Текст книги "Каменный ангел"

Автор книги: Маргарет Лоренс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Тем временем Дорис решает поддержать мужа:

– Правильно Марв говорит: доктор сказал, вам будет куда лучше…

– Хватит уже, – вдруг говорит Марвин. – Мама, не хочешь ехать, так и не надо.

– Нет, мне это нравится! – Дорис в ярости. – А стирать кто будет, скажи на милость? Ты, что ли?

– Я не знаю, что мне делать, черт возьми, – говорит Марвин. – Как меж двух огней.

«Два огня» звучит настолько нелепо по отношению к нам с Дорис, что я не могу сдержать смеха. Оскорбленная Дорис бросает на меня гневный взгляд. Затем, словно вспомнив, что по какой-то никому не известной причине со мной нужно обращаться хорошо, она убирает с лица эмоции и надевает маску бесстрастности.

– Нужно с кем-нибудь посоветоваться, вот что я думаю, – говорит она.

Посоветоваться в ее представлении можно только с одним человеком – ее священником. И вот я снова сижу на лужайке, на сей раз в лиловом шелковом платье, и веду беседы с мистером Троем.

К моему удивлению, он не юлит. Правда, в глаза он мне тоже не смотрит. Он смотрит куда-то ввысь, как будто наблюдая за птицами. Может, надеется, что с неба упадет оброненное ангелом перо, которое придаст ему смелости.

– Знаете, миссис Шипли, иногда нужно просто принять то, чего уже не изменишь, и тогда оказывается, что все не так страшно, как мы думали.

– Вам легко говорить.

– Да, это правда. – Его гладкое лицо становится красным, как гвоздики, которые дарят в День матери. – Но подумайте о своей невестке. Силы у нее уже не те. Она с радостью заботится о вас вот уже много лет…

А вот это откровенная ложь. С радостью, как же. Только сумасшедший может это делать с радостью. Дорис, конечно, умом не отличается, но она и не умалишенная. Эти слова уже почти слетают с моих губ. Но, открыв рот, я говорю совсем другое:

– Как мне оставить дом? Не хочу я уезжать из дома, расставаться со своими вещами.

– Конечно, это трудно, я понимаю, – говорит мистер Трой, хотя мне кажется, ничегошеньки он не понимает. – А вы пробовали просить Бога о помощи? Иногда молитва творит чудеса и дарует успокоение.

Он говорит это с искренним сочувствием, и я уже готова пообещать, что попробую. Но при этом понимаю, что это будет всего лишь дешевый обман.

– С молитвами у меня никогда не ладилось, мистер Трой. О чем бы я ни молилась, ни разу ничего не сбылось.

– Может быть, вы просили не о том.

– Как знать. Если Господь – это кроссворд или секретный код, который нужно разгадывать, то я, пожалуй, и пытаться не стану.

– Я хотел сказать, что молиться нужно о стойкости, – говорит он, – а не о том, чтоб сбывались наши желания.

– Ну, об этом я тоже молилась в свое время, ровно с тем же результатом. Признаюсь, мистер Трой, в церковь меня никогда особо не тянуло. Но когда случалась беда, я отчаянно молилась, как и все, хоть и не все в этом признаются, – на всякий случай, что ли. Только это никогда не помогало.

Должно быть, я повергла молоденького служителя Господня в глубокий шок. Я устала, у меня больше нет сил на подобные разговоры. Я откидываюсь на спинку кресла, смотрю в небо и начинаю играть в игру своего детства, угадывая, на что похожи облака, эти огромные пухлые привидения: вот это – на бегущую охотничью собаку, а то – на огромный, как звезда, цветок, лепестки которого оторвались от сердцевины и прямо на моих глазах уплывают прочь. Как же обидно будет уходить отсюда навсегда.

Даже если небеса существуют и их можно измерять локтями, как говорится в Откровении [8]8
  Откровение святого Иоанна Богослова, 21, 17.


[Закрыть], что же это получается за безвкусица – все эти золотые улицы, да стены из топаза, да ворота из жемчуга, – не город, а гигантская груда украшений. Пускай эти небеса в блестках оставит себе Иоанн Богослов или пусть поделится ими с мистером Троем, мне не жалко, и будут они коротать там вечность, ощупывая драгоценности и восторженно рассказывая друг другу, каких денег они стоят.

– Вы не верите, – вежливо и серьезно интересуется мистер Трой, – в бесконечное милосердие Господа?

– Во что? – Я с трудом улавливаю ход его мысли, и, смущенный, он повторяет свои слова.

– Бесконечное милосердие Господа – вы же верите в него?

Я выпаливаю ответ, даже не задумываясь:

– Ну и в чем это Его милосердие?

Мы смотрим друг на друга, мистер Трой и я, и между нами огромная пропасть.

– Что же такого у вас случилось, что вы так говорите? – спрашивает он.

Опять он сует нос не в свое дело – что ему от меня надо? Я выдохлась. Нет сил с ним тягаться.

– У меня был сын, – говорю я, – и я его потеряла.

– Все равно вы не одна, – говорит мистер Трой.

– Вот тут вы ошибаетесь, – отвечаю я.

Пат. Единственный выход – вежливость. Что бы мы делали без этих заезженных фраз, помогающих выпутаться из любого положения?

– Что ж, будем надеяться, что все сложится хорошо, – машинально говорит мистер Трой и встает, – что вы определитесь…

– Да-да. Спасибо за заботу.

Дорис появляется, когда он уже ушел.

– Хорошо поговорили?

– Да, вполне. Я, пожалуй, посижу здесь на солнышке до ужина, если ты не против.

– Конечно. Поговорим попозже, когда Марв приедет.

И все начнется сначала. Неужели нельзя хоть на один день забыть об этом? Получается, нет – тема к нам прикипела. Мы уже не можем не говорить об этом, как не можем не расчесывать место комариного укуса. Они не сдадутся, но даже если б они и уступили, что тогда? Я уже сомневаюсь, действительно ли так хочу остаться здесь. Дом – да, я хочу в нем остаться, но только без них. А одна я не справлюсь. Все слишком сложно, электрическая плита, телефон, и столько всего упомнить: когда приходит молочник, когда булочник, когда собирают мусор. Вот бы жить в таком месте, где все просто, где нет суеты и суматохи. Но где оно, это место?

Я не хотела говорить мистеру Трою про Джона. Он заманил меня в ловушку. К чести Марвина, все эти годы он почти никогда ни слова не говорил о Джоне.

Когда настала пора Джону появиться на свет, я ничуть не боялась. В этот раз я точно знала, что не умру. Брэм уехал чинить забор у болота. Нечасто судьба делает такие подарки. Я сама запрягла лошадь, села в телегу и поехала в город. Осень только начиналась, дубовые листья уже были в коричневую крапинку, кленовые – ни на что не похожего прозрачно-желтого цвета с зелеными пятнами, листья ягодных кустарников – ярко-красные, а покрытые пыльцой листья золотарника блестели, словно кто-то рассыпал монеты вдоль нашей дороги с глубокими рытвинами – следами от колес, когда-то пробиравшихся по грязи после дождя. Я могла ехать и ехать, настолько спокойно и легко мне было, оттого что никто не выводит меня из себя.

– Вот ведь героиня-то нашлась! – сказала медсестра. – А ну как родила бы в дороге?

Спокойная, как дородная мадонна, я лишь мрачно улыбнулась, и плевать мне было, считает ли она меня слишком смелой или полоумной. По мне, так лучше сорок раз родить на обочине дороги, чем мучиться вопросом, чем Брэм ошарашит эту молодую девушку, такую чопорную и непорочную.

Роды были легкими, схватки продолжались не больше шести часов, и никаких швов. Ребенка помыли, взвесили и принесли мне. Я сразу прониклась к нему чувством, что немало меня удивило. Но перед ним и правда невозможно было устоять. Он всегда так живо всем интересовался, всегда с широко открытыми глазами. Такой смешной. Совсем еще кроха, а уже такой бойкий. У него была довольно густая копна черных волос. Черные, как у меня, подумала я, напрочь забыв о том, что Брэм тоже черноволосый.

Когда ему был годик или около того и он уже вовсю бегал, ему не с кем оказалось играть – у ближайших соседей детей не было. Время от времени дочери Брэма привозили к нам своих чад, но Джона они не особо интересовали. Пучеглазые, бестолковые, они все время ныли и ходили с приспущенными штанами и сопливыми носами.

Джон никогда не был широк в кости, как Марвин, но и хилым его нельзя было назвать. Порой я так и ждала, что он погибнет от какой-нибудь болезни, но причиной моих опасений было отнюдь не его слабое здоровье – просто я слишком сильно его любила и не могла поверить, что ему дозволено будет остаться. Стройный мальчик, худощавый, но жилистый, он везде бегал – ходьба казалась для него слишком медленным способом передвижения.

Я научила его играть в магазин, приспособив для этого семена подсолнечника, гроздья кленовых семян с крылышками и серые шляпки от желудей. К первому классу он легко считал до ста и знал все буквы.

– Жаль мне, – говорила я ему, – жаль, что твой дед тебя не увидел, он ведь мечтал о таком мальчике. Что ж, не беда. У тебя нет его денег, зато есть его хватка. Когда он приехал сюда из Шотландии, совсем еще мальчишкой, у него не было ни гроша. Он работал в магазине в Онтарио, а потом скопил денег и открыл здесь свое дело. Сам он поплыл покорять Запад на колесном пароходе, а вещи отправил из Виннипега в Манаваку на быках. Тот еще скряга был, зато в люди выбился. Хочешь добиться успеха – работай больше других, вот что он говорил, а если ничего не получается, на себя пеняй.

Джон в это время считал, сколько семечек он положил в чашку, и, казалось, не обращал внимания на мои рассказы. Зато их слушал появившийся в дверях кухни Марвин, широкоплечий шестнадцатилетний парень.

– По-твоему, мы здесь мало работаем? – спросил он.

– Суди сам: с утра твой отец повез в город дрова. Теперь весь день проведет с Чарли Бином или в пивнушке.

– Я не только об нем.

– Ну, ты-то, конечно, работаешь.

– Вот именно, – сказал Марвин, – вот именно.

– Сегодня ты уж больно рано начал, Марв, – встрял Джон, – и я знаю почему. Работать ты пошел, как домой вернулся, а я заметил, сколько было время. Пять часов. У меня ж теперь старый будильник в комнате. Я не спал. Я тебя видал.

– Заткнись, – сказал Марвин. – Чего ты вообще лезешь?

Я терпеть не могла, когда они пререкались. У меня от этого болела голова. Марвин был намного старше. Мне не нравилось, что он придирается к Джону. Правда, и Джон был не ангел, чего уж там. Но порой у меня не было сил с ними спорить.

– Видел, – сказала я Джону. – А не видал.

Когда Джону исполнилось шесть лет, я подарила ему семейную брошь для пледа. Она была из чистого серебра; за годы, пока ей не пользовались, она совсем почернела, но я ее тщательно почистила, прежде чем дарить.

– Твой дед получил это, когда умер его отец. Твой прадедушка, сэр Дэниел Карри. Титул он унес с собой в могилу, он ведь не был бароном. Когда я была маленькая, у нас в гостиной висел его портрет маслом. Интересно, где сейчас та картина? У него были бакенбарды и узорчатый жилет. Храни эту брошь, слышишь? Это не игрушка. Карри – потомки Макдональдов, из клана Кланранальда Макдональда. Вот, посмотри, на броши их герб – замок с тремя башнями и рука с мечом. Их девиз – «Брось вызов, кто дерзнет». Они были горцами. Твой дед родился в горах Северной Шотландии. Он мне рассказывал, как в детстве, еще до того, как они переехали в Глазго, он просыпался летом рано утром и слушал, как волынщики встречают рассвет. Мне всегда хотелось тоже их послушать.

Джон сунул брошь в карман и забыл. Наверное, с подарком я поторопилась.

Однажды я услышала, как он спрашивает отца, где тот родился. Брэм в тот момент мылся, и ответ прозвучал нечетко, затерявшись в серой бороде и таком же сером полотенце.

– В хлеву. Я думал, тебе уж рассказали эту историю. Я да Христос. Скажи, Агарь?

– По-твоему, это смешно?

– Еще как, – сказал он. – Со смеху помрешь.

Брэм всегда чувствовал себя легко с Марвином, но с Джоном они были слишком разные. Зачастую он бывал с младшим сыном нетерпелив, и даже его доброта по отношению к нему граничила с жестокостью. Однажды я пошла за Джоном на пасеку и видела, как Брэм извлек соты, отрезал от них целый кусок и протянул Джону, а ребенок, побледнев от страха и боясь ослушаться, открыл рот и стоял как вкопанный, пока щедрый отец запихивал в него сладкий мед на стальном ноже, каким в иное время разделывал свиные туши. Я стояла не шевелясь и боялась заговорить, как будто они лунатики и могут упасть, испугавшись моего голоса. Брэм вынимал лезвие изо рта Джона так медленно, что мне казалось, будто его вынимают из моей собственной плоти, а когда я заорала на Брэма, тот обернулся, держа в руках нож, с которого, словно кровь, все еще капал мед, и на его бородатом лице появилась шутовская ухмылка.

Каждый день Джон задавал тысячи вопросов. Чем спрашивать Брэма, уж лучше было приберечь дыхание для того, чтобы дуть на горячую кашу: он все равно никогда ничего не читал, кроме каталогов магазинов «Итон» и «Хадсонс Бэй». Я еще худо-бедно поддерживала эрудицию. Тетушка Долли, благослови ее Господь, посылала мне журналы даже после того, как после смерти отца вернулась в Онтарио к сестре. Один из них, «Этюд», был посвящен музыке. В отличие от нее, я не играла на пианино, но мне так нравилось смотреть на тоненьких барышень, исполняющих в концертных залах Шопена, – если верить фотографиям, эти барышни все же где-то существовали. Я порылась в своем черном чемодане, достала оттуда школьные книги и внимательно их перечитала, но это не сильно помогло. Для поэзии Джон был слишком мал, да и стихи были все больше женские. Собранные когда-то произведения Браунинга я выкинула, ибо после школы мне больше по душе была его жена с ее «Сонетами с португальского» – именно эту книжку я и нашла в чемодане, и на ее страницах дурочка с моим именем когда-то писала фиолетовыми чернилами примечания вроде «NB! страсть» или «женская доля».

Своих денег у меня не было, но я придумала, как их достать. На самом деле, как ни больно это признавать, научила меня не кто-нибудь, а Джесс, дочь Брэма. У нее появились новые туфли с несуразными медными застежками, и, когда я спросила ее, на какие шиши она их купила, она ответила: «С яиц, конечно, только не говори мне, что ты этим не занимаешься!» Единственная возможность для фермерских жен обрести хоть какую-то независимость от мужей – это продажа яиц, это знали все, кроме меня. Я тогда фыркнула и сделала вид, что такое занятие ниже моего достоинства, ибо эта Джесси была крайне неряшливым созданием, даже не верилось, что она сводная сестра моих сыновей. Но где еще мне было достать наличных? Я стала делать, как все; Брэм ни разу не сказал об этом ни слова, и я так и не узнала, догадывался он или нет. Как бы то ни было, я считала, что заслужила эту мелочь – ведь за птицей ухаживала я. Мерзкие создания – как же я ненавидела их беготню и кудахтанье. Поначалу я даже не могла заставить себя к ним прикоснуться, настолько противны мне были их грязные перья и истеричное хлопанье крыльями. Со временем я даже научилась сворачивать им шеи когда надо, но они по-прежнему вызывали во мне отвращение, в живом виде или мертвом, и если я ощипывала и готовила курицу, то есть ее уже не могла. Я бы скорее съела крысиное мясо.

Я купила граммофон с огромным черным раструбом и ручкой, которую надо было беспрестанно крутить, а к нему пластинки. «Аве Мария», «Триумфальный марш» из «Аиды», «В монастырском саду» [9]9
  Песня английского композитора Альберта Кетельби (1875-1959).


[Закрыть]. В каталогах значилась и Пятая симфония Бетховена, но она была слишком дорогая. Я никогда не проигрывала пластинки вечером, когда Брэм и Марвин были дома. Только днем.

Джон не выказывал особого интереса к музыке. В некотором смысле этот ребенок рос как трава в поле. Порой он выдавал такие ругательства, что уши вяли, и я знала, где он набирался таких слов. Когда он пошел в школу, учительница посылала мне записки (по почте, Джону она не доверяла), в которых сообщала о его драках, и я ругала сына на чем свет стоит, но толку от этого все равно не было. Учителя тоже хороши: глупо требовать невозможного, мальчишки ведь не могут без драк. Вряд ли он дрался больше других. Но больше меня заботили его друзья. У него был талант собирать вокруг себя весьма подозрительные компании, а когда я спрашивала, почему он не водится с сыновьями Генри Перла или другими мало-мальски приличными ребятами, он лишь пожимал плечами и молчал.

Однажды я собирала ягоды ирги близ эстакадного моста и увидела его с Тоннэрами. Это были французы-полукровки, отпрыски того самого Жюля, который когда-то дружил с Мэттом, и ни малейшего доверия они во мне не вызывали. Они жили всем скопом в какой-то лачуге – Джон все твердил, что дома у них очень даже чисто, но у меня были в этом серьезные сомнения. Это были высокие парни со странным акцентом и резким смехом. Эстакада находилась как раз в том месте, где железнодорожные пути пересекали речку Вачакву примерно в миле от города. Мальчишки брали друг друга на слабо́: кто пройдет по мосту. Между балками были большие пролеты, так что идти приходилось по тонким стальным рельсам, балансируя, как на канате. Зря, конечно, я закричала на Джона. Он мог упасть – сквозь мост он бы не пролетел, но ногу сломать мог, если б она застряла между балок.

От моего окрика он было потерял равновесие, и, в ужасе от содеянного, я стояла в кустах под мостом и смотрела на него снизу вверх, не дыша. Лишь когда он снова выпрямил спину, я смогла выдохнуть. Трое Тоннэров загоготали.

– Черт! – вскрикнул Джон. – Ты соображаешь, что делаешь? Чуть не улетел башкой вниз.

– Слезай, – сказала я. – Слезай оттуда сию же секунду.

– Все нормально, – мрачно сказал он. – Черт возьми, все нормально.

– Слезай. Слышишь?

Тоннэры уже прошли по мосту и теперь развалились на дамбе, бросая в речку камешки и искоса поглядывая на Джона. Я понимала, что сглупила, но не могла пойти на попятную.

– А если бы поезд? – требовала я ответа.

– Нет тут никаких поездов раньше пятнадцати минут седьмого, – ответил он, – а до этого времени еще целый час.

– Все равно, – сказала я. – Все равно это опасно.

– Черт с тобой… – сказал Джон. – Ладно, проехали.

И он побрел домой, не оборачиваясь и игнорируя косые взгляды Тоннэров на том конце моста. На меня он тоже не посмотрел. Прошел мимо и зашагал прочь. Лицо у него сделалось злое, но мне показалось, что к злости примешалось облегчение. Ходил ли он туда когда-либо еще или нет, Джон не говорил. Общался ли он после этого с Тоннэрами, я тоже не знаю.

Когда пришла война – Первая мировая, конечно, – семнадцатилетний Марвин пошел в армию. Полагаю, он прибавил себе года. Я не пыталась его отговаривать – есть же, в конце концов, такое понятие, как долг, да и старший сын Генри Перла, и Вернон, сын Джесс, и оба сына Глэдис уже ушли на фронт. Я думала, Брэм поднимет шум и не пустит Марвина, учитывая, сколько работы тот тащил на себе, но ничего подобного не случилось.

– Не пропадет и без нас, – сказал Брэм.

Ни слова о долге, стране и прочих высоких понятиях, нет, это не про Брэма. «Не пропадет и без нас» – и точка.

Лишь когда Марвин пришел прощаться, я вдруг поняла, как он еще юн, такой нескладный парень с загоревшей шеей, как у всех, кто живет на ферме. Я не знала, что говорить. Хотела умолять его беречь себя и быть осторожным, как обычно предостерегают детей от коварства бурана, тонкого льда или лошадиных копыт, надеясь, что эти жалкие слова чудесным образом отгонят несчастья. Мне вдруг захотелось крепко его обнять и, супротив разума и реальности, попросить его остаться. Но я не желала ставить в неловкое положение ни его, ни себя и боялась, как бы он не подумал, что я сошла с ума. Пока я колебалась, он сам заговорил.

– Похоже, я надолго, – сказал он. – Как вы тут, справитесь?

– Мы-то? – Смущение ушло, я снова могла мыслить практично. – Конечно, справимся, Марвин, что ж нам не справиться? Главное, чтоб у тебя все было хорошо, и не забывай писать. Давай, тебе пора, а то, пока до города доберешься, на поезд опоздаешь.

– Мама…

– Что? – Только тут я поняла, что с нетерпением и надеждой жду того, что он мне скажет, чтобы наконец узнать своего сына.

Но Марвин всегда думал медленно. Слова не приходили ему в голову по первому требованию, и нужный момент мы оба упустили. Он повернулся и взялся за дверную ручку.

– Ну, пока, – сказал он. – До скорого.

Он посылал открытки из Франции, в каждой лишь несколько слов. Он участвовал в битве под Вими-Рижем и уцелел. Но в Манаваку так и не вернулся. Когда война закончилась, Марвин обосновался на побережье, где работал, кажется, лесорубом, а затем портовым рабочим или кем-то еще. Письма от него приходили раз в месяц, и каждый раз в них было полно ошибок.

Все эти годы Брэм и Марвин всегда держались друг друга. Можно было подумать, что после отъезда Марвина Брэм станет больше внимания уделять Джону. Ничего подобного. Джону было тогда всего семь лет, он был слишком мал, чтобы его помощь по хозяйству ощущалась, и Брэм от этого злился, ведь Марвин очень много работал. Зимой Брэм иногда отвозил Джона в школу в санях с верхом, где тот мог укрыться от сорокаградусного мороза и доехать до школы в относительном тепле, а не отморозить себе лицо, скача верхом на собственном коне Пиброке. Сам Джон всегда твердил, что мороз несилен и сани ему не нужны, чем раздражал Брэма – тот не хотел упускать случая провести день в городе, обмениваясь с Чарли Бином байками или просто болтая о том о сем и вдыхая навозные пары в конюшне Доэрти.

Брэм носил пальто, которое мне отдала вдова Мэтта: я хотела ушить его для Марвина, но руки так и не дошли. Мой брат Мэтт был худощавым мужчиной с покатыми плечами, и на крупном Брэме пальто даже не застегивалось. Карманы были вечно набиты всякой всячиной: складной ножик, которым он подрезал ногти, табак «Булл Дарэм», завернутый в желтую клеенку, трубка, обрывки бечевки, мешочек липких мятных леденцов, окаймленных ворсинками и пылью. Носовых платков там конечно же никогда не водилось. Их у него был полный ящик – мои подарки на Рождество, и я пришла к выводу, что он, видимо, хочет взять их с собой в могилу, как древний вождь, чтобы на небесах ему не пришлось сморкаться при помощи пальцев. Брэм носил серую шапку из толстого войлока, и, когда уши у нее были опущены, войлок сливался с бородой. Он пыхтел и сопел, как огромный серый морж. В холодную погоду он всегда сквернословил. Так они и уезжали, не разговаривая и даже не глядя друг на друга.

Однажды, когда они вернулись вечером, а Брэм был еще в конюшне, Джон подошел ко мне с разговором: начал он неуверенно, будто сомневаясь, говорить или нет, а потом его прорвало:

– Хочешь посмеяться? Знаешь, как его дети называют? Хрен Срипли. Вот как.

Пристально посмотрев на него, я в очередной раз задалась вопросом, чего же он натерпелся.

– Здорово придумали, да?

И он заплакал. Я попыталась его обнять, но он вырвался, побежал наверх и закрылся у себя в комнате.

Яйца всегда разносил Марвин. Большую часть мы сдавали на манавакскую маслобойню, но горожанам продавать было выгоднее. Когда Марвин уехал, одно время этим занимался Брэм, что лишало меня возможности урвать себе хоть пару несчастных монет. Следовало брать это дело в свои руки. В тот субботний вечер мы с Джоном пошли разносить яйца, пока Брэм уехал за продуктами. Стоял лютый январский мороз. Мы постучались в чью-то заднюю дверь. Я валилась с ног от усталости и даже не думала о том, чей это дом, мечтая лишь побыстрее избавиться от десятка маленьких корзин и пойти домой спать.

Дверь открыла девочка примерно того же возраста, что и Джон. Она была вся разодета – кто-то явно постарался нарядить ее как куклу. Светлые волосы с аккуратно завитыми кудряшками украшены синим атласным бантом, белое крепдешиновое платье подвязано голубым пояском. Из-за ее спины так и струилось из кухни тепло, и мне удалось разглядеть настенные шкафчики и светло-желтый холодильник с зеленым орнаментом. Она посмотрела на Джона, на меня, на корзину у меня в руках. Затем без всякой видимой причины захихикала.

– Привет, Джон, – сказала она.

Отвернувшись, она провизжала:

– Мама! Пришла продавщица яиц!

Продавщица яиц. Я не смотрела на Джона, как и он на меня. Кажется, мы оба смотрели невидящим взором на свет из кухни, как растерянные мотыльки.

Появилась мама девочки; это была Лотти.

Я не помню, сколько она мне заплатила и что мы друг другу говорили. Помню только ее глаза, в которых отражался желтый свет, помню, как бережно она взяла корзину, будто лежащие в ней хрупкие шарики были сокровищем, которое она боялась повредить. А потом мы ушли.

– Кем сейчас работает Телфорд Симмонс? – пришлось мне спросить.

– Банком управляет, – ответил Джон, и голос его был холоден, как воздух в тот вечер. – Я думал, уже все об этом знают.

– А ведь был такой домашний мальчик, – я не хотела говорить ни слова, но речь словно сама полилась из меня, – и умом-то особым не отличался. Взлетел он, я бы сказала, скорее за счет везения, а не потому, что такой правильный.

Затем произошло то, о чем и по сей день я не могу перестать думать.

– Заткнись, а? – вскричал Джон. – Неужели так трудно просто закрыть рот?

В городе тогда только открыли комнату отдыха. Я никогда туда не заходила, не имея ни малейшего желания посещать места общего пользования. В тот вечер, однако, я попросила Джона высадить меня там. Это была комната со стенами, обшитыми коричневыми панелями, и шестью стульями с прямыми спинками, за которыми находились две туалетные кабинки. Там никого не было. Прежде чем войти, я в этом убедилась. Там я нашла то, что искала, – зеркало. Долго стояла я перед ним и смотрела на свое отражение, поражаясь тому, как сильно человек может измениться, даже не заметив этого. Мы меняемся постепенно.

Я увидела себя в черном мужском пальто с плеча Марвина. Оно было слишком велико Джону и безнадежно мало Брэму. Носить пальто можно было еще долго, вот я и взяла его. Спереди оно еле застегивалось, так как я поправилась в бедрах, да и живот мой после Джона не стал снова плоским, как раньше. Шею я обмотала вязаным пушистым шарфом голубого цвета, подарком на Рождество от дочери Брэма Глэдис. Коричневый шотландский берет я натянула на уши, чтобы они не отмерзли. Прямые седые волосы. Я всегда стриглась сама. Смуглое лицо с грубой кожей, не мое лицо. Только глаза остались теми же – они пристально вглядывались в лживое стекло, как будто желая проникнуть внутрь и разглядеть где-то в неведомой дали более правдивое изображение.

Я вышла на тротуар Главной улицы и присоединилась к субботней толпе, скрипя ботинками в галошах по плотному снегу. Между повозок и саней с трудом двигались несколько автомобилей, гордые водители сидели высоко, нажимая на клаксоны, так что машины издавали неприлично громкие звуки, словно мальчишки с дудками на детском празднике.

«Универмаг Карри». Вывеска осталась той же – новый владелец, выкупивший магазин у города, решил не менять названия, чтобы не растерять покупателей. Бог знает сколько лет я не была внутри, но ноги сами понесли меня туда, а в голове билась одна мысль – нужно купить приличную одежду, вещи, в которых я стану похожа на человека. Денег у меня не было, но я подумала, что дочери основателя магазина один раз можно продать товар в долг. Раньше мне брать в долг не приходилось.

Как и во времена отца, ближе ко входу располагались прилавки с продуктами: я увидела бочки с сушеными яблоками и абрикосами, сморщенными и обезвоженными, кадки с изюмом и крупным тростниковым сахаром, огромные колеса оранжевого сыра, стеклянный шкафчик с пончиками, шоколадными эклерами и домашним хлебом и открытые деревянные ящики, заполненные фабричными булочками, твердыми, как камень, имбирными печеньями и печеньями с изюмом, которые мы называли «прибитыми мухами». В глубине магазина продавали ткани в рулонах, а на вешалках грустно висела готовая женская и детская одежда.

Директор поприветствовал меня со всей учтивостью, затем выслушал, покивал, прокашлялся и отвел взгляд. К середине моей вымученной речи стало ясно, что вышла у меня мольба, а не сухая просьба, которую я задумывала. Тем не менее я бы продолжила, даже невзирая на это, но нас прервали.

Молодой человек извинился и поспешил удалиться. Я ждала его у прилавка, почти спрятавшись за горой из рулонов ткани. Сквозь монотонное жужжание, в которое слились все доносившиеся до меня звуки, я вдруг расслышала голос Брэма.

– Я даром не прошу. Нечего со мной разговаривать в таком тоне. Всего-то лишь попросил черствых булок, черт вас подери. Свежих бы купил, но не по этим же вашим грабительским ценам.

Затем приглушенный голос продавца, обращающегося к директору:

– На самом деле, мистер Купер, ему нужен лимонный экстракт. Если вы помните, констебль нам советовал больше его не продавать. На улице ждет Чарли Бин, я видел. Они потом продают его втридорога индейцам, те его пьют.

От смущения директор почти лишился дара речи.

– Хорошо, хорошо, дайте ему булок и бутылку экстракта, ради Бога. Не можем же мы отказаться продавать товар. Но больше экстракт не делайте, от греха подальше. О Господи, что ж за напасть такая…

Он не знал, как ему вернуться ко мне и что говорить. Я избавила его от мучений. В тот миг меня уже ничего не волновало, ибо я наконец знала, что делать, и знание принесло мне облегчение. Я вышла из своего укрытия и прошла по центральному проходу в своих галошах – медленной, но твердой походкой, с высоко поднятой головой, не глядя ни на кого. Поравнявшись с Брэмом, я отметила для себя, как сильно он постарел. При виде меня он открыл рот, и в глаза мне, помню, бросился коричневый налет на его передних зубах.

Мы вышли из магазина вместе, спустились с крыльца и прошествовали мимо морщинистого Чарли Бина, зевавшего и дрожавшего от холода на своем посту у входа. В последний раз в жизни мы с Брэмптоном Шипли шли куда-то вместе.

Любое начинание возможно лишь тогда, когда окажется необходимостью, и тогда вдруг становится ясно, как провести его в жизнь, и привередничать по поводу средств уже не приходится. У меня были серьги с опалом, доставшиеся мне от матери, да еще светильники из чистого серебра и посуда из лиможского фарфора – столовый набор на двенадцать персон, с блюдами и супницами, с нежным розовато-сиреневым рисунком и золотыми каемками. Попользоваться ею мне так и не довелось. Даже в Рождество мне казалось, что Брэм и его дочери с их бессловесными мужьями и сопливыми детьми такой посуды недостойны.

Как часто мы слышим о том, как, продавая фамильные ценности, люди страдают от позора. Я смотрела на это совсем по-другому. В тот день Лотти конечно же нарядилась в свою лучшую одежду – розовато-кремовое шифоновое платье, – но я была к этому готова. На мне было платье из черного шелка – я купила его к похоронам отца, на которые не пошла, ибо накануне узнала об условиях завещания и, возмущенная до глубины души, решила, что ноги моей на похоронах не будет. В заваленной подушечками гостиной с кружевными салфеточками, светло-вишневым плюшевым диваном и заставленным всевозможными безделушками шкафчиком даже и в этом платье я уступала Лотти в элегантности. Но мне уже было все равно. Я думала лишь о том, что она должна благодарить судьбу за такую удачу: приобрести вещи Карри по весьма выгодной цене. Мы выпили чаю как две давние подружки. Чашки были из низкопробного фарфора, какие продают за полдоллара штука.