующий день
Изора первой выпрыгнула из разбитого деревенского дилижанса – чудом уцелевшего пережитка XIX века, который до сих пор курсировал между крошечным городским вокзалом и санаторием для больных туберкулезом «Вилла Нотр-Дам». Это было внушительное здание, построенное на небольшом холме у самого океана, с двух сторон окруженное дюнами. К нему вела песчаная дорожка. С террасы санатория открывался прекрасный вид на пляжи и бесконечную гладь Атлантического океана.
– А где же море? – спросила Изора. – Господи, как приятно пахнет! Мне очень нравится. И такой странный шум…
– Это запах йода и морской воды, – уточнил Жером. Девушка подала ему руку, помогая выйти из дилижанса. – А шумят волны. Должно быть, сейчас самый прилив.
– Мадам Маро, можно я побегу вперед? – попросила Изора, предвкушая встречу с могущественной стихией. – Вы, конечно же, торопитесь увидеть крошку Анну. Скажите, что я тоже приехала и скоро приду. И оставьте мне самую тяжелую сумку.
– Беги, сумки понесет Жером, – разрешила Онорина. Сегодня она постаралась одеться понаряднее, на голову повязала красивый платок.
В одной руке у нее была корзинка с продуктами и ридикюль, в другой – полотняная сумка. Она рассчитывала, что Изора останется с ними.
У Жерома заныло сердце. Он бы дорого дал, чтобы видеть восторг Изоры в момент, когда ее взору откроется океан; наблюдать, как ветер треплет ее черные кудри; любоваться экстатической улыбкой на восхитительном кошачьем личике.
– Да, конечно, беги, моя хорошая! – подбодрил он любимую. – Но будь осторожна, чтобы тебя не накрыло большой волной.
– Спасибо, Жером! Спасибо!
И девушка, совсем по-детски подхватив юбку – так, что стали видны не только ботинки, но и серые чулки, – убежала в сторону пляжа.
– Никакого понятия о приличиях! – пробурчала Онорина себе под нос.
– Мам, почему ты так говоришь? – не понял слепой юноша.
– Я знаю, сейчас в моде юбки покороче, чем носили мы в свое время, – видела в журналах. И в Париже, конечно, только в таких и ходят, но Изора позволяет себе показывать щиколотки!
– Перестань ее критиковать! В поезде, стоило Изоре заговорить, как ты начинала вздыхать, – да-да, совсем как сейчас! Если бы мы приехали летом, она могла бы даже искупаться. Я уверен, что женщины, купающиеся в море, показывают куда больше, чем щиколотки! Идем лучше в санаторий.
– Господи, а ведь ты прав, Жером! Может показаться, что я нарочно тяну время. Хотя, положа руку на сердце, так оно и есть. Знал бы ты, сынок, как я боюсь вердикта докторов! Они высказывали опасения еще в прошлый мой визит – в ноябре, незадолго до того, как в шахте случилось несчастье. Хорошо, что твои сестры могут навещать нашу девочку довольно часто!
– Ты должна верить в лучшее, мама! Анна – маленький ангел, Господь спасет ее!
Онорина взяла сына, который осторожно исследовал дорожку кончиком белой трости, за руку.
– Твои слова да богу в уши, Жером! Как бы мне хотелось, чтобы в этом году Анна отметила с нами Рождество! Но боюсь, что не получится. Мсье Обиньяк и слышать ничего не хочет. Он запретил мне привозить Анну в Феморо даже на пару дней.
Директор горнорудной компании опасался распространения инфекции, и при малейшем подозрении на туберкулез больного выдворяли из шахтерского поселка[42]42
Достоверный факт.
[Закрыть]. Семья Маро придерживалась мнения, что такие меры безопасности слишком суровы, но, как и многим другим, пришлось уступить. Вот уже два года младшая девочка Гюстава и Онорины жила в санатории в Сен-Жиль-сюр-Ви – месте, где, благодаря морскому воздуху и здоровой пище у пациентов больше шансов поправить здоровье.
Изора же забыла не только о своих огорчениях – обо всех бедах мира. Стоя на вершине песчаной дюны, она смотрела на океан – пребывающее в вечном движении необъятное пространство, чье шумное пение привело ее в состояние невыразимого восторга. Под мутно-серым небом вода казалась зеленой, с оттенком патины. Огромные волны с гармоничным рокотом обрушивались на берег.
– О да! Прекраснее нет ничего на свете! – прошептала Изора.
Она стояла одна-одинешенька под порывами ветра, насыщенного мельчайшими частичками воды, – одинокая и бесконечно счастливая. На бурных волнах качались чайки; некоторые с сиплым криком взлетали, едва коснувшись воды.
– Я бы хотела жить здесь, на этом самом месте! – сказала она громко, топнув ножкой по песку.
Терпеть больше не было сил: Изора сорвалась и бегом начала спускаться по склону. Споткнулась, но тут же встала и снова стремительно понеслась вниз. Ей хотелось как можно ближе подойти к океану, вдохнуть полной грудью новый запах, который волновал душу.
Онорина ненадолго задержалась на террасе санатория, у главного входа. Она успела заметить, как будущая невестка бежит к линии прибоя, воздев руки в небу, словно празднуя какую-то загадочную победу. И то, что должно было случиться, конечно же, произошло: серая, увенчанная короной белой пены волна захлестнула ноги Изоры чуть ли не до колен, намочив юбку. «Господи всемогущий, она и не думает убегать! Как будто собирается броситься в воду!»
– Мам, что делает Изора? – спросил Жером.
– По-моему, забавляется! Боже мой, она совсем еще девочка. А ведь следующей осенью ей придется обучать деток в школе. Не представляю ее в роли учительницы, а уж благовоспитанной супруги – и того меньше!
Слепой юноша медлил с ответом. Лицо его озарилось блаженной улыбкой – так обычно улыбаются люди, стоящие на пороге счастья.
– Никогда не стану требовать от нее быть благовоспитанной, мама, – сказал он наконец. – Благодаря Изоре я счастлив. Не порти мою радость!
Глава 8
Такая разная любовь
Сен-Жиль-сюр-Ви, санаторий «Вилла Нотр-Дам», в тот же день
Стоило Онорине Маро войти в комнату маленькой Анны, как она и думать забыла об Изоре, чье поведение вызвало у нее бурю негодования. В свои двенадцать ее младшая дочь была весьма миниатюрной, с голубыми миндалевидными глазами и легкими волнистыми темно-русыми волосами. При виде матери на осунувшемся личике Анны появилась вымученная улыбка.
– Мамочка, я так по тебе соскучилась! – Девочка с трудом сдерживала слезы. – Ты не приезжала целый месяц.
– Моя любимая крошка, я тоже скучала по тебе, – ответила Онорина, целуя дочку в лоб. – Отгадай, что я привезла, чтобы ты поскорее меня простила!
– Подарок?
– Целых два подарка, а еще в коридоре ждет кое-кто, кого я взяла с собой!
– Тома?
– Нет, Тома с Йолантой приедут в воскресенье. Жером!
– Жером! Как хорошо!
Медсестры, в большинстве своем монахини, рекомендовали посетителям щадить чувства больных: нервная система у них ослаблена, а значит, сильные эмоции не пойдут им на пользу. Вовремя вспомнив об этом, Онорина настояла на том, чтобы войти в палату первой и без сопровождающих.
– Пойду позову твоего брата, – сказала она, с болью в сердце глядя на дочь. Анна выглядела еще более слабенькой, чем в прошлый раз.
Жером театральным жестом поздоровался с сестрой и, направляемый матерью, тоже поцеловал в лоб.
– Сестричка, я уверен, что ты стала еще красивее, чем раньше! И раз уж я все равно подслушивал под дверью, могу признаться, что тоже привез подарок!
– Сколько радости в один день!
Полгода назад маленькую Анну Маро перевели в отдельную палату. Онорина тогда очень расстроилась, хотя и словом никому не обмолвилась: вероятнее всего, то была вынужденная мера – девочку пришлось изолировать. Мадам Маро напрямую спросила у директрисы санатория и та сказала, что речь об этом пока не идет, однако ее грустный взгляд подтвердил опасения матери.
– Правда, хорошо, моя крошка? – нарочито весело воскликнула она. – Тем более что вчера к тебе приезжали Зильда и Адель.
Внезапно посерьезнев, девочка кивнула. Онорина встревожилась:
– Ты была не рада их видеть?
– Конечно, рада, мамочка! Они рассказывали о свадьбе Тома и Йоланты, а мне так хотелось бы там присутствовать! Танцы, свадебный торт… А еще они говорили о взрыве и обвале на шахте, из-за чего бедному Пьеру отрезали ногу!
Анна хранила воспоминания о жизни в Феморо как самую дорогую драгоценность. Каждое утро, просыпаясь, она вспоминала о тех временах, когда можно было сидеть возле дома и смотреть на прохожих – соседей, товарищей отца по работе, их жен и детей. Все ей улыбались, здоровались, а с Марией, младшей дочкой Пас-Труя, они вместе играли после уроков.
– Неприятно, нет слов, – согласился Жером. – Может, лучше ничего такого не рассказывать?
– О нет! Хочу знать все, даже если новости грустные. Я смогу молиться за тех, кому сейчас плохо. Всегда прошу Пресвятую Деву, Иисуса и святую Барбару защитить папу и Тома!
– Наверное, месяц назад твои молитвы их спасли, – поддержала дочь Онорина. – А теперь давай-ка посмотрим, что у меня в корзинке! Ну-ка!
Онорина достала пакет медовых конфет, а следом – сверток, перевязанный лентой. Маленькая Анна раскрыла его, и оказалось, что внутри – пижамка из бумазеи, розовая в белый горошек.
– Только вчера вечером закончила шить! Нравится?
– Мамочка, она такая мягкая! Спасибо!
– Я смастерила тебе еще кое-что – раз уж теперь ты лишилась соседки по комнате! Это кукла!
Девочка схватила тряпичную фигурку с косичками из желтой шерстяной пряжи, наряженную в полосатое платье и красный берет. Глаза, нос и рот Онорина вышила разноцветными нитками.
– Ты правда думаешь, что мне можно куклу? – срывающимся шепотом спросила Анна. – Я ведь уже взрослая…
– Конечно, можно, сестричка! – с уверенностью заявил Жером.
– Твой брат прав, моя милая крошка, – подхватила Онорина. – Скажи, тебе понравилось?
Анна хотела ответить, но не успела – зашлась в кашле. Она быстро отвернулась, достала из-под подушки носовой платок и прижала ко рту, безуспешно пытаясь справиться с приступом.
Не в силах унять дрожь, Онорина наклонилась к дочери, чтобы помочь. Увидев на платке кровь, она едва не закричала от отчаяния.
– Нужно позвать медсестру или доктора! – повернулась она к Жерому.
– Нет, мамочка, не надо, – взмолилась маленькая пациентка. – Они вас прогонят! Мне уже лучше.
В то же мгновение послышался стук, и дверь в палату открыла Изора. Волосы у нее были влажные от морских брызг, несколько темных прядей прилипло к правой щеке. Ботинки тоже намокли, как и край юбки.
– Здравствуй, Анна! – тихо поздоровалась она.
– Изора? – удивилась девочка, которую мать все еще сжимала в объятиях. – Какой сюрприз!
– Господи, что с твоей одеждой? – укоризненно воззрилась на девушку Онорина. – Могла бы быть поаккуратнее, раз уж собиралась прийти в палату!
– Простите, я не хотела ничего плохого. Это такая красота – и пляжи, и океан, и чайки в небе!
Последовал момент напряженной тишины, которую нарушил слабый, но мелодичный голосок Анны.
– Изолина, мои сестры Зильда и Адель рассказали мне о вас с Жеромом! Выходит, вы решили обручиться?
– Выходит, что так, – подтвердила девушка, подходя к кровати. – Моя милая Анна, я не могу сесть с тобой рядом, потому что боюсь испачкать постель. Но если я тебя поцелую, ты почувствуешь запах моря, я принесла его на себе! Ты очень добра ко мне и называешь меня Изолиной – совсем как в те дни, когда мы играли на пруду!
– Я помню! Мы подстерегали водяных фей. – Глаза Анны заблестели от радостного волнения. – Ты говорила, они прячутся в камышах!
Под неодобрительным взглядом будущей свекрови Изора поцеловала девочку в щеку, погладила по волосам. Жером, который сидел на стуле и молча слушал, вдруг испытал острую тоску по прежним временам. «Как беззаботно мы жили, пока не началась проклятая война! И, слава богу, каждое воскресенье гуляли в свое удовольствие!» – вспоминал он.
Они с Тома уже работали в шахте, но в выходной обязательно отправлялись на прогулку в лес или на пруд, где у Гюстава Маро был летний домик. Пытались рыбачить, однако больше смеялись и пели песни, совершенно позабыв об удочках. Зильда и Адель, в рабочие дни занятые сортировкой угля, по выходным приносили им полдник в корзинке. Взрослые красивые девушки, но никто из парней не смел с ними заигрывать – настолько обе были набожны. «Изора в своей латаной кофточке всегда умудрялась очутиться рядом! Ее кукольное личико казалось испуганным, но в нем отражалась надежда. Она боялась, что ее прогонят, но мы всегда брали ее с собой!» – вернулся он мыслями в прошлое.
– Жером! – позвала мать. – Жером, о чем ты там размечтался? Не пора ли презентовать сестренке подарок?
– А, конечно! – смутился юноша. – Ну вот же он, мой подарок! Это Изора! Видишь, как Анна обрадовалась. Правда, малышка?
– Конечно, брат. Изора – чудесный подарок!
Нахмурившись, Онорина устроила дочь поудобнее, подложила подушку под спину.
– Пойду поговорю с директрисой, – сказала она. – Если проголодаетесь, возьмите в корзинке печенье и яблоки.
С этими словами славная женщина вышла из комнаты. Настроение совсем испортилось. Перед глазами все еще стояло пятно крови на носовичке, сердце сжималось при одной мысли, что ее младшая девочка смертельно больна. К страху примешивалась холодная ярость. Онорина уже сожалела, что взяла с собой Изору, и сердилась на сына, который то и дело превозносит невесту. Дошло до того, что он уже говорит о ней, как о подарке. «Еще одно несчастье на мою голову!» – сокрушалась сердитая мать, шагая вдоль коридора.
На ферме во владениях графа де Ренье, в час пополудни, в тот же день
Арман наслаждался одиночеством. Нисколько не опасаясь, что кто-то войдет и увидит его изуродованное лицо, он расслабился и почувствовал себя почти тем же беспечным парнем, каким был до ранения. Как и обещал родителям, он с удовольствием помылся в большой лохани с теплой водой, которую поставил перед очагом. Правда, осторожности ради, все же запер входную дверь на ключ.
Люсьена еще до рассвета приготовила обед, чтобы сын не остался голодным, а Бастьен, в свою очередь, принес дров и сложил возле очага – лишь бы обожаемый мальчик поменьше себя утруждал.
Помывшись, Арман надел кальсоны и майку, а сверху – любимый халат из шерстяной ткани в шотландскую клетку. Это был подарок одной медсестры, с которым он никогда не расставался.
В таком виде молодой человек сел за стол, но пообедал без аппетита. Мать специально оставила для него салфетку – вытирать рот. За едой он выпил полбутылки вина и пару рюмок домашней фруктовой водки.
– Теперь самое время поспать, – решил Арман, чувствуя, как его разбирает хмель.
Неуверенной походкой он направился в прихожую и повернул ключ в замке, чтобы родители могли войти в дом, не потревожив его сон. Удобная кровать, потрескивание дров в печке – вернувшись к себе, Арман вздохнул с облегчением. Обстановка спальни вполне его устраивала, и особенно тот факт, что здесь не было зеркала. Каждый раз, когда парень видел свое отражение, к нему возвращалось навязчивое желание покончить с собой.
Погрузившись в дрему, он не слышал, как заметался и залаял во дворе цепной пес: это прошла через двор Женевьева – в черном пальто с воротником из заячьего меха и фетровой шляпке с опущенными полями. Она с опаской посматривала на окна, но решимости у нее не убавилось.
«Мадам и мсье Мийе наверняка уехали в Фуссэ-Пере, к тем фермерам – Дювиням! Так сказал почтальон. Родители Армана перекинулись с ним парой слов, когда встретились на дороге. Изора сегодня в Сен-Жиль-сюр-Ви… Только засуну письмо под дверь и уйду!»
Ей до сих пор не верилось, что Арман здесь, за толстой стеной фермерского дома. Она месяцами оплакивала его, но в глубине своей любящей души была абсолютно уверена, что он не погиб.
– Арман, любовь моя! – прошептала она. – Подумать только, ты здесь, рядом, но я лишена возможности тебя увидеть, обнять…
Отправляясь на ферму Мийе, Женевьева и мысли не допускала, что воспротивится воле жениха, но теперь думала только об одном – как с ним поговорить. Услышать родной голос – для нее уже счастье. «Господи, разве это так уж жестоко – умолять об одной-единственной встрече? Ему даже не пришлось бы мне показываться. Мы могли бы просто поговорить, не обменявшись и взглядом!»
Молодая женщина протянула дрожащие пальцы к дверной ручке и повернула ее. Тяжелая, обитая гвоздями дверь из посеревших досок бесшумно открылась. В доме стояла такая тишина, что гостья услышала даже потрескивание огня в очаге на кухне. Со второго этажа доносился приглушенный храп. «Неужели Арман так храпит во сне?» – Она была готова сорваться и убежать.
Вполне логично, что у несчастного затруднено дыхание, ведь его лицо настолько изуродовано, что, если верить Изоре, «в нем не осталось ничего человеческого». Сердце вдруг болезненно сжалось – Женевьева впервые в полной мере осознала, на что она идет, жертвуя молодостью и свободой. «Что, если я не сумею о нем заботиться, не смогу жить рядом с мужем, который будет круглосуточно носить маску и никогда не поцелует меня в губы? – думала молодая женщина, и глаза ее наполнялись слезами. – Наши поцелуи… О, какими они были сладкими!»
Сама не осознавая, что делает, она на цыпочках, цепляясь за перила, поднялась по лестнице. На площадке второго этажа у нее под ногами заскрипела половица. Женевьева замерла от страха, как если бы собиралась совершить нечто предосудительное.
«Наверное, Арман в той комнате, которую они когда-то делили с братом, Эрнестом…»
В прошлом она много раз приходила на ферму помогать в сезон жатвы или в сенокос. В такие дни им с Изорой случалось уединяться в комнате девочки, чтобы смыть с себя грязь вдали от мужских взглядов. Иногда она заглядывала и в комнату братьев, чтобы убедиться, что ее фотография стоит на прежнем месте – на прикроватном столике жениха.
Остановившись перед дверью, украшенной старым почтовым календарем, который навевал печальные мысли, она отметила, что в доме снова стало тихо. Не было слышно ни причудливого храпа, ни каких-либо других звуков. Стараясь не дышать, Женевьева остановилась и прислушалась.
– Кто там? – внезапно крикнул из-за двери Арман. – Мама, ты?
Женщина вздрогнула. Внутри все перевернулось, едва она снова услышала голос жениха – чуть охрипший, но такой родной, голос, который она узнала бы из тысячи. На глаза навернулись слезы, однако она продолжала стоять как вкопанная, умирая от желания войти и увидеть его. Ее останавливала мысль о том, что Арман может ее прогнать или она своим порывом причинит ему боль. На долю секунды ей показалось, что она успеет убежать – спуститься по лестнице, выскочить на улицу, а потом на дорогу, ведущую к Феморо, к заурядному и мирному будущему.
– Проклятье! Кто там?
Она прижалась щекой к наличнику.
– Арман, это я, Женевьева. Не бойся, я останусь здесь, в коридоре. Прости, но чувства сильнее меня. Я просто не могла не прийти. Я написала тебе письмо и хотела сунуть его под дверь. А потом вошла в дом… Не сердись.
Опасаясь его реакции, она едва дышала от волнения. И, поскольку ответа не последовало, добавила:
– Прошу тебя, мы могли бы поговорить! Я так молилась, чтобы ты вернулся! Я понимаю, почему ты так поступаешь, но, раз уж ты жив, я имею право хотя бы поговорить с тобой! Неужели ты забыл, как мы любили друг друга? А наши планы, мечты… Во имя всего, что связывало нас до войны, умоляю – сжалься, ответь!
Глотая слезы, Женевьева умолкла. Закрыв глаза, она заново переживала тот далекий теплый апрельский вечер. Арман пришел попрощаться на стекольный завод в Феморо, где она в то время работала. Девушка за секунду приняла решение. Она бросила все и увлекла возлюбленного в ближайшую рощу. Они не впервые ложились вместе на свежий мох на лесной поляне, но никогда прежде не испытывали такого желания и такого отчаяния.
– Арман! – вырвался у Женевьевы крик. – Ответь мне!
– Входи! – сказал он.
– Правда?
– Да. Входи!
Она приготовилась к худшему. Арман решил показать ей свое лицо, чтобы обескуражить, доказать, что между ними ничего уже быть не может? Или же он просто хочет ее видеть?
Незваная гостья переступила порог. Он сидел, прислонившись спиной к изножью кровати и вытянув ноги перед собой. Голова его была замотана белой тканью. Вместо профиля – дрожание ресниц единственного глаза, который смотрел на противоположную стену.
– Ты, может, думала, что я вздумал подурачиться, – заговорил Арман. Из-за прикрывающей рот ткани голос прозвучал глухо. – Такая вот глупая шуточка – «может, получится избавиться от своей красавицы невесты, если сказать ей, что у меня каша вместо лица?» Я тебя знаю: тебе нужны доказательства, нужна уверенность.
– Арман, ты вернулся. Господи, спасибо! – вздохнула Женевьева. – Это ты, я знаю, такой как прежде!
Мысли путались, по щекам текли слезы. Внезапный порыв – и она уже рядом с ним на кровати, прижимается лицом к его шее… Арман бережно привлек ее к себе, обнял со всей возможной нежностью.
– Это не моя вина и не твоя, – сказал он. – Меня могло ранить в ногу или в руку, но ведь нет! Я мог бы умереть на месте, как другие – быстрой, мгновенной смертью, которая избавила бы меня от мучений! Женевьева, если бы ты только знала, как приятно тебя обнимать! В бою одна только мысль меня и спасала – что придет день, когда мы снова воссоединимся, будем вот так обниматься, ни о чем больше не заботясь. А когда я оказался в госпитале, дал себе слово сделать все, чтобы избавить тебя от страданий, освободить от клятв, которыми мы когда-то обменялись.
Молодая женщина внимала ему, заливаясь слезами. С замиранием сердца она прислушивалась к прикосновениям рук, поглаживающих ее талию. Непередаваемое счастье – столь же безжалостное, сколь и восхитительное.
– Но я все равно вернулся в родные края, – продолжал Арман. – Мне некуда больше идти. Еще я думал о матери и об Изоре. Говорил себе, что здесь смогу быть чем-то полезен, да и приятно жить в деревне, на свежем воздухе. Я даже собирался поселиться в хижине на болотах, где мог напугать разве что цаплю или жабу.
Арман всхлипнул. Растроганная Женевьева скользнула рукой в раскрывшийся ворот клетчатого халата, чтобы коснуться его груди и живота.
– Не надо, перестань! – разволновался он. – Нам сейчас так хорошо! Мне может захотеться чего-то большего, но лучше не надо. Знаешь, в Ла-Рош-сюр-Йоне я две недели жил в меблированных комнатах. И однажды купил проститутку – страшную, потрепанного вида женщину. Она привела меня в какую-то жуткую гостиницу. Бедняга видела, на что я похож, но ей было все равно, раз уж я плачу деньги.
– Молчи, не хочу слушать! – прервала его Женевьева. – Меня это не касается!
– А меня – касается! Она была уродливая, сильно накрашенная, в черном корсете и с огромной грудью. Я бы ни за что не подошел к даме более привлекательной и молодой. Я даже извинился за то, что у меня страшное лицо. А она улыбнулась и повернулась ко мне спиной. «Если я стану так, ты будешь таким же симпатичным парнем, как и раньше!» – вот что она мне ответила. И я взял ее, хотя мне было стыдно за свои инстинкты – похоже на то, как отцовский жеребец покрывает кобылу. На следующий день я чуть не перерезал себе вены – до такой степени сам себе опротивел. Чувствовал себя самой презренной тварью на свете!
– Арман, зачем ты мне все это рассказываешь? Сегодня ты обнимаешь меня, и на такое счастье я даже не рассчитывала. В письме я открываю тебе сердце. Говорю, что готова стать твоей женой, несмотря ни на что. Понимаю причину отказа и знаю, что ты скажешь: я могу выйти за нормального мужчину, не должна приносить себя в жертву, и еще много фраз в том же духе. Но прошу, дай себе время подумать! Я унаследовала от матери дом в Люсоне и все ее сбережения. Я могу сделать твою жизнь приятной. И я готова довольствоваться малым – возможностью тебя обнять, погладить для тебя рубашку, приготовить еду, заняться с тобой любовью. Нам ничего не мешает жить в радости!
Она подавила вздох возбуждения. В свои двадцать четыре Женевьева была очень привлекательной и чувственной женщиной, познавшей все удовольствия плоти с мужчиной, которого любила. Мужские инстинкты тоже мало-помалу брали над Арманом верх: член напрягся, а воображение распалилось от одной мысли, что он снова сможет увидеть и ощутить тепло бархатистой кожи своей любимой Женевьевы. Он погладил ее по груди – сначала робко, потом с едва сдерживаемой страстью.
– Радость, любовь моя, – прошептала она, – хочу сделать тебя счастливым, очень счастливым! Я твоя, только твоя!
Она встала коленями на кровать, чтобы снять с себя жакет и блузку, а потом повернулась к нему лицом – глаза полузакрыты, дыхание сбилось от избытка эмоций. Синяя атласная комбинация натянулась на груди так, что проступили соски.
– Ты очень красивая, еще красивее, чем раньше, – пробормотал он, изучая ее уцелевшим глазом.
Она растерянно кивнула, поддернула шерстяную юбку и мягким кошачьим движением повернулась к нему спиной. Он угадал ее намерения и попытался запротестовать, впрочем, без особой настойчивости:
– Нет, Женевьева! Только не с тобой!
– Я так хочу, Арман! Я завидую той проститутке, потому что она дала тебе хоть немного радости. Пожалуйста, иди ко мне!
Не в силах сопротивляться, он встал и расположился у нее за спиной. Вид ее круглых ягодиц, просвечивающих сквозь кружево комбинации, лишил его остатков самообладания. Когда же он в нее вошел, Женевьеве пришлось ухватиться за спинку кровати, чтобы не упасть под его напором. По ее щекам снова потекли слезы, но на теперь она плакала от счастья. Арман неистовствовал в ее лоне, стонал и вскрикивал. Это было то, чего она больше всего хотела – целиком принадлежать ему. Скоро и она забылась в чувственном наслаждении, которого была лишена долгие годы.
Они испытали экстаз одновременно, в считанные минуты. Желая продолжения, Женевьева легла на спину. Арман отвернулся, чтобы поправить на лице повязку.
– Я успел выйти, – сказал он едва слышно. – Не хватало только сделать тебе ребенка! Подумать страшно. Только представь: навязать невинному малышу такого отца-образину!
– Зря так говоришь, Арман. К скольким детям по всей стране вернулись отцы-калеки, а они все равно их любят и уважают даже больше, чем прежде! Если бы не храбрость и жертвенность наших солдат, не было бы больше Франции!
– Может быть, но я, наверное, предпочел бы сдаться немцам, чтобы иметь возможность целовать тебя в губы, моя хорошая, – покачал головой Арман. – Нет ничего омерзительнее войны. Каждую секунду кто-то умирает, всюду изуродованные трупы, лошади с разверстыми брюхами, страх, постоянное зловоние в траншеях – везде, где бы ты ни оказался. И грязь, и вши… Знала бы ты, каких ужасов я насмотрелся. Одного парня из нашего батальона расстреляли за попытку дезертирства. Сколько нам твердили, что мы должны сражаться, а в голове – только одна мысль: бежать, чтобы не просыпаться с мыслью, доживешь ли до следующего утра!
Не меняя позы, восхитительная в своем бесстыдстве, Женевьева взяла любимого за руку и стала осыпать ее легкими, пикантными поцелуями.
– Твои пальцы такие тонкие и красивые. Совсем не изменились, – прошептала она. – А что, если мы придумаем новый способ целоваться?
Вовлекаясь в игру, он провел указательным пальцем по теплым губам возлюбленной – нежно, едва касаясь. Она ответила кончиком языка, и очень скоро оба испытали радость, подобную той, которую поцелуи дарили им в прошлом. Без прежней резкости, с большим вниманием к ощущениям партнерши, счастливый Арман, задыхаясь от блаженства, снова забылся у нее между ног.
– Я хотел бы умереть вот так, в тебе, – выдохнул он, с последним толчком изливая в нее свое семя.
– Не умереть, а воскреснуть, любовь моя, – поправила Женевьева. – Воскреснуть и жить со мной – с женщиной, которая любит тебя больше всего на свете!
Она почти выкрикнула последние слова, содрогаясь от долгого головокружительного оргазма. Склонившись над ней, Арман вынужден был признать поражение.
– Я хочу, чтобы мы попробовали, Женевьева, если только поклянешься никогда даже не пытаться увидеть мое лицо! Мне придется заказать себе маску – тонкую, из кожи ягненка. И у меня должна быть своя спальня с отдельной ванной, которой больше никто не будет пользоваться. И ты не станешь спать со мной в одной постели. Дай мне слово, Женевьева! Клянешься?
