Текст книги "Стороны света (СИ)"
Автор книги: Мара Вересень
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 6 страниц)
Стороны света
1
Более десяти лет назад. Провинция Кор-Нуэль.
Трактир в Крошене выделялся между соседних домов, будто здание только-только выстроили или основательно отремотировали. Вон и рабочие еще на сверкающей новенькое черепицей крыше снуют, убирая лестницы и веревки. Хозяин ходил по двору, задрав голову и дернулся, когда Альвине, оставив магмобиль за воротами подошел и спросил поесть и, может, комнату. На счет последнего он сомневался. Вечер еще не наступил, можно бы и дальше проехать. Запаса батареи должно было хватить до Нункора впритык. На карте значилась магзаправка, но провинция такое дело, что наличие пиктограммы на карте не означало наличие самой магзаправки или наличие в оной того, чем можно заправить.
Поесть нашлось. И комната, но Альвине еще думал. Внутри трактир пах свежим деревом и немного лаком, новенькая лестница на второй этаж будто светилась, на столах и стойке еще ничья рука не обозначила своего присутствия похабно скомбинированными рунами. Хозяин прохаживался гусем. Трактирная подавальщица, выложив на стойку, как на прилавок, богатый бюст обещала взглядом то, о чем пишут на столах похабно скомбинированными рунами. Альвине проявил уважение к стараниям и полюбовался. Форма была хороша, а размеры слегка пугали. Зато он перестал сомневаться насчет комнаты. Решил, что дальше поедет, после того как поест.
Обед вышел неплохим. Альвине был единственным посетителем. Откуда при такой необремененности клиентами у хозяина нашлись средства на ремонт, Эфарель и так знал. Митика. Ее ограничитель подал сигнал и замолк. Арен-Тан будто даже и не удивился. Попросил посмотреть, раз уж агенту Валару не сидится спокойно.
– Некроманты гуляли, – поделился трактирщик, хотя Альвине не спрашивал. – И за порушенное возместили и за моральный ущерб добавили. В тот же день на счет упало.
У Эфареля было хорошее воображение, поэтому он живо представил, как тут все «падало», когда «гуляли». Потянулся – звездная тьма мерцала бликами эхо-следа. Дразнила сумеречным светом. Сердце мое…Этоттоже был. Раздражал одним своим присутствием, но поделать с положением вещей Альвине ничего не мог. Слишком сильная связь. Две слишком сильных связи и он – между, как нейтральная полоса.
В Фалмари все могло сложиться, как он планировал, но Халатир погиб и ничего не оставалось, как совершить обряд раньше положенного и позвонить Холину. Призвать тьму, чтобы защитить его теплый свет. У Холина было больше полномочий, возможностей. И права тоже были.
Обидно, что пришлось отпустить ее с ним. Плохо, что не рядом. Арен-Тан и ему подобные лепят из нее клетку для чудовища, а она считает чудовищем себя и себя же теряет. Теряет свой свет. Ничего, у него много, ему не жаль, он поделится. И подождет. Он умеет. Они связаны крепче, чем думают Холин, Арен-Тан и она сама. Когда поймет… Если поймет… Рациональное «если» отзывалось паникой. Она тоже должна позвать. Но он – умеет, она – только учится, а метаморфозы корежат ее суть, складывая из осколков новые и новые варианты, поэтому он зовет непрерывно, чтобы она знала, что не одна, пусть и смотрит душой в другую сторону. Он просто будет рядом. Где-то. Всегда. Ведь она – его сердце, свет и тепло, огонек в коконе тьмы.
Магзаправка на дороге была. И даже заправить магаккумулятор там было можно. А заночевать уже пришлось. Альвине выбрал комнату с номером один, хотя по счету она была второй. Забавный казус: быть вторым номером 1 или быть первым со вторым номером? Один-один, магистр Марек Свер Холин. Ни мне ни вам. И мы оба не берем в расклад другого Холина. А он есть, пусть даже условно не-мертвый, для некроманта его уровня это почти равно существованию. И он, как и мы – не отступится.
Три-четыре. Септаккорд.
Арен-Тан любит играть, только партия не его. Чья?
Мы будто сферы на доске.
Опасно, опасно, сердце мое, я бесконечно тревожусь. Я дохнуть боюсь, чтоб своим дыханием не столкнуть тебя с края, на котором ты застыла. Самое мерзкое в данной ситуации, что именно ты должна решить – куда, кем и с кем.
В комнате пахло страхом и отчаянием, болью, нежностью.
Столько эмоций… Зря он сюда вошел.
Прятаться было поздно.
– Это… ничего не значит… – шептал Альвине, вцепившись пальцами в край постели, на которую сел, чувствуя на коже быстрые горячие поцелуи, предназначенные не ему и не им полученные. – Это просто ветер, ветер в ладонях.
Встал, выдернув себя из власти морока замерших на пике эмоций и новое:
– Холин? Что… что с ней?
– Ходит во сне, говорит во сне, во сне выходит за порог. Как по-твоему, что с ней?
– Это не похоже на сон.
– А я и не говорил, что это похоже на сон. Дан не лезь, мешаешь, я и так почти ничего не слышу.
– Мар, разбуди ее…
– Сказал же…
– Буди ее! Она на «поводке»!
Его впечатало в стену, впритирку к виску, завибрировав, понеслось, вонзилось. Дрожь эхом отдалась в голове, зубы мерзко заныли…
Еще оно пиковое состояние. Она прямо тут стояла, в одной простыне и тряслась от запредельного ужаса, что едва не убила своего Холина.
На поводке… Ясен? Холины знают много мерзких вещей. Другое время – он был молод, другая искра – ее звали Эленар, другой поводок – он был не в силах помочь, только подсказал, как защитить.
Альвине отклеился от стены. Вмятина от удара. Глубокая. Провел пальцем – обожгло голосом мертвой силы. Этот поводок был слаб, раз получилось оборвать связь ритуальным клинком.
Потерпи, свет мой, я скоро.
В бездну сон. Все равно не сможет заснуть.
Вздохнул, отгораживаясь ментальным щитом, поднял глаза в потолок – отчего-то формула «спокойствия» лучше ложилась в этом положении. На ободе люстры лежали две рубашки. Они страстно переплелись рукавами, презрев запреты и начхав на то, что у них разные пуговицы, воротнички и размеры.
Смотритель магзаправки охотно поделился сведениями, и подтвердил уже известное еще до прибытия в Крошен: недавние постояльцы – двое темных и вампир – направились в Нункор.
Ворота поселка оказались заперты и запечатаны обратным контуром.
– Троллий зад, – сказал Альвине, торча у магмобиля, и подумал, насколько эльфу уместно ругаться тролльим задом. Решил, что не уместнее, чем тьмой, и поругался еще и тьмой, для гармонии. Потрогал контур «щупом» анализатора, получил по пальцам. Снова ругнулся. Этим утром ругалось просто восхитительно. И раз уж он ругаться стал… Свет взвился спиралью, серой тенью мелькнул порог, грань обдала холодом и сиянием. Два шага – и запертые ворота поселка были уже за спиной. Барьер стоял только от перехода тьмой.
Служебная печать, браслетом обнимающая запястье, задергалась, намекая, что агент Валар исчерпал лимит на светлое воздействие вне категории. Тут же ожил магфон. Никогда не спящий, видимо, Арен-Тан вылил тонну негодования за манеру лезть в шиповник с голой жо… задом. Кто так настропалил обычно сдержанного инквизитора, Альвине уточнять не стал, оно ему надо? И так за превышение лимита получил сверху столько указаний, что «голой жо в шиповник» можно было бы счесть изысканным времяпрепровождением.
Но инструкции могут и подождать. Тщательно вычистив немного припылившийся костюм и пальто, Альвине поспешил поскорее увидеть и, по возможности, обнять колючее и родное.
2
– Солнышко! – не сдержался он, когда Митика выскочила наружу в каком-то жутком платье на голое тело и мелькая голыми же щиколотками.
Поймал, подбросил, снова поймал, прижал к себе, делясь теплом и радостью. Осознание и ощущение, что на ней под платьем нет ничего, было и сладким и горьким, и он прятал свои эмоции за дурашливой маской.
– Что на тебе за ужас! Ну ничего этим темным доверить нельзя. Сделали из моей мелиссе замарашку, одели в рогожку… Ты здорова, сердце мое? – спросил он, прекращая дурачится. Она кивнула. – А… Холин?
Он не хотел о нем спрашивать, но для нее это было важно. Она волновалась за своего Холина, а он, Альвине, волновался за нее. Хотя это было не просто. Черный мор не слишком избирателен. Но они в порядке. Оба.
– Откуда ты здесь взялся?
– Я в авангарде светлого воинства, – старательно рассмеялся Альвине. – Ветром принесло, попутным.
– А за рулем был вампир?
– Не угадала, но и без него не обошлось. Лодвейн связался с УМН, сообщил о подозрениях на черный мор. УМН дернуло инквизицию и целителей.
– Но при чем здесь ты?
– Инквизиция же, а я просто оказался ближе всех к месту событий… Ладно, сам полез. И потом, кому как не мне, представителю дивного народа и обладателю света? Кто, по-твоему, остановил черный мор после завершения последней из Смутных войн, когда количество носителей темного дара в королевстве уменьшилось на две трети?
– Инквизиция и светлые целители.
– Угу, конечно, а в Драгонии до сих пор в учебниках пишут, что это они уничтожили зачинщиков Смуты, – Эфарель покосился на храм и статую с вороном. Статуя Посланника притягивала, будто Альвине к ней ниткой привязали. Черное… белое… Разницы никакой, все храмы работают одинаково и одинаково выглядят. Но раз тянет, нужно зайти. Светлому в храм Изначальной Тьмы. Обхохочешься. А Холин с крылечка смотрит так будто уже пару раз зомбировал, упокоил и готовится сделать это еще разок в особо изощренной форме: разобрать и собрать обратно поэкзотичнее, вставив руки с ногами в не предназначенные природой места.
Свет души прятала руки в наброшенное на плечи пальто и счастливо сияла. Смотреть на этот свет было все так же сладко и так же горько.
– Зачем ты здесь на самом деле, тьен Эфар? Или лучше обращаться к тебе тиаро Валар?
– Ваша Изначальная речь все лучше, тьени, – шаркнул сапогом Альвине. – А если на самом деле, то тьен Эфар, тряс поджилками, что может потерять тебя навсегда, а агент Валар прибыл вот за этим, – Он приподнял мою руку запястьем вверх и очертил искаженную печать-ограничитель. – Можешь в двух словах, как это произошло?
– В двух – могу. Каскадный пик.
С Холином пришлось разговаривать. Так что в храм Альвине бежал как в укрытие. Вот уже где прописная язва. А тоже – сияет. Отражает ее свет, которым Альвине так щедро делится с ней, и сам же в ней отражается, в каждой ее грани, в каждом кусочке, осколке, сколе. Они оба там: он и Холин. Но Холина она слышит и зовет, а его – только слышит. Что нужно сделать чтобы и его стала звать? Оставить часть себя за гранью, как Холин оставил?
За всю свою жизнь Альвине не доводилось встречать существа упрямее, наглее и целеустремленнее. Он бесил и вызывал уважение. Он дорог Мике, а значит будет дорог и ему, потому что без этой темной сволочи она погаснет. И нужно думать, как его вытащить из бездны, куда он сам себя запинал. Запереть его темную суть в его темном теле, чтоб не думала ускользнуть. Была когда-то такая древняя казнь, когда к мертвому телу привязывали суть. Но Холин живой. Еще какое-то время будет. Значит будет время подумать.
Дверь храма поддалась, тьма воткнулась в суть иголками, но Альвине сбросил щиты и сразу стало легче. Не пытаться отгородиться – пропустить насквозь.
Алтарь из обсидиана, часть гигантской косы, поющий тьмой источник…
Я слышу, как ты звучишь…
Здесь кто-то был… Хоралом резонирующий с миром в той же тональности, что источник над алтарем. Кто?
Тень на троне за алтарем шевельнулась, полыхающий мрак осел, пропуская фигуру в плаще, шагнувшую сквозь обсидиан, будто каменной глыбы там не было.
– Дедушка Эльви?
Состояние, в котором пребывал Альвине, иначе как словом «офонарел» было не обозначить. Он встречал Голос раньше и дивился, что не может угадать, отчего этот древний кажется ему знакомым, а тут вдруг как озарение.
Действительный старейшина Фалмари и самый старый из долгоживущих Эста Эльве Фалмарэль подарил книжку и рассказывал скрипучим голосом жуткие сказки, от которых Альвине, будучи ребенком, по возвращении из «гостей» неделю спать не мог. Затмить такое впечатление было сложно, потому Альвине эту единственную встречу на всю жизнь запомнил. И тут вот.
– Это лишь его оболочка, поющий миру, – скрежетал мерзким голосом конструкт, скрытый спинкой трона, совершенно идентичный тому, что был в пещере в Фалмари-мар. – Тот, кого ты знал, сам просил меня освободить его суть от оков.
– Зачем ты призвал меня?
– Чтобы напомнить, – рука Голоса, увитая мириадами нитей, высунулась из широкого рукава, темный когтистый палец указал на «око».
– Я знаю, где мне надлежит быть, – заупрямился Альвине, ему и своих видений хватало, а «око» точно какую-то пакость подсунет. Темное же, хоть и такое же красное, как в храме Изначального Света. Глупо звучит.
– Уверен?
Если бы Голос не выглядел, как старейшина Эста Эльве, Альвине бы не поддался и не шагнул на рубиновый круг. И вновь увидел свой свет – золотую звезду в коконе мрака и всем сердцем ощутил, снова, что потеряет, когда обретет. Гадство. Он и не сомневался.
– Что ты принес Госпоже?
– Ты сам меня призвал, тебе и одарять.
– Я уже одарил, – механически скрипел конструкт, а на темном лице Голоса явно читалось ехидство, когтистая рука указывала на рубиновый круг «ока» мизинцем, большой палец был поджат.
– Мне нечего отдать.
– Всегда есть что отдать, последнее – ценнее всего.
– Я не понимаю.
– У тебя достаточно времени, чтобы понять. Сколько раз ты видел этот момент?
– Трижды. Сейчас – четвертый.
– Сколько золота во мраке ты встречал за свою жизнь?
– Троих. Третья обожгла мне душу, и я стал светом для нее.
– Можно быть светом для кого-то, но кто станет светом для тебя?
– У меня есть моя искра.
– Искра… Бусина… Такая же, но другая. Да и кто говорит о сейчас? Ты поспешил, голос мира. Вам отмерено так много, а ты торопишься жить, будто ты человек.
– Ты прав, кто бы ты ни был, всегда есть что отдать, а если не отдают – отнять. Но ты не жив и не понимаешь, чтобы любить – достаточно сердца. И огня. А от огня…
– Будет свет. И я ничего не отнял. Надежду нельзя отнять. У тебя достаточно времени, чтобы понять и это, Эллевиен тен’Фири.
– Кто ты?!Ответь!
Нити золотом и звездным светом хлынули с рук, освобождая суть из оболочки, фигура раздалась, возносясь под тонущий во мраке купол храма, коса выгибалась аркой врат, серая дорога над бездной лежала у ног.
Сначала Альвине почувствовал, как прогнулся мир от тяжести, натужно звеня струнами, а потом был взгляд.
Он устоял, припал на одно колено от придавившей мощи, но не упал и нашел в себе силы голову приподнять, как тут же придавило снова, до звона и тошноты.
–Это тебе и ответ, и наказание, чтоб знал, на кого Голос повышать, мальчишка, – колоколом звенело внутри и Альвине даже примерещился этот колокол, с сеткой сосудов-трещин на ледяном боку. А уж последнее сказанное, точно примерещилось. Не мог Пастырь живущих с такой досадой ворчать что-то вроде «привел на свою голову». Или мог?
3
Сейчас и один день
У Альвине Эфареля была некрасивая тайна. У всех эльфов, насколько бы хорошо они не выглядели, такое есть. Оно всегда разное, как не бывает одинаковых эльфов. Тьен Эфар боялся выглядеть некрасиво. С самого детства. Отец был маниакально пристрастен к внешней красоте и неумолимо прививал подобное мировоззрение сыну, а как всем известно, то что в вас усиленно вкладывают с самого детства, сложно преодолеть и перевоспитать будь вам тридцать, триста, или даже больше. Поэтому Альвине продолжал исправно посещать сеансы в специализированном медцентре, чтобы вернуть своему телу прежний вид. Который был дотогодня, когда дом Эфар и их исконная вотчина – Светлый лес – поглотила огненная бездна.
Все случилось ночью. Перед рассветом, когда мрак особенно густ и темен, а сон крепок. У тех, кто спит. Альвине не спал.
День, проведенный с семьей, лишил покоя. Необходимость находиться рядом с отцом сводила на нет все приятные минуты общения с сестрами и мачехой. Их он рад был видеть, с прочими ближними и дальними родственников хватило вежливости и толики приязни. Отец же опять намекал на порочащие наследника связи, настаивал прекращать уже играть с фиктивной помолвкой и совал планшет с магфото «достойных и перспективных». Всласть прошелся по недостаточно торжественному виду и тому, что Альвине явился к самому началу официальной части праздника, а не прибыл с двумя вагонами вещей как минимум за неделю.
Отец ждал, что старейшина Эркассэ, нынешний глава дома Эфар, назовет Альвине преемником при всех, законодательно и нерушимо закрепляя статус, но наследник Ветви и Копья письмом, как положено вежливому эльфу, а не по магфону, как раз за ту самую неделю до мероприятия попросил ана Эфар не делать этого. Разочарование и досада отца были не просто осязаемыми – прошлись катком. И вроде уже не дитя и давно перестал зависеть от него, однако, вместо того, чтобы видеть десятый сон, торчал на ветру на смотровой площадке самой высокой башни Эфар-мар, таращась в сторону зубчатого края ирийских гор.
Врата Ирия отсюда были похожи на ежа, запутавшегося в тумане, как в комке пряжи. Тонущая во мраке долина Тельпе с ее холмами и ложбинами, навевала мысли совсем о других холмах и ложбинах. У поцелуев, украденных в кабинете 2-го Восточного перед поездкой, имелась своя неоспоримая прелесть за одним исключением – хотелось еще. Альвине потянулся к шее, где пряталась под одеждой невидимая на коже струна с янтарной бусиной – оброненный подарок, один невероятный день вместе на набережной в Фалмари, который он обещал сохранить для своей искры. Прижал камешек пальцами, чуть поглаживая, представляя… разное. Улыбнулся сам себе и так и не выпуская янтарь из руки, грея бусину в ладони, снова посмотрел в сторону Ирия.
Случалось, хоть и очень редко, в краткий миг перед рассветом увидеть мираж – прозрачную, золотисто-розоватую в лучах новорожденного солнца башню с хрустальным колоколом на вершине, а если совсем уж повезет – услышать. Все дедушка Эльви с его страшными сказками… Альвине не слышал ни разу. Дотогодня. А когда воздух над горами заискрил от еще невидимого за пиками светила, тьену Эфар было уже не до тающего, как рисунок инея на стекле, миража и ударившего по струнам мира вибратто – в Светлый лес пришла огненная смерть. Песня рассвета превратилась в крик боли и ужаса.
Его спасло то, что он не спал, и то, что он был там, где был, в момент, когда погасший эоны лет назад и сравнявшись с поверхностью земли вулкан, в кратере которого находился Светлый лес, очнулся, будто мертвец, выдернутый из-за грани чьей-то злобной волей.
Вряд ли Альвине доведется снова увидеть что-либо настолько величественное, прекрасное и ужасающее, чем было ЭТО: столб пепла, пламени и раскаленных камней, ударивший вверх и окрасивший неуверенно розовеющее небо сначала в графитово-серый, а затем в кроваво-алый. Центральные башни Фиэлтелле брызнули слезами окон и вспыхнули подобно свечам, истаивая в потоке пламени, крайние, в том числе и та, где находился Альвине, накренились, раскрывшись, как лепестки астры, и медленно оседали, погружаясь в расплавленный хаос. Оглохший от грохота, он замер вместе с миром, а потом…
Помню, как кричал, и крик метался внутри и рвал меня на части, на куски, на ошметки…
Помню, как умолял, и слова разливались внутри меня озерами, дробились лужами, рассыпались каплями, оседали моросью…
Помню кипящий камень под лопатками, невыносимый гнет, влажное, липкое, острое, пронзающее...
Помню, как умирал, но мне не позволили.
Холодно…
Мне холодно…
Где?
– Зови, – сказал Халатир.
Призрак Фалмарэля привязался… Непонятно, когда. Просто Альвине приподнял голову, а он уже был, стоял спиной в строгом узком черном костюме, будто только с заседания в министерстве, и его долговязая фигура казалась еще тоньше и выше. Или все было потому, что Альвине лежал, а Халатир стоял, чуть мерцая в горячем воздухе? Туфли и края брюк тонули в пепле, белесом по верху и раскаленном там, в глубине. Длинный серебристый хвост водяной лентой стекал между лопаток. Торчали в стороны острые локти – Фалмари держал руки в карманах и любовался раскаленной бездной, полной лавы, будто соусник ягодным сиропом.
– Мне нечем, – Альвине лишь представлял, что говорит. Он сорвал голос. Оба голоса. Никогда не думал, что способен так кричать. Зверем выл и звал мать, которой не помнил, так было бо… стра… Так было. Теперь все.
–Этотголос нельзя сорвать. Это твоя суть. Пока ты существуешь – у тебя естьголос. Но длязвучаниянужен резонанс, а живое серебро, которого сейчас в тебе больше, чем обычной крови, и благодаря которому ты все еще относительно жив и относительно цел, этого резонанса тебя лишает. Призови по крови.
– Я не некромант.
– А это как раз не важно. Ты столько якшаешься с инквизиторами и до сих пор не понял, что свет и тьма – явления одного порядка, и все зависит лишь от угла зрения? »Цвет» силы не имеет значения, когда эта сила есть. Грань лежит между живым и не-живым, но и она достаточно проницаема. Все светлые и темные, и некромаги в том числе, оперируют видимым им спектром потока, не особенно интересуясь обратной стороной. Им даже в голову не приходит заглянуть на другую сторону зеркала или пойти по дороге в обратную сторону.
– Аха… В обратную сторону… Зовешь менятуда?
– Предлагаю пойти поперек. Твоя тьени хорошо умеет это делать.
– Она не моя. Я – ее, а она…
– Тогда зачем тебе то, что ты яро прячешь в руке, мальчишка?
Альвине посмотрел на уродливые, скрюченные, почти лишенные кожи и частично мышц пальцы: мизинец торчал в сторону, большой был согнут и прижат, под спекшейся и трескающейся коркой в центре ладони, застряв между пястных костей, краем проглядывала янтарная бусина, деформированная, вплавившаяся в плоть. Одинь день.
– Это искра моего света. Я должен ее беречь. Всех их должен был беречь, но сначала я был слишком мал, потом слишком нерешителен, потом слишком тороплив
– Последний раз как я видел вас вместе, ты довел ее до слез
– Исчезни, Халатир.
– Не хами, т’анэ, хотя бы из уважения к тому, что я лег вместо тебя на рунный круг этого оплевка хаоса. Но на сей раз он действовал масштабнее, всех Эфар одним щелчком, и, вот досада, опять промахнулся, – дрожащий в мареве призрак обернулся, улыбка была хищной, довольной, глаза, прежде прозрачно-голубые, сейчас то серебряные, как острый зеркальный срез, то черные, как его же изнанка, смеялись.
– Ты мертв. А у меня – предсмертный бред. Зачем бы тебе мне являться, раз мы не были близки при жизни, – представлял, что говорит, Альвине.
– Это было бы слишком просто, Эллевиен тен’Фири. Ты последний, в ком осталось живое серебро Изначального мира, а последний проклят помнить все и за всех. Призови по крови. И слушай. Тебязовут.
– Проваливай, ты мешаешь мне своей болтовней.
– Умирать?
– Слушать.
Альвине, кажется, моргнул, а когда открыл глаза, мертвый Фалмари, одинаково похожий и на себя, и на дедушку Эльви, и на Пастыря живущих, каким он видел его в нункорском храме Тьмы, пропал.
Помнить за всех…Все, это сколько?
Сколы, осколки…
Осколки раздробленной ключицы похрустывали, скреблись внутри. Левая рука – месиво, на чем держится, не понятно. Или на упрямстве. Как и он сам. Сам. Он сам. Сам пробил себе грудину, чтобы стравить воздух из закупоренного легкого, а потом выдирал забившие горло сгустки. Сам, одной рукой, правой, собрал голень. Корка, заменившая кожу, трескалась, сукровица и кровь текли. Пальцы соскальзывали, и он окунал их в пепел, чтобы не скользили, чтобы сохранить ногу, уложивэтомежду двух плоских оплавленных пластин. Чем они были? Оружием, украшением, безделушкой? Кем были они? Те, которых не стало? Тем же.
Призови по крови...Крови было много. Сразу. Она горела. Вокруг. На нем. Глушил боль – она мешала думать. Глушил мысли – они мешали слушать. Пока не остался только голос, что звал из темноты. Туда, куда он не мог войти. Но он пойдёт, потому что с эльфами всегда так. Они не могут закончить свой путь, когдатакзовут.
Я здесь, свет мой. Иду к тебе. Весь, сколько есть. Сколько осталось.
